Елена непрекрасная

Вот только прикоснуться к Леночкиной талии, когда пропускал её вперёд в раскрытую дверь, или сесть так, чтоб ощутить телом приятную тёплую плотность её бедра, я больше не старался. И не заикался больше про золотой гвоздь. Когда нечего было сказать, просто молча любовался Леной, по-прежнему охотился за её взглядом. Я наслаждался непритворным её смущением при этом, её нежной аурой и откровенно веселился, если удавалось заставить порозоветь Леночкины щёки. Вот странно: уже много раз я видел эту женщину, но каждого свидания ждал с нарастающим нетерпением. И нетерпение, и сами свидания с неизменным, состоящим из одного только оживления, вступлением: «Здравствуй, Борь! Как твои дела?.. Ой! Мне столько надо тебе рассказать!..» – и прощальным, лёгким, как майский пух тополей, скольжением её пальцев по моей блаженно растерянной, никогда не успевающей захлопнуться вовремя ладони – они так успешно противостояли моей тоске бесцельного и загнанного человека, что я учился уже всерьёз. Это было главное! Женщина-Лена нравилась мне всё больше и больше. Редкость, правда? Но склонять её к связи теперь, после прогулки по набережной, было всё равно что пытаться затащить в несвежую постель путеводную звезду. На звезде нужно только жениться. Делать её любовницей – значит, разрушать самого себя.

А вот о женитьбе на Лене у меня и мысли не шевельнулось. У Лены была её дочь, а у меня – давний опыт брачной жизни с женщиной по имени Галина, которая тоже была с ребёнком. Тщательно забытый опыт. Кроме резюме: все одинокие мамы требуют, в лучшем случае – хотят, чтобы их любили больше, чем они сами могут себе это позволить по отношению к вам. А подачки мне были не нужны.

В самом начале февраля Леночка позвонила снизу и сообщила, что ей срочно придётся уехать с мужем и Машкой к бывшей свекрови в Ижевск. Свекровь тяжело заболела, просила привезти внучку, а Лена не хотела отпускать девочку с отцом: боялась, что он увезёт её. Деньги на поездку свекровь прислала, осталось купить билеты, так что вся наша ласковая чепуха откладывается на месяц-полтора.

Я отпустил Леночку на удивление с лёгким сердцем. Пожелал ей счастливого пути. Работы в фирме было совсем мало. Я целыми днями сидел в прорабской за книгами, да ещё и деньги получал, небольшие, правда. Учёба моя набирала обороты.

До сессии оставалось меньше двух месяцев. Пора было заглянуть в альма-матер. Хвост по зарубежке висел за спиной. Помню, на свидание с Верой Юрьевной я решился поехать в отвратительную погоду. Последний настоящий натиск зимы. День был солнечный, но до того холодный, что носа на улицу высовывать не хотелось. Мороз на прощанье стоял градусов двенадцать, и серая грязь на грунтовке за воротами окаменела марсианскими рельефами, с каналами-колеями. Ровный и сильный восточный ветер переносил с места на место редкий снег. Снег всё время шевелился, переливался микроискрами на солнце, сбивался, отдыхая, в кучки у стен домов и стволов деревьев вместе с бумажками и жёлтыми сигаретными фильтрами и вновь завивался долгими змейками вдоль сухих тротуаров. Собака-горемыка, рыжая, с взбиваемой ветром шерстью, отрывала от земли у переполненных мусорных баков примерзшую сальную целлофановую дрянь. Растущие вдоль шоссе богатырские гледичии сцепились множеством щупалец с тысячами игл, тёрлись и боролись с треском и потерями: летели вниз мелкие ветки. Троллейбус четвёртого маршрута, с паром изо ртов, ледяными поручнями, с нехотя отворяющимися дверями и стёклами, заплывшими до середины мутной катарактой льда, классически напоминал карцер. Было много пустых сидений: при соприкосновении с ними седалища кровь в венах густела и приостанавливала свой бег. Двухэтажный корпус филфака непоколебимо высился среди мятущихся деревьев парка, изредка звенел сверкающей мембраной стекла и часто хлопал дверью: университетская жизнь продолжалась при любой погоде. Цоколь его с подветренной стороны по-рождественски заботливо был укутан снежной ватой.

Смелость моя умалялась всю дорогу в выстуженном теле, и в деканат, на второй этаж, я поднимался никакой. Опасное безразличие к собственной судьбе вновь овладевало мной. «Пусть не исполнится бессмысленная моя мечта, пусть я заберу документы или меня просто выгонят с четвёртого курса, как «не ликвидировавшего академической задолженности» – только бы не чувствовать рядом с собой сотрясающей равнодушной справедливости Максимовой и не видеть бестрепетной голубизны её глаз…» Так, в общем-то, позорно я думал. Однако ноги упрямо перешагивали вверх, через ступеньки: полз рядом по исцарапанной салатной панели солнечный отсвет совсем другого, безмятежного дня, совсем другие, сострадающие и суровые глаза кричали снизу вверх: «Боря, не смей!» – и тело моё покачивалось не от подъёма по крутой, едва окропленной пыльными окнами лестнице, а от ударов маленьких сжатых кулачков. В таком состоянии я добрался до деканата.

А там новенькая девушка-секретарь, с симпатичным круглым личиком и старательно припорошёнными пудрой розовыми прыщиками, сообщила, что кандидат филологических наук Вэ Ю Максимова больше не работает на факультете, что недавно она уехала к жениху в Киев и, вероятно, уже вышла там замуж. «Горько ей!» – буквально взревел я и был готов расцеловать клеёнчатые обои и милые прыщи несколько испуганной секретарши.

Хвост по зарубежке я и ещё четыре однокурсника-двоечника через неделю сдавали доценту Нинель Осиповне Шаховской, очень полной, среднего роста женщине преклонных лет, с непропорционально маленькой седой и кудрявой головкой. Она оказалась вполне добродушной сонной дамой. Я пересдал даже на «хорошо», вот ведь как получилось!

