Елена непрекрасная

– Сколько-сколько? – Я настолько подался вперед, что чуть не свалился со стула – так велико было моё изумление. – Леночка, клянусь, я думал, тебе не больше двадцати шести!

И это была правда.

Она только улыбнулась в ответ на привычный, видимо, комплимент.

Дмитрия Ильича тогда Лена так и не дождалась. Мы договорились, что она будет захаживать в гости и ко мне.

На следующий вечер я впервые после сессии открыл книгу без особого отвращения…

Бабочка уже давно снова отчаянно билась о стекло: делала последнюю перед ночью попытку освободиться. Почти кончилось вино. Достали из холодильника ещё бутылку. В трудно остывающем воздухе знойного дня она тотчас же задышала испариной на столе. Хозяин молчаливо и осторожно прижал бабочку ладонью к стеклу, бережно сжал кулак и освободил её в форточке. Ошалевшая капустница пропала за подоконником. Теннисистки всё ещё играли, и в наплывающей неге сумерек их фигуры казались особенно белыми и подвижными. Разлили по бокалам вино. Отпили. Захрустели салатом. Он по-прежнему был недосолен.

– Наше издательство размещалось на первых двух этажах четырехэтажного здания. Выше – страховая компания и два частных нотариуса. Вкупе они глухо враждовали с Бешуевым из-за того, что их клиенты вынуждены подниматься и спускаться по лестницам, а мы, работающие только с бумагой, роскошествуем внизу.

На первом этаже – обширный вестибюль с плацкартными диванами у стен и двумя гарцующими под рукой пустыми журнальными столиками. Все четыре окна вестибюля – витражи из тёмно-зелёного, молочного, оранжевого и вишнёвого стекла. Окна уже и выше стандартных, с храмовым закруглённым верхом. Когда по утрам солнечные лучи пронзали осколочную абстрактную живопись витражей, картины на полу, на белых стенах получались изумительные. Ликерными тёплыми тонами они согревали душу в ветреные октябрьские дни, а летом несли сумрачную монастырскую прохладу. Ещё на первом этаже были помещения нашего рекламного агентства, часть компьютерной верстки и набора, приёмная и кабинет Бешуева. На втором сидели оставшиеся компьютерщики, были кладовые и наша с Дмитрием Ильичом прорабская.

Всего работало в фирме человек шестьдесят, и только четверть из них – мужчины. Женщины были разного возраста. Подавляющее большинство – разведены или не замужем. Были и мои ровесницы, и постарше. Разок-другой с ними вместе приятно было посетовать на несовершенство жизни. Но – не больше. Кобыльи крупы. Талии, на которых хула-хуп смотрится как бондарный обруч. Или наоборот: торчащие из стерильной чистоты манжетов куриные лапки рук. Безнадёжные, вялые стародевьи шеи. Обильная косметика на лицах. И немая, у кого – явная, у кого – скрытая, жалоба одиночества в глазах. Прошение, начертанное на оборотной стороне уже использованного бумажного листа… Почему женщины после тридцати так торопливо, так покорно превращаются в баб? Как они не поймут, что зачастую сами виноваты в своём одиночестве?

Наши менее степенные сотрудницы были в основном лет до двадцати шести – двадцати семи. У-у, в их числе встречались восхитительные создания! Лару Мельгунову или Олю Бабанину, секретаря шефа и одну из корректоров, не стыдно было выставить и на подиум. Смотреть на них, молодых и вовсе юных, сияющих персиковой свежей прелестью и, в сущности, беззаботностью, было одно удовольствие. Но: всё это были очень дорогие девушки, во всяком случае – для меня. Они всегда одевались по последней моде. Кстати, у них первых в городе я увидел только ещё входящие в обиход дамские сумочки-сундучки. Они сразу напомнили мне медицинские ёмкости для хранения пробирок с образцами крови… от разбитых сердец их поклонников. Девушки имели своих бойфрендов – счастливчиков или зрелых состоятельных ами (наверное, кое-кто – и тех, и других разом), которые подвозили их чуть не к самым витражным окнам. Три-четыре подруги и сами лихо парковали «Лады» и «Ибицы». Они были дорогими и, как мне тогда казалось, слишком недоступными для меня. Куда навязывать свои проблемы тугодумного студента с прочно залегшими морщинами у глаз им, привлекательным, весёлым и оптимистичным созданиям, закончившим или вот-вот заканчивающим институты и техникумы и рвущимся теперь наслаждаться жизнью! Смешно.

