Четырнадцать красных избушек

Ксения. Выполнить – выполнила, а перевыполнить – не успела. Руки от горя болят, я уж и плакать не могу, а только вылуплю глаза и гляжу, как мертвая рыба…

Хоз. Ксюша! Бедное грустное вещество, пойди сюда. Дай я тебя обниму и поглажу! (Ласкает Ксению.)

Ксения (прижимаясь к Хозу). Дедушка Иван, ты ученый, ты добрый, скажи – как мне жить теперь, помоги мне отстрадаться…

Хоз. Не плачь, Ксюшка! В детстве ты так же плакала над разбитым пузырьком, над потерянным синим лоскутом, – и горе твое было таким же печальным. Теперь ты плачешь о ребенке… Я тоже плакал когда-то, у меня было четыре официальных жены, все умерли. Они родили мне девятнадцать детей – юношей и девушек – ни одного не осталось на свете, даже их могил я не могу найти. Ни одного следа, где ступила теплая нога моего ребенка, я никогда не видел на земле…

Ксения. Не скучай, дедушка, я тоже скучаю. Бедный ты мой горюн!

Хоз. У вас есть аптека?

Ксения. Маленькая.

Хоз. Пойди принеси мне чего-нибудь химического – я проглочу.

Ксения. Сейчас притащу.

Хоз. Сбегай, девчонка.

Ксения уходит.

Хоз (зовет в окно). Филипп!

Голос Вершкова. Тебе чего, Иван Федорович?!

Хоз. Иди сюда.

Голос Вершкова. Сщас. Дай вытянусь – кости обломаю.

Хоз (роясь в делопроизводстве). Опасность отставания налицо. Уборка травы не закончена. Налог по мясопоставке не сдан, мешков на зимние запасы не хватает, две колхозницы вчерашний день рожать легли – в один день зачатье получили… Ну где я теперь мешочных штопальниц возьму, боже мой… Суенита, дыханье мое, ворочайся скорее в наши избушки, у тебя сердце бьется умнее моей головы. Я классового врага не вижу! А ведь это все его проделки!

Входит Филипп Вершков.

Вершков. Тебе чего?

Хоз. Вот что – отчего ты спишь помногу?

Вершков. У-y, едрена-зелена! Я думал: ты контра-человек! а ты – тоже вроде нас. Неужто за границей, кроме нас, никакого интереса у вас нету?

Хоз. Слушай, Филька, ты классовый враг!

Вершков. Я-то?.. Да можно сказать, что – так точно, а можно и нет! Можно сказать, это гнусная ложь, уловка и клевета на лучших людей. Как хочешь, Иван Федорович: и вперед, и назад, в общем – загадочно!

Хоз. Врешь, ты вредный! Я сквозь целое человечество всю судьбу вижу!

Вершков. Мало ли что ты видишь! Ведь – теоретически!

Хоз. Практически, гад! Я второй век живу, я проверил на событиях! Ты политику партии не любишь, ты здесь притворяешься, что за нас, а сам за Европу стоишь, за зажиточных!

Вершков. Ты… ты меня не распсиховывай, я заикаться начну, я в тебя… предметом воткну… Кто тебе стог-гигант сложил, десять ден в одни сутки включил?

Хоз. Ну это ты, Филипп Васильевич. Я тебе четыре трудодня записал.

Вершков. Четыре дня!.. Ты… ты психу нагоняешь в меня, я факты забываю! Ты негодованье во мне развиваешь, чертов пережиток!

Приходит Ксения.

Ксения. На море шум начался. Страшно сейчас плавать одному в воде…

Хоз. Дай порошок.

Ксения. Бери какие хочешь, все принесла. (Открывает перед Хозом ящик-аптеку.)

Хоз глотает три порошка по очереди.

Хоз. Запить даже нечем. Пора квас варить в колхозах.

Вершков. Жуй всухую.

Хоз. Не раздражай меня, ничтожный!

Вершков. Я тебе дам ничтожный! Ничтожные у нас знаешь где? А здесь одни многозначные!

Хоз. Не распсиховывайте меня! Уйдите прочь из правления!

Вершков. Забюрократился уже! Вот дай Суенита Ивановна из командировки приедет – я все расскажу.

Ксения. Я тоже не смолчу. У нас артельное хозяйство, и тон должен быть товарищеский. По непроверенным данным срамишь – фу, какое безобразие!

Вершков. Пойдем, Ксюша, от классово-чуждых. Нечего нам мировоззрение свое марать.

Оба уходят.

Хоз (счастливо). Живут себе эти божьи почти существа. Играют в различные шутки, а получается всемирная история… Скоро светать начнет – надо отчетность в райзо готовить. (Занимается.)

Приходит Берданщик с ружьем.

Берданщик. Не ложился еще?

Хоз. Нет. Сижу вот копаюсь в общей жизни.

Берданщик. Пора бы уж на бок, ай ты моложе меня?

Хоз. А тебе сколько времени?

Берданщик. Да годов сто будет ли, нет ли: едва ли! Туман уж в уме пошел – сам вижу белый свет, а интереса нету!

Хоз. Да ты умный, что ль?

Берданщик. А я – когда как! То умный, то опять нет: у меня облака по уму плывут.

Хоз. Ну ты умный, – ступай колхоз с края карауль.

Берданщик. А я – правда, нет ли? Классовый враг?