В начале марта меня вызвал к себе Бешуев. Он объявил мне соболезнующе и без обиняков: в связи с малой и нерегулярной загруженностью должность завхоза в целях экономии средств ликвидируется, мои обязанности переходят к Дмитрию Ильичу, а я увольняюсь по сокращению штатов. Я только рукой махнул. Это не было для меня тайной. Ильич, добрая душа, уже дня четыре усиленно советовал мне подыскивать новое место, говорил прямо: «Боря, шеф копает, шеф копает…» Конечно, потеря работы – сильный удар. Однако у меня уже были кое-какие реальные планы на будущее и небольшие сбережения. Их должно было хватить на месяц безработной жизни. Впереди – сессия, окончание четвёртого курса. Это – главное.

Я закрылся дома, никуда не выходил, только спал, ел и зубрил. Ещё иногда смотрел телевизор. Когда становилось совсем тошно и я переставал понимать читаемое, всегда вспоминал Леночку. И ещё думал о собственных перспективах. Повторяю, они не были эфемерными.

Апрельскую сессию я сдал неплохо. Из пяти экзаменов – две «тройки», остальные «четвёрки». Теперь и это было хорошо.

Денег мне, конечно, не хватило на всё время сессии, и обычно скуповатая и раздражительная, бородатая моя тётка кормила меня безропотно на свою пенсию, обстирывала и обихаживала без единого попрёка. Век ей этого не забуду!

Лену увидеть не удалось. После увольнения я заходил в издательство, но её не было на месте. В первый раз она ещё не вернулась из Ижевска, во второй – работала с кем-то из рекламодателей. Я не стал оставлять ей записки. Зачем? Кто я ей был? А кем была она мне, полузамужняя женщина? Во всяком случае, номер её рабочего телефона был мне известен.

В фирме за полтора месяца почти ничего не изменилось. Дмитрий Ильич все так же намертво тискал руку в пожатии. Бешуев солгал. Должность завхоза не упразднили. На моём месте, в моей синей куртке нараспашку шумно топал по коридорам, довольно развязно заигрывал с юными сослуживицами высокий двадцатилетний парнишка – выпускник техникума. «Родственник шефа, седьмая вода на киселе», – откинув руку с сигаретой и понизив голос, наклонился ко мне через стол Ильич.

До сих пор не знаю, пал ли я случайной жертвой непотизма или Бешуев уволил меня – именно меня – сознательно, под формальным предлогом. Впрочем, это не важно теперь.

Будоражащим запахом первой в ту весну мокрой сирени я наслаждался уже в городе Х. Так получилось, что во время пересдачи хвоста по зарубежке я близко познакомился с Витькой Сомовым, старостой соседней группы и почти ровесником – он старше меня на год. Сошлись мы, скорее всего, из-за возраста: были самыми старыми на курсе, два хрыча среди девчонок. По образованию инженер-полиграфист, любознательный интеллигент в третьем поколении, он получал ещё одно высшее, пока это ещё можно было сделать бесплатно. В Х. его ждали вторая, молоденькая, жена, двое сыновей, свой дом в пригороде с гаражом и машиной и своё дело: он был одним из учредителей и главным редактором коммерческой газеты объявлений с тридцатидвухтысячным тиражом. Зимой он подыскивал замену ответственному секретарю газеты, которого собирался уволить. Наверное, я приглянулся ему разделённой и бурной радостью по поводу бракосочетания Веры Юрьевны, выплеснувшейся за коньяком и мороженым в баре, где мы, двое мужиков и три девушки, праздновали пересдачу, своими рассказами об Анаваре – а рассказать мне было что – и едва прикрытым лохмотьями этой хмельной весёлости и нервной увлечённости одиночеством. Он предложил мне место. Предложил начать всё сначала. Я согласился без колебаний.

В Х. я уже два с лишним года. Виктор устроил мне прописку и отдельную бесплатную комнату в общежитии хлопчатобумажного комбината. Комбинат огромный, простаивает, общежитие пустует. Вахтёры постоянно смотрят телевизор в бывшей ленинской комнате. Наш четвёртый этаж, пожалуй, самый населённый. Я, два врача-ординатора, гинеколог с женой и крошечным сыном и хирург, три офицера милиции с жёнами и двумя девчонками-дошкольницами на шестерых и холостые прапорщик и старший лейтенант – танкисты. Все молодые, до тридцати. Общая кухня, туалет. Душ постоянно занят стирающими хозяйками. Летом – оба балкона на этаже, зимой – кухня заслонены от солнечного света сохнущим бельём. Свободно можно залепить себе лицо мокрыми ползунками. Длинный-длинный прямой коридор, где электричество горит только в концах, у лестничных спусков, и где девчонки с визгом играют в догонялки. Зимой зачастую едва тёплые батареи отопления, приходится наваливать поверх двух одеял ещё куртку и оставлять включённым на всю ночь мощный масляный обогреватель.

Но разве это главное?

Я себя нашёл в этом городе. Понимаешь? Себя! Я понял наконец, для чего же всё-таки мучился шесть лет в универе. Знаю, чем теперь буду заниматься. Всегда.

Первые месяца полтора я вроде как стажировался под руководством Виктора, потом начал работать уже полноправным ответсекретарём с окладом в полновесные пятьдесят долларов (летом 94-го это были неплохие деньги). Наша газета – многополосный еженедельник. Работы мне хватало, даже с лишком. Нужно было следить за прохождением материалов очередного номера через набор, организовать работу наборщиц, верстальщиков и корректоров – всего семи человек, постоянно быть в курсе работы дизайнера – изготовителя рекламы. Всю работу по макетированию номера Сомов, как главный редактор, вскоре облегчённо перебросил на мои плечи. Я постоянно вычитывал после корректоров полосы с рекламой. И всякие другие мелочи.