К тому же несколько близких и провальных предыдущих знакомств с подобного рода представительницами от партии Евы оставили во мне очень неприятный и настораживающий след. Они много болтали о романтике, но напрочь были лишены этого прекрасного свойства, голубого увеличительного стекла души! Они совершенно не умели удивляться! Они умели только радоваться, если их расчеты оправдывались и прагматичные комбинации им удавались.

Если возникала производственная проблема, например, гас плафон в корректорской или надо было разгрузить прибывшую машину, меня всегда вызывали по внутреннему телефону. Ни разу ни одна женщина, ни молодая, ни в годах, не пришла за мной в прорабскую лично. Все были слишком заняты. Они заскакивали к нам только в поисках Дмитрия Ильича, и то редко, второпях, отрываясь от каких-нибудь мнимо значительных для меня дел и к ним же через минуты возвращаясь.

Понимаешь теперь, чем стали для меня Ленины посещения? С первых же коротких полушутливых свиданий она в моих глазах свела воедино вполне приличный интеллект, возраст, предполагающий не меньшую моей жизненную опытность, – с истинно молодой привлекательностью женщины. Повторяю, я нисколько не льстил ей при первой встрече. Лена действительно выглядела много моложе своих лет. Или была такой, какой и должна быть ЖЕНЩИНА её возраста в идеале, – не знаю, как считать правильнее.

Ни единой морщинки на тщательной природной белизне лица. («Жить толстокожею хорошо во всех смыслах», – острил я мысленно.) Как у Моравиа – девочкоженщина: хрупкий торс и безукоризненной прямоты сильные ноги с объёмными, не сухонькими там какими-нибудь голенями. На таких ногах хорошо полнеть после родов: никогда не будешь выглядеть толстой до отвратности. Скорее всего, пополнела и Лена. Однако под одеждой ничего не проглядывалось. Выдавала её разве что мягкая складка под подбородком.

Но именно она, эта складка, вкупе с белокожей открытостью шеи в ребячески-нежных круговых морщинках, вместе с лёгкой косинкой – да-да, видишь, ещё один недостаток, на этот раз равный достоинству, – вместе с очаровательной налитостью рта с выступающей верхней губкой и приопущенными в улыбке уголками – то ли по привычке, то ли в жизнелюбивой скрытой иронии, – именно она вместе с радостными глазами и каким-то искренним и камерным, для одного лишь меня предназначенным оживлением во всегдашнем её обращении: «Здравствуй! Как твои дела, Борь?» (она всегда ударяла на «как») – наделяли Леночку просто редкостным супружеским обаянием и женственностью.

О-о! Женственность! Не было в нашей фирме той, кто могла оспорить у Лены пальму первенства в ней. Не было – и всё! Я не мог даже припомнить сразу, доводилось ли мне раньше встречать что-либо подобное. Ни одного угловатого или резкого движения. Шаг шпильковый, твёрдый, однако неширокий. Плавные, только плавные ускорения и торможения при ходьбе. Иногда казалось, что Леночка не ходит, а плывёт: лебедь в снежном оперении на сером зеркале пруда. Так же плыл и её голос: ни слишком высоких, ни слишком низких тонов, равномерное и приятное журчанье. Будто прозрачный ключ бьёт из-под обомшелого гранитного валуна, струится по каменистому руслу в неподвижность июльского дня, в горячий дух земляники и боровую дробь дятла. Прекрасно, знаешь ли, утоляют жажду такие ключи у усталых людей… Лена не курила. На праздновании дней рождения коллег только пригубляла шампанское. Она редко пользовалась в разговорах раздражёнными словами, и когда пару раз ей потребовалось передать мне чужую нецензурщину, без которой сам рассказ потеряет всю соль, извинялась долго и даже заискивающе.