Хоз. Так зачем же ты ходишь здесь? Ступай в район и скажи, чтоб тебя арестовали. Пора бы уже сознанию научиться.

Берданщик. Ходил уж. Дважды просился под арест. Не берут никак – признаков нету, говорят, нищий человек. Краюшку хлеба на обратную дорогу выписывают по карточке и пускают ко двору.

Хоз. Значит, ты полезный общественник.

Берданщик. Я-то? Едва ли. Я в книге начитался: люди сто тысяч годов живут на белом свете – ни хрена не вышло. Неужели за пять лет что получится: да нипочем!

Хоз. Прочь отсюда, классовый враг!

Берданщик. Я не евши это сказал. Это я бдительность твою проверял, а может – ты агент Ашуркова! Я здесь сторож, я все берегу – весь инвентарь и всю идейность… Заря встает – ложись на бок, спи, а то силу днем потеряешь. А нынче каждый день тыщу лет кормит, колхозная революция должна сто тысяч годов покрыть! Во как! У нас ведь так-то! Отдыхай с богом! (Уходит.)

Краткая пауза.

Хоз (один). Не понимаю ничего: облака по уму плывут!

Розовая заря в колхозе. Является Вершков.

Ты что не спишь?

Вершков. Не спится: забота! Светает помаленьку, еды нету. Народ ворочается лежит.

Хоз. Ну раздражай, раздражай меня, мешай трудиться!

Вершков (вздыхая). Удивляюсь я всемирному человечеству. Как это тебе империалисты – далеко ведь не глупейшие люди – загадку своей жизни приказали отгадать! Ты же отсталый человек, ты овечьего колхоза решить не можешь!.. Я бы давно все мировое дело разгадал – и не ездил бы никуда, а сидел бы на квартире, ел бы пищу и думал бы себе!.. Их, и выдумал бы я тогда!

Хоз. Филька! Все мировые дураки всегда ищут мировую истину.

Вершков. Тебе же лучше! Мы-то с тобой не дураки: ты всемирный двурушник, а я колхозный ударник-пастух. Только всего.

Хоз. Филька! Прочитай в конверте, что мне Европа там еще пишет. Напиши ответ этому кулацкому колхозу. Ты, оказывается, великий человек! (Отдает Вершкову конверт.)

Вершков (распечатывая конверт). Да, я что хочешь! Когда как! Когда великий, когда мелкий! Что ж делать: жизнь ведь мероприятие незаконченное! Приходится!

Хоз. Да ведь и я тоже, Филька, такой: когда как! Мы оба с тобой – трудящиеся люди!

Вершков. А, ништ, я тебя не вижу. Я вижу! (Пишет, не читая, несколько слов на письме – резолюцию.) Большевик-человек наблюдает вас, дураков, насквозь! (Отдает Хозу письмо с конвертом.)

Хоз (читая резолюцию). Филька! Неужели это верно? Неужели вся мировая экономическая загадка решается твоими четырьмя словами!

Вершков. Зря ничего не пишем. Я-то знаю.

Пауза.

Хоз (размышляя). Да, это верно. Вы знаете. А что мне пишут оттуда?

Вершков. Пишут, что им так себе: неудовлетворительно. Прочитай сам вслух!

Хоз (читает с пропусками, злобно бормочет)….Из Москвы получено сообщение… На вокзале вы хотели жениться на известной красавице – пастушке Суените… Вследствие некоторого ограничения ваших умственных способностей… концентрированный круг европейской трагедии… Шлите… новый принцип… разрешение мировой политико-экономической загадки…

Вершков. Я же сам написал. Теперь мировой загадки нету.

Хоз. Ты написал ясно: загадки нету. Пора отсылать, утро наступило.

Вершков. Подпиши. А я дай за секретаря.

Подписывают. Запечатывают конверт. Входит районный старичок – с деловой сумкой и с запасом свернутых знамен, сделанных из кумача и рогожи.

Районный старичок. Здравствуйте! Тушите лампу, чего вы здесь сидите!.. Я из райцентра пеший пришел, за соревнованьем гляжу!

Районный старичок берет из угла горницы красное знамя, свертывает его, берет к себе, а из своего запаса выделяет рогожное знамя и ставит его взамен.

Вершков. Ты за что нас обижаешь?

Районный старичок. Не заслужили, значит. Обыкновенное дело! (Уходит.)

Хоз. Боюсь, Суенита Ивановна раздражаться будет…

Вершков. Это ничто… Надобно, Иван Федорович, что-нибудь народу дать, он не евши плачет, лежит на земле.

Хоз. Я не слышу.

Вершков. Тут не слушать надо, а думать. Ну, послушай!

Растворяет окно правления.

Слышна ругань мужчин и женщин – и редкий, отдаленный плач детей, мирный по своим звукам.

Хоз. Они не плачут, они ссорятся.

Вершков. Они друг друга грызут, это хуже слез. Народ от голода никогда не плачет, он впивается сам в себя и помирает от злобы.

Хоз. Закрой окно. Сколько дней Суениты Ивановны нету?

Вершков (закрывает окно). Девятые сутки ушли.

Хоз. А ты разве не хочешь есть?

Вершков. Нет. Я живу от сознания, разве у нас от пищи проживешь?

Хоз. Пойди позови ко мне Ксюшу!

Вершков. Пользы не будет… Но сходить можно. (Уходит.)