В сущности, работать секретарём нетрудно, если умеешь организовать себя и свой рабочий день. Здесь мои природные медлительность и въедливость сыграли добрую службу и пригодились как нельзя кстати. Двое моих предшественников были хорошими, толковыми журналистами, но никудышными администраторами. Виктор рассказывал, что у них нередко что-нибудь исчезало со столов и обнаруживалось потом бог знает где; нетворческие их искания вносили сумятицу в работу. Люди они были семейные, и лишний, ночной час работы за фиксированный оклад не прибавлял им энтузиазма. К тому же они постоянно пропускали ошибки в рекламе, и клиенты потом раздражённо обрывали телефон редактора. Да и должность эту считали ниже своих возможностей.

Я учёл все их промахи. К своему рабочему столу я не подпускал никого, даже Виктора. Каждой бумажке было отведено определённое место. На самом столе лежали только материалы, с которыми в данную минуту работал, и авторучка. Всё строго разложено по ящикам и папкам, и если надо было принести наборщице какую-нибудь рукопись или журнал для перепечатки, а мне было некогда, я всё равно ни разу не послал свободного человека: «Пойди, пожалуйста, возьми в большом ящике моего стола белую папку…» – всегда шёл и нёс наборщице всё сам. После этого бумажки пропадать перестали. А если всё-таки что-то терялось, я знал: это не у меня, и знал, с кого за это спросить.

Первое время я сидел в редакции столько, сколько нужно. В последний перед типографией день задерживался с верстальщиками допоздна, иногда до утра, если предварительно случалось какое-нибудь ЧП с программой компьютеров или выводом плёнок. Это бывало, не часто, но бывало. Одним словом, на часы я не посматривал, как предшественники, и в конце концов стал вполне разбираться в том, о чём раньше не имел ни малейшего представления: в компьютерных вёрстке и дизайне. Обмануть меня здесь стало почти невозможно.

Под свой личный контроль я взял прохождение через номер всей рекламы: от получения заявки с текстом и логотипом фирмы из рук редактора или рекламного менеджера до стола корректора. После корректоров каждую букву, каждый знак в тексте проверял сам. Вот они зачем были нужны, моя скрупулёзность и высшее образование!

Две старые подруги, сидящие на этой должности, работали корректорами лет по тридцать с лишним и были, несомненно, когда-то прекрасными специалистами. С каким достоинством, апломбом даже, называли они мне местную газету, орган областного Совета! Лариса Тимофеевна и Инна Петровна проработали в ней не один десяток лет и действительно могли гордиться: все издания подобного уровня блистали когда-то грамотностью и безупречностью стиля (особого, конечно, газетного). Но память о собственном профессионализме оказалась у них дольше, чем сам профессионализм. У старушек за годы работы сильно сдало зрение, они стали рассеянными. Однако Инна Петровна с Ларисой Тимофеевной не собирались брать на себя ответственность за каждый ляпсус в готовом номере, жарко, от всего сердца обличали наборщиц и верстальщиков: не внесли правок. Наверное, они были в чем-то и правы. Но сами бабушки пропускали ошибок недопустимо много. Я имел право так считать: специально проверял их несколько месяцев. А постоянные попытки перевести стрелки нервировали редакцию и отнюдь не способствовали полноценной дружной работе по строительству светлого капиталистического завтра.

Я настоял перед Сомовым на увольнении корректоров. Разговор вышел напряжённым, на повышенных тонах. Я поступал беспощадно, но знал, что прав. В конце концов своего добился: пенсионерки были уволены. Наверное, многое они бы сказали мне на прощание, если б захотел их выслушать. Но как профессионал я чувствовал себя всё более и более на своём месте. А что является лучшим признаком своего места под солнцем, как не уверенно брошенная на других тень?

Кандидатки на эту должность мною проверялись весьма придирчиво. В конце концов остались две девушки, двадцати восьми и двадцати пяти лет, бывшие учительницы русского языка и литературы. Люда, постарше, закончила местный пединститут с красным дипломом. С пышкой и милашкой Оксаной нас роднила одна «мать-кормилица»! Только вот она давно её закончила, и тоже на «отлично». Обе успели побывать замужем и развестись, у Люды рос сын-первоклассник.

Я лично внедрял им в сознание стратегию работы: ошибка, пропущенная в статье какого-нибудь Ференца Г. Листа о местном фешенебельном кабаке со стриптиз-шоу, позорна для их краснокорочного интеллекта. Однако ошибка, вкравшаяся в текст рекламы самого завалящего слободского магазинчика, торгующего карамелью и селёдкой, может обернуться для их жалованья не только драмой, но и трагедией: они потеряют место. В условиях нарастающего развала и хронических задержек зарплаты в школах это была серьёзная угроза. Девушки вняли, и клиенты потихоньку оттаяли сердцем.

Прошло около года, и Сомов, начальник жёсткий и умный, окончательно перестал клепать меня на планёрках, ограничиваясь теперь лишь экивоками иногда. Газета наша прибавила полос. Тираж вырос на три тысячи «экзов», мой оклад – на тридцать «баксов».

Всё складывалось хорошо. Давно я не был так спокоен за своё будущее! Теперь я твёрдо знал, что останусь в газетном деле. Это – надёжно. Вон, заводы и фабрики стоят, в больницах и школах людям денег не платят месяцами, а газета выходит, продаётся и приносит Сомову доход, а нам всем – зарплату. Наконец-то чистые руки, без въевшейся под ногти грязи. Запах «Single», свежий и естественный в комнатах, где на столах у женщин нередко стоят цветы. Мелочно досадная для холостяка и всё же приятная обязанность следить за чистотой воротничка рубашки. Сосредоточенный писк принтеров, лилипутий топот клавиатур – и никаких кувалд в углах и сальных телогреек на вешалках. Безусловно известное всем вокруг и безоговорочно уважаемое всеми слово «интеллект». Пиршество вежливости.