А поговорить она любила! Пожалуй, с полным правом её можно было назвать болтушкой, или болтуньей, как угодно. Очередную встречу обычно начинала она с фразы: «Ой, мне надо тебе столько рассказать!..» – и высыпала ворох фирменных слухов и безобидных сплетен, в которых я ориентировался слабо по причине относительной духовной и пространственной удаленности от пульса коллектива. Лена всегда сама выбирала тему разговора. Много она рассказывала о супруге. В основном, конечно, нелестное о его плохом умении в быстро меняющихся к худшему условиях жизни содержать семью. «Почему, скажи, почему вот уже два года я верчусь, кормлю себя, Машку и Анатолия, хотя он давно никакой мне не муж? Не хочешь уходить – ладно. Всё равно когда-нибудь уйдёшь. Но приноси деньги на своё содержание! А он вцепился в свой завод, где платят копейки или вообще ничего месяцами, – и с места его не сдвинешь. Взялся за коммерцию – я обрадовалась. Оказалось, невыгодно… Так не сиди неделями дома, бегай по городу, ищи работу, где платят! Неужели не стыдно жить на деньги женщины?..» Умом я жалел Лену.

Ещё больше слышал я о милой её сердцу Марье Анатольевне Молчановой, льноволосой рассудительной особе четырёх с половиной лет и ста двух сантиметров роста: какая она не по годам умная и взрослая, какие каверзные вопросы задаёт иногда, «как мы ходили с ней в театр», «в каком платье красивом была она вчера» – и всё в этом же духе. Честно говоря, материнские восторги оставляли меня равнодушным, на что в конце концов я начал осторожно Лене намекать. «Ты ничего не понимаешь в детях, – она набожно глядела на фото малютки с ротиком кукольного Пьеро и милыми сдобными щеками, целовала его решительно. – Умница. Люблю!»

Лена сама выбирала тему, но надо отдать ей должное: она была весьма чутка и тактична. Если расслабленная улыбка на моём лице начинала остывать и становилась вежливой, Леночка мгновенно улавливала это:

– Тебе неинтересно, Борь? Неинтересно, да?

Или:

– Я тебя не обидела, Борь?

И в голосе её при этом всегда слышалась неподдельная тревога. И в глаза мои при равном росте она ухитрялась заглянуть как-то снизу вверх, так виновато, что вся моя только зарождающаяся досада сразу же проходила. Я протестовал охотно и бурно, и мы выбирали компромисс: обсуждали старый фильм (смотреть новые ни у меня, ни у неё зачастую не хватало времени) или памятную обоим книгу. Читала она в своё время достаточно, очень любила цитировать «Горе от ума» и «Онегина». «Героя нашего времени» перечитывала десять раз – так нравился ей этот роман!

Но чаще всё же мы сплетничали на внутрифирменные темы или вслух вспоминали прошлое: я – срочную службу в радиоцентре, посёлок газовиков на Таймыре, она – в основном девичество. Однажды Леночка рассказала, как десять лет назад во время летней практики в санатории после первого курса училища в неё влюбился до беспамятства зампрокурора из Львовской области. Хвалилась Лена скромно, даже недоумевая.

– Представляешь, на коленях передо мной стоял, такой старый для меня тогда. Лет тридцати шести, наверное. Море внизу шумит, а мы ночью, в парке… Фонарь над кипарисами раскалённый, белый, и толстые бабочки серые вьются… Упрашивал, умолял даже: «Поедем со мной! Квартиру помогу получить, в университет на любой факультет поступишь». Правда, честный был: сказал, что женат и что делать ему со мной, пока не знает, но влюбился так, как никогда не влюблялся, и вообще сошёл с ума… Обнял мне ноги, щекой прижался, клянётся, а я гляжу: у него макушка совсем голая! Думаю: «Какой он старый!» И ещё боялась, что увидит кто-нибудь. Мне бы тогда стыдно было…

На минуту Лена замолчала. Потом произнесла, задумчиво и без грусти:

– Всё воспитание мое виновато. Сейчас по-другому поступила бы.

– Как интересно ты взрослела! – балбесисто ахал я.

А через четыре года после этой истории ей в Москве сделали очень серьёзную операцию: установили искусственный митральный клапан. С ним живёт она и по сей час. А я и не подозревал ничего! Такая естественная жизнерадостность у человека!