Именно на должности ответственного секретаря впервые появилась у меня ясная и осязаемая цель на ближайшее время: попробовать себя в журналистике. Что ни говори, а ежедневная взбалмошность и суетливая рутинность секретарской работы действовали на мою психику, хотя по качественному наполнению эти стрессы не шли ни в какое сравнение с университетскими. Я скоро понял разницу между «уметь делать» и «хотеть делать». Штатный журналист хорошего еженедельника, здесь или дома в С. – вот о чём мне теперь мечталось! Постоянный оклад плюс гонорары, работа максимум четыре дня в неделю, а всё остальное время можно за гонорары писать в другие издания. В том числе столичные, если способностей хватит. Чем чёрт не шутит, можно стать собкором какой-нибудь киевской газеты в области! Ежедневной свободы несравнимо больше, чем у ответсекретаря, а у доходов есть только нижний предел: твоя ставка по штату. Я знал, что Виктора очень трудно будет убедить поднять мне зарплату, его вполне устраивало сложившееся положение. Некоторые же известные мне теперь представители журналистской братии совершенно легально зарабатывали до четырёхсот долларов в месяц. И это во времена всеобщего экономического лупанария! С такими деньгами можно было думать о покупке квартиры. Пусть однокомнатной. Но своей.

«Вот закончу пятый курс, выйду на диплом – и обязательно попробую писать. – Я был странно уверен в себе и своём успехе. – Всё – на шестом курсе…»

Как проучился пятый год, спрашиваешь ты? А знаешь, спокойно! На осеннюю сессию ехал ещё с какой-то тревогой. Потом привычные мои страх и тоска пропали. Будто их выключили. Я понял наконец главное: кем конкретно я хочу быть в жизни и что мне нужно взять из университета для моего грядущего.

Жаль, не научился я, как хотел, быстро и памятливо читать. Однако талантливо писать университет тем более не научит. Это научиться писать можно, научить писать – нет. Поэтому на все предметы, кроме современной русской и зарубежной литературы, я теперь чуть ли не плевал. Заботился об одном: за пару дней перед экзаменом наскрести из учебника или взятого в платную аренду конспекта очника чужих мыслей и неудобоваримых терминов на «троечку». И мне всегда удавалось это.

По-прежнему добросовестно я старался только читать. Человеком хорошо пишущим может быть только человек, много читавший. Это – аксиома. Впрочем, на 5-м курсе мы проходили современную литературу, многое из гайзеров, драйзеров, стейнбеков, крониных, генрихов беллей и натали саррот я прочёл ещё до учёбы, бесконечными анаварскими ночами. Так что было существенно легче, чем раньше.

На сессии мы с Виктором ездили теперь вместе. Газета в это время оставалась на совести и на плечах умненькой Светки Приходько, зам редактора по рекламе. Она уже всё, что хотела, закончила, в отличие от меня, а в отличие от Сомова была не так любознательна и больше поступать никуда не собиралась. Виктор жил в гостинице, роскошно, в отдельном номере с телевизором и холодильником. Обедал чуть ли не в ресторанах. Как просветленно и расслабленно вещал мне иногда по утрам на консультациях: «Здесь я отдыхаю от ничтожной суеты и философского осознания бессмысленности жизни». Подозреваю, что и от семьи – тоже. В минуты таких откровений от него всегда грешно пахло вчерашним мускатом и нейтральностью чистоты. «И душ смывает все следы…» Но жену свою, славную, кудрявую Анечку, он, несомненно, уважал, поэтому на мою долю одни подозрения и остаются.

Я останавливался у тётки. Отношения между нами сложились окончательно и неплохо. Одинокая старуха была мне теперь шумно рада. Я не забывал про неё: каждые пару месяцев посылал сносный перевод, а приезжал всегда хотя бы с конфетами.

С Виктором мы учились теперь в одной группе. Благодать! За прямыми сомовскими плечами монолитной в скудоумии когортой мы смело наступали на какую-нибудь серенькую, как перепёлочка, старую деву в вязаном жилете, которая покашливала в сухой кулачок и пряталась за букетом, или на вдохновенного доцента-поэта. Если по какому-то предмету состояние наших знаний было особенно угрожающим, мы через старосту пытались просто купить преподавателя. Касалось это, правда, в основном зачетов и контрольных, но почти всегда удавалось: времена наступили циничные, а способнешие люди сидели без зарплаты. Раньше я никогда в подобном не участвовал. Теперь же мне вовсе не было стыдно. Просто я знал: этот предмет в будущем мне не понадобится. Зачем зря нервы трепать? Возжелаю – выучу, только времени дайте побольше. Хватит с меня третьего и четвёртого курсов через сплошное «не хочу».

А Вера Юрьевна наша вернулась! «Без мужа», – шептались кафедральные девчонки. Что она вытворяла на защите курсовых и экзаменах, что вытворяла – уму непостижимо! По три четверти в группах отправляла в отвал, пустой породой. Это на пятом-то курсе, из-за какого-нибудь параноика Кафки! Старые страхи всколыхнулись было во мне, едкой и мутной волной омыли душу. Но только всколыхнулись. Меня охватили презрение и жалость к этой образованной, красивой женщине, которая, оказывается, настолько ограниченна и жестока, что позволяет себе вымещать обиды от каких-то глубоко личных неудач на беззащитных и боящихся её людях. «Дрянь и стерва» – окончательно определил я для себя её статус.

Билет мне, помню, достался так себе: два вопроса знал нормально, третий туманно. Я смотрел прямо в голубые стекляшки Максимовой, излагал скудные знания по третьему вопросу (что-то по «Чуме» и «Постороннему» Камю, которого не любил) таким же неторопливым и громким голосом, как и начало билета. «Что ты мне можешь сделать? Что? Завалить? Пожалуйста! Предмет я твой учил, пересдачи не боюсь. Буду ходить к тебе, пока кого-нибудь из нас не стошнит. Бояться тебя? Боже упаси! У меня есть положение. Я не сижу без денег, как ты. У меня есть важная цель. Если меня благодаря тебе отчислят из университета, переведусь к нам в педагогический. Я всё равно получу диплом о высшем образовании. Получу именно потому, что сейчас он мне, по большому счёту, не очень-то и нужен, слышишь, ты!..» Может, Вера Юрьевна поняла по моим глазам, что я хотел ей сказать. Во всяком случае, пытать меня она не стала, и одним из немногих я сдал с первой попытки. Сомов ходил к ней ещё раз.

За год жизни в чужом городе Леночку я вспоминал десятки раз. У меня был её рабочий телефон, но звонить я не решался. Для чего? Похвастаться своими успехами, услышать: «Ах, какой ты молодец!» – и всё? Не видеть её улыбки, не ловить утекающего взгляда! Не растворяться блаженно в шёлковом колыхании голоса, не чувствовать, как исчезают кости ног и рук, и ты качаешься, качаешься бездумно на волне звуков, и никакая свинцовая тоска не способна утащить тебя на дно, потому что нет её больше, этой тоски! Разве могла всё это заменить мускусно разящая чужим потом и приторным горячим дезодорантом, отрешённо потрескивающая трубка телефона?

А встретиться во время сессии… нет, мы не встречались ни разу. Я не проявил инициативы. Понимаешь, недавно совсем осознал, чем мне претило это. Сессии всё-таки продолжали оставаться для меня изматывающим испытанием, несмотря на то, что теперь я относился к ним куда менее серьёзно. Может, я стал равнодушным, но никак не наглым студентом. Все три недели только и делал, что зубрил, разбирался с контрольными, сдавал зачёты и экзамены. Превращать долгожданную встречу с дорогим тебе человеком в десятиминутное беспорядочное столкновение похвальбы и грусти? Я хотел не этого. Меня устроило бы только спокойное, долгое свидание, без тайных взглядов на время, без улыбки, становящейся деланой и напряжённой. Как много, как сумбурно и смутно много мне нужно было ей сказать!..

Правда, два раза я всё-таки звонил Лене. Один раз было занято, а второй – она вела переговоры с рекламодателем где-то в городе.

Про шестой курс рассказывать особенно нечего. Секретарствовать я пока не бросил. Тему диплома выбирал с явным уклоном в журналистику: «Литературная газета» об основных проблемах современной русской литературы в материалах за 1991–1996 гг.». На кафедре с заученной увлеченностью в тысячу первый раз мне предлагали осветить Маяковского или Шолохова. Булгакова, Пастернака и Бродского тоже предлагали, но я настоял на своём. Владимир Дмитрич Рассохин, несколько замкнутый кандидат филологии лет тридцати, мой руководитель, махнул рукой – и она отразилась двумя мелькнувшими тенями в затемнённых толстых стёклах его очков: «Делайте что хотите. Сейчас такое время, что никто не знает толком, о чём писать».

Десять … да, десять дней назад, в прошлый вторник, я защитился на «отлично». В этот же день в «Киевских ведомостях» вышел мой третий, а всего четырнадцатый, считая местные газеты, журналистский материал…

Он надолго умолк. Молчал и хозяин. Серыми графитными мазками в слабом дуновении света из окон напротив рисовалось его лицо, шевелилась огненная темнота майки на груди: в задумчивости хозяин потихоньку вращал плечами, как на разминке.

Рассказчик сожалеюще поводил массивным дном бокала по столу: вино давно было допито.

– Солнечным утром прошлого воскресенья я проснулся в общежитии не один. Два моих матраца сложены рядышком на полу. На них, на скомканных простынях я и лежал – почти по диагонали. Наверное, часов около девяти было. На улице, под открытым окном тихо, как во всякий выходной. Я едва разлепил глаза. Обязательно заснул бы снова, если б не бродящая по комнате Ксюха, мой корректор. Хлопковые белые трусики – вот вся её одежда.

Со вторника, с самой защиты, мы с Виктором праздновали и расслаблялись. Сначала отметили со всей группой в ресторане. Продолжили уже дома, точнее, на работе. Два с половиной дня мы ходили мутноглазые и счастливые. С утра, закрывшись, выпивали у него в кабинете. Поводов было предостаточно: за долгожданный диплом, за процветание газеты, за мой отпуск с понедельника, за семью, за журналистику, вообще за счастье! Липкие коньячные круги от пузатых рюмок усеяли полировку стола, и незваная гостья-пчела упорно парашютировала сверху в центр самого свежего… Вечерами чинно пили в кругу его семьи. В пятницу после обеда на работу внезапно явилась Анечка и, застав Сомова опять беззаботным, лёгким и весёлым – он в этот знойный день опохмелялся со мной охлаждённым шампанским, – закатила ему скандал. Хорошо, что двери в кабинет были закрыты и я не попался ей под горячую руку. В общем, ничей авторитет не пострадал. Но мне тоже пора было заканчивать. Нужно утрясти перед отпуском дела, да и головная боль на такой жаре переносится особенно тяжело.

Однако настроение продолжало оставаться праздничным, и я обратился к любострастию. Смешливая Оксана! Мы давно симпатизировали друг другу. Сколько болтали вместе, сколько друг друга подкалывали! Это воскресное утро – результат моей решительной атаки, соблазнительная и яркая картинка в тонкой пока брошюре служебного романа.