Под наркозом она находилась в общей сложности двенадцать часов. Организм был так отравлен эфиром, что поседели волосы. Да-да, этот приковывающий взгляд серебристый отлив её причёски-шлема – обыкновенная седина. Она пронизывала всю светло-русую густоту, по всей голове.

Утренниковый иней в волосах. Просветлённость выпуклого лба, шеи и щёк. Стать и высокий рост. Добротные, ставшие частью естества, такие редкие сейчас манеры! Никогда Леночка не повышала голоса, не говорила через порог, не оставляла за собой распахнутой двери и не пила из бутылки молока, которое я покупал ей иногда, если она появлялась у нас во время обеда. Она требовала чашку, если же её не случалось под рукой, уходила искать у соседей – компьютерщиков. Возвращалась всегда с мокрыми, на весу руками: отмывала фаянс под краном. В сумочке её всегда лежала начатая пачка салфеток: для рук, для общепитовских ложек. И этот инстинкт чистоты у Лены или брезгливость – как угодно – был мне особенно приятен среди вечного электрического света, хаоса и захламления нашей прорабской, окаменевших в сухую глину хлебных крошек и тусклого блеска инструментов на столе. Среди слабо настоянных запахов технического масла, красок, сохнущей бумаги – и забивающего всё ядовитого аромата «Monte Carlo» Ильича. Среди грязных кефирных бутылок и яичной скорлупы за решётчатой пластмассой урны. Среди нескончаемой тараканьей беготни.

Иногда Леночка подолгу сидела у нас, но ни разу не укорила Ильича и меня беспорядком. И это мне тоже нравилось. Я давно уже питал отвращение ко всем прорабским мира. Но ещё больше я не любил наступательной – и потому высокомерной – добродетели. Стремление оставаться самим собой в любом окружении, не навязывая при этом никому собственной правильности, – вот одна из главных черт настоящей личности. Моя героиня в совершенстве владела умением не выходить за границы круга радиусом в свой шаг, всегда оставаться Молчановой Еленой Леонидовной, со всеми своими достоинствами и недостатками.

А недостатки у неё были. И самым слабым своим местом Леночка считала патологическую нерешительность и склонность к изнурительным колебаниям. Так и не смогла Лена определиться в юности, что же ей всё-таки подходит больше: сфера культуры или медицина, – и оттого не исполнила своей мечты: не получила полноценного, высшего образования (как знакома мне её печаль!). Вот уже третий год она не может решительно, если нужно – грубо сказать мужу: «Уходи. Убирайся!» – и он продолжает жить с ней в одной квартире, со смешным достоинством нести свою горстку медяков в совместный бюджет, продолжает изредка всхрапывать ночью, требовать внимания при хронических простудах зимой, жалобно связывать её с прошлым. Он продолжает обессиливать её и мешает начать новую, полностью самостоятельную жизнь.

Впрочем, если для Леночки неумение резко сказать «нет» всегда было бичом, то для всех встречных мужчин леди с такой слабостью представляла собой сущую находку. И бедствовала же Леночка от этого! Выигрышная в целом внешность, женственная скрупулезность движений, взгляд – всегда чуть в сторону, всегда чуть мимо глаз собеседника, – добрая и вместе с тем ироничная, будто поощряющая к продолжению разговора, усмешка. «Если вечером в автобусе есть хоть один подвыпивший, он непременно сядет или встанет рядом со мной, хотя вокруг полно других женщин, даже красивых. И начинает со мной говорить. Говорит-говорит. Достаёт… Дышит перегаром…» – жаловалась мне она без тени глупого в такие минуты, чисто бабского кокетства. Я смеялся и активно сострадал: «Бедная, бедная Лена!»

А в девятую примерно встречу не заметил и сам, как уже вкрадчиво разглагольствовал о длительности нашей дружбы и золотом гвозде, который пора в неё вбить. Вышло это неожиданно и оттого, надеюсь, не очень пошло. В тот день мне с Леной было особенно весело и беспечно, я увлёкся и перескочил границу всегдашнего нашего общения.

– Бо-о-оря, ты слишком многое себе позволяешь!

Она сидела, как обычно, у стола Дмитрия Ильича, в уголке, прижимаясь спиной к стенке. Нежно разгорался под кожей