Ксюшка нравилась мне. Нравилась лёгкостью характера, дразнящим острым языком. Полненькая, подвижная, кареглазая, с каштановыми короткими волосами, с глухим расплывчатым «гэ» в безупречной русской речи. Типичная хохлушка-южанка. Талия у неё точно могла быть поуже. Зато всё остальное безусловно укладывалось в норму: где нужно – прямо и ровно, где нужно – пышно и даже упруго, где нужно – смугловато, кругло и белозубо. Этой ночью оказалась она чрезмерно стеснительной поначалу, зато потом – страстной и ненасытной, чем приятно и здорово меня утомила. И почему-то слегка разочаровала полным подтверждением всех моих гипотез об истинном её, не искажённом одеждой и служебным этикетом, строении и темпераменте.

Оксанка медленно переходила от стула с одеждой на спинке к столу, потом к тумбочке, обежала глазами полки книжного шкафа за стеклом. На секунду задумалась и вернулась к стулу, зашуршала-зазвенела в карманах серых летних брючек. По-детски трогательно обрисовался при наклоне под натянутой кожей прерывистый стручок позвоночника, и левая грудь оформилась в захватывающе правильный и тёплый белый конус с нежным розовым пиком. Я сглотнул.

– Что вы ищете, Ксения? – насмешливо, голосом покровительственным, ловеласа в летах.

– Уже проснулся. – Вспыхнувший блеск зубов. Она оставила в покое брюки, подошла ко мне вплотную, торжественно вынула из шлёпанца ногу и легонько наступила мне на грудь. Ужимка, ах, какая радостная и нераздражающая ужимка на сморщенных губках! Какое мраморное круглое колено! Какое… всё!.. Умиротворённо закрываю глаза.

– Мы ищем свои часы, царь Борис! Вы не видели их?

Как стеклодув дорогую готовую вазу, обхватываю, не видя, её ногу под коленом.

– Ваши часы на подоконнике, Ксения. Среди газет. Вчера вы оцарапали мне ими руку.

– Ой, верно!

Оксана тут же вырвалась из моего рукосжатия, подхватила серебряный браслетик с часами, пошла вглубь комнаты, надевая их. Удаляющийся от меня, замирающе сулящий счастье силуэт. Что-то порвалось, что-то не связалось в этот миг в узелок. Очарование сценки померкло.

– Когда ты едешь домой? – Ксюха сидела уже на стуле, натягивая брюки.

– Завтра. Всё завтра. Сегодня я просто не в силах. – И отрепетированное падение головы набок, и задавленно вываленный язык – на тебе! Наш роман продолжается. Пушечно бухнула дверь в коридоре, выгнуло в окно бежевую штору пронзившим её сквозняком. Я задаю вопрос, заранее уверенный в ответе: – Надеюсь, мы проведём сегодняшний день вместе? Пошли на Днепр. – И, потягиваясь истомно и предвкушающе, бросаю последнюю свою бездумную и невесомую фразу этого утра, фразу, в общем-то, одинокой дамы, внезапно приглашённой на свидание: – Сто лет на пляже не был!

Ксюха просунула голову в ворот чёрного балахона-футболки.

– Конечно! – Она была радостна и беззаботна, как девчонка, эта двадцатишестилетняя женщина. – Конечно, мы сегодня будем вместе. Я только дома покажусь, а то родители беспокоятся. – Футболка упала наконец занавесом вдоль тела. Оксана замялась на секунду, глядя мне прямо в глаза. – И вообще… Я хотела тебе сказать… Боря, мы взрослые люди. – её голос понизился, стал шероховатым и нежным. – Взрослые люди… – Ксения стояла надо мной на коленях. Глаза её жили. – Может, будем вместе совсем? – В голосе остались только нежность и преданность. Длинный-длинный, благодарный поцелуй в мои не до конца раскрывшиеся губы. – Ты такой ласковый, такой ласковый!.. – Ксюха покачала головой в молчаливой улыбке, вспоминая. И тут же усмехнулась с едва уловимой, но другой – удовлетворительной – интонацией. – И перспективный!

Солнце всё так же нагревало шторы, ломилось в комнату сквозь открытую створку окна, сквозь пыльное стекло. Всё так же пыль лежала на подоконнике, старые газеты – в ней. Очень пыльный район. Мне приходится каждый день проходить по комнате с влажной тряпкой в руках. «И это четвёртый этаж! Ужасно много грязи! Ужасно много…»

Я стоял перед Ксюхой совершенно голый. С растрёпанными волосами и мятым лицом. С начинающим круглиться животом. Несвежий. Использованный. Наверное, очень смешной. Я не помню, как оказался на ногах. Мне показалось, что под спину скользнула по простыне гадюка.

«Перспективный!.. Хм, перспективный… Дурацкое обещающее слово. Нанесённое мне оскорбление… Перспективный! Теперь, конечно, чего скромничать: будущее есть… Она смеется, кажется?»

Оксана уже говорила что-то, но перед этим точно: коротко прыснула. «Да-да! Одеться! Нужно срочно одеться. Я смешон сейчас».

Вытащены из-под матраца и надеты трусы, ещё скорее натянуты брюки. Я застыл на краю ложа босиком, рассеянно выглядывая носки и рубашку.

Ксюха спрашивала тоном непонимания и зарождающейся обиды. О чём? Я не знаю. Будто молния ударила в мозг вслед за теми её словами, высветила все до последнего сухого листика на песке и его чёрной тени, до последней минуты моего прошлого – и вместе с громом ко мне пришло озарение. Я понял. Я всё понял!

«Вот, значит, как: перспективный. Не малодушный и отчаявшийся! Не слабый, психованный и добрый, не весёлый, толстеющий и умный, не седеющий и сентиментальный! Не симпатичный и талантливый даже! Перспективный. Могущий принести выгоду в будущем. Вот как! Ксения и дорогая моя журналисточка Танюша, как решительно рвётесь вы в моё будущее! Может, во мне действительно что-то новое появилось за эти два года, если женщины так охотно идут на сближение, так искренни и после первой же ночи начинают ворковать о совместной жизни?»

Оксана говорила. В глубине её мерцала неярким золотом коронка.

«Вот только почему вас, таких красивых, образованных, молодых и рассудительных, таких знающих себе цену, два года назад не было – в моём прошлом? Почему? А?!!»

Внезапно мне показалось: белые стены качнулись, и солнечный зайчик от лежащего на старых газетах карманного круглого зеркальца скакнул резвым эллипсом из математической школьной викторины. Махнуло люстрой, рассыпалось осколками света. Пол накренился – угрожающе, палубой тонущего корабля – и я уже отчаянно машу правой рукой, теряю равновесие, и нога катастрофически ползёт по гладкому буку паркета. И метит ринуться вниз несчастная моя голова, а за ней – всё тело, вниз: к тепличному декабрьскому понедельнику, серебрящему кору раздетых тополей солнцу и к голубизне неба, по-стариковски тусклой и бесполезно ласковой, как бабушкины глаза. К невидимо вращающимся в зеленоватой прозрачности реки красным лапам белых лебедей. К атакующему вскрякиванию селезня с фиолетовой резкой головкой над расколотым чёрным чугуном решёток и размолотой бетонной вертикалью русла в покривившемся зеркале плёса. Сейчас я упаду к пронизанным лучами волосам – из-под негритянской кучерявости каракуля, к своевольному и живому женскому рту, к изысканной седой густоте ресниц в бесконечности взмахов. «Здравствуй, Борь! Как поживаешь?..» Я промчусь одинокой кометой в своё прошлое, с бешеной силой и желанием расколюсь о плиты набережной, и ледяное ядро неисцелимой моей тоски разлетится наконец, растает чистой водой, растечётся у ног женщины, с которой началось моё возрождение и которая, в сущности, только и имеет право ступить в эту воду.

«Ленка-Ленка, на кого я тебя променял?!»

Я стиснул виски руками. Кажется, замычал даже. Сорняки седины в шевелюре, свежеиспеченный диплом с хрустящими ароматными корками, зарождающийся гастрит и открывающиеся горизонты в журналистике, бездомность и хорошая зарплата, хилость высохших над книгами мышц, глубокие морщины у глаз и определенно обозначившаяся полнота, спокойная уверенность в себе, исчезнувший страх перед жизнью и до этих минут непонятное, растущее из месяца в месяц подсознательное равнодушие ко всем красивым женщинам – коллегам – всё завертелось-закружилось, затолкалось и рассыпалось вдруг строго по ранжиру. Всё стало на свои места.

Я опустил руки. Оксана молча, полувопросительно, полувраждебно смотрела на меня. А я чувствовал лёгкость необычайную. Давненько её не было! Давненько! Последний раз – два с половиной года назад. Под витражами.

Вралось с вдохновением.

– Ксюшенька, родная! Прости, золотце, за такое поведение. Понимаешь, очень плохо себя почувствовал. У меня бывает так. Гипертонические кризы, знаешь ли, я не говорил тебе. Гемикрании сильнейшие! Врачи говорят: последствия чрезмерных психических нагрузок. Скоро всё пройдёт, но сейчас тебе лучше уйти, Ксюш. Мне надо принять лекарство и отлежаться. Ксюш, сегодня мы вряд ли ещё встретимся. Давай я вечерком завтра к тебе зайду. Договорились?

Заохала-заахала Оксана. Пыталась деятельно соболезновать, но я выпроводил её за дверь. «Милая. Какая милая Ксения! – растроганно и на скорую руку думал я, тщательно собираясь в душ. – «Здравствуй» и «до свидания», «привет» и «пока» – вот все слова, которыми отныне мы будем обмениваться. И только на работе, только на работе». И ложь, сознательно сделанная гадость этой, в общем-то, ни в чём не виноватой девушке доставили мне истинное наслаждение.

На автовокзале я был через два часа: после душа, после пятиглазой яичницы с колбасой, буйнощёкими помидорами и обжигающим какао. Время до отхода автобуса провёл бездумно: побродил по зданию с сумкой на плече, накупил газетной жёлтой ерунды. Посидел в баре за тающим розовым мороженым. Всё было решено; я улыбался, наверное, довольно глупо, водил глазами по сторонам. Люди косились на меня: кто – настороженно, кто – усмехаясь.

В автобусе навалились было сомнения. Пока красно-белый междугородный «Икарус» с тяжёлой плавностью крейсера в тесной гавани выбирался из города, притормаживал у светофоров, лавировал между троллейбусами и легковыми машинами неловко и солидно – рулевой сдержанно перекладывал штурвал, и долгая махина вписывалась в просвет между торопливо разбегающимися от неё эсминцами, – пока было на что поглазеть вокруг, мысли не трогали меня. Миновали окраины, одолели мост через Днепр. Водитель прибавил газу – судно легло на курс. Автобус полого занырял в килевой качке, понесся по пластилиново размягчённому шоссе под внезапно затянутым грозовыми тучами и переставшим быть знойным небом. По обе стороны дороги расстилалось плоское однообразие степи, с каждой секундой сокращалось расстояние до С., неизменное дотоле. В окно бил посвежевший ветер, трепал занавеску-замарашку, обдувал горячую мою голову.

«У неё же Марья Анатольевна, Борис. И тяжело больное сердце. Борька! Не удавка ли это?»

Тучи клубились в стороне, бесполезно: на дорогу не упало ни капли дождя. Край солнца выглядывал иногда над угрожающей пепельной взбитостью, слепил на минуту, прежде чем погрузиться опять и оставить упирающийся в чистое небо ореол прозрачного золота. Я прикрыл глаза, голову трясло мелкой дрожью на спинке сиденья. Заснуть было невозможно. Снова и снова передо мной раскручивались вся моя жизнь и шесть университетских лет. Два последних триумфальных года, отчаяние и безнадежность в начале, и Лена. Одна только Елена, и больше никого.

Я сросся с креслом и успокоился. Я готовил себя ко всему.

«Обязательно придётся говорить с мужем. Что ж, поговорим. Мне есть что сказать ему. Мое право на эту женщину для меня не подлежит сомнению, а вот ты, брат, своё давно утратил».

Зная Ленину нерешительность, я был уверен, что они по-прежнему живут под одной крышей.

«Не захочешь уйти по-хорошему, сам, – выкину. Главное, чтоб Марья не видела этого и чтоб здоровья хватило… По фотографии судить – мужик он долговязый, с длинными руками. Проклятая учёба! Я совсем стал никуда за книгами. По силе теперь вряд ли его превосхожу… У него все преимущества».

Как я жалел, что мало дрался в юности! Как бы теперь пригодились добротные знания жестокого искусства, все эти блоки и удары!

«Всё-таки кое-что я знаю. Всё-таки не зря в Анаваре и на срочной время провел… Ба-а! Да Ленка говорила, что у него желудок больной! Это на самый крайний случай: если буду проигрывать или мужик окажется окончательным истериком и кликушей, начнёт хвататься за разную подручную дрянь – буду молотить в брюхо. Другого выхода нет. Тут нельзя давать себя избить».

У водителя приглушенно играла музыка: монотонно разматывалась кассета, пела грустная Буланова – не для нас, вообще. Пассажиры сидели молча, многие неудобно дремали.

«…Пусть Машка, пусть! Она без ума от неё… замечательно! Я её тоже полюблю. Или станем просто друзьями. А то возьмём и ещё одного родим… Лена родит, если доктора позволят. Или можно из детдома взять, чтобы мой был, законный… Квартиру придётся продать или обменять. Жить переедем в Х.: туда, где платят деньги. А если не захочет переезжать, тогда я к ней перееду! Я на всё согласен. Только бы ей было хорошо, прекрасной Елене! Потому что мне тридцать шесть лет, тридцать шесть – и я больше не могу, не могу, не могу, не могу…» – Я готов был разрыдаться, сам не знаю отчего.

Двигатель гудел по-шмелиному. За стеклом, в сиреневой мгле вечера, тянулись вереницей огни, то прерываясь, то собираясь кучками, подбегали к шоссе и отскакивали вглубь, в непроглядную степь. Мы ехали уже по Крыму…

Внизу, в палисаднике, разом, дружно, но недружелюбно взвыли два кота. И не успел отзвучать первый приступ их неприязни, как яростный лай обрушился сверху в ответ. Собака была крупная, овчарка или дог. Она освобождённо, с наслаждением драла глотку и на громкую, сердитую команду: «Вальтер, молчать! Молчать!» – отреагировала не сразу, долго тявкала и, наверное, рычала. Задребезжала рама: окно этажом выше распахнулось шире – и лопнула внизу ручной гранатой пущенная от души пустая бутылка. Брызнули по стене дома, по остролистным ирисам осколки стекла. Сотряслись в шуршании малиновые заросли. Всё стихло.

– Как вы здесь живёте? – удивился он слабо.

– Так и живём, – усмехнулся хозяин. Усмешка его была невидима в темноте кухни.

С минуту помолчали. Потом рассказчик продолжил совсем остывшим голосом:

– В понедельник с утра рванулся сразу в издательство. Ничего не изменилось за прошедшее время. Троллейбусная остановка с той же плоской отполированной скамьей и осквернённым каменным цветком урны. Набалдашник гигантской трости – киоск «Союзпечати» под каштанами, прозрачный, в фестончатом фартуке из выгорающих газет, с варено ворочающейся внутри пожилой киоскёршей: она почему-то уже собирала с прилавка прессу в стопку, словно работала всю ночь, а теперь шла наконец домой спать. От киоска направо – гладкий тротуар и прокажённая кожа проезжей части. Узкий проход между слепыми торцами домов, и сам прямоугольник двора перед окнами фирмы, с круглой торфяной чернотой начисто выполотой клумбы. Тесно сбившиеся разномастные машины. Тугие чёрные ягоды старой шелковицы слева от крыльца усыпали заметённый сегодня пыльный асфальт; они гибли под колесами и подошвами, трагично и щедро пятнали бледно-серое горячей фиолетовой кровью, и полосатые грозные осы по-прежнему спешили на сладкое. Знакомо вскрикивали вверху стрижи, штриховали безоблачное небо, посверкивали быстрым металлическим блеском на солнце. Всё те же витражные окна.

На входе столкнулся с Бешуевым. Он предупредительно придержал дверь, уступил мне дорогу, безучастно и вежливо кивнул голым теменем цвета топлёного молока в ответ на моё оживлённое: «Здравствуйте, Александр Николаевич!» Кажется, он вовсе не обратил на меня внимания. Похудевший, даже ссутулившийся какой-то, медленно спустился по ступенькам и медленно пошёл к стоянке. Мельком подумалось, что два года назад шеф был и крепче, и страстней.

Вихрем взлетел на второй этаж. «Позвоню Лене из прорабской, добьюсь встречи, немедленной встречи, сегодня же. Сколько мне нужно ей рассказать! Но сначала зайти к Дмитрию Ильичу, разузнать обстановку. Вдруг она уже не работает в фирме? Тогда искать по всему городу. Не дай бог, не дай бог…» – так прикидывал я ещё в автобусе. Так соображал сейчас, а костяшки пальцев бились уже в чистую, крашенную новой – голубой – краской дверь, с новой для меня табличкой: «Начальник АХО Ионенков Д. И.».

Ильич не изменился! Он был один в прорабской, всё такой же хват, всё так же прост и радушен. Опять раздавил мне руку, приветствуя. Пока я морщился и тряс ею, отодвинул ведомости и калькулятор, достал свои «Monte Carlo» из стола, закурил, предвкушая, и забросал меня нетерпеливыми: «Ну, как ты? где ты? кем ты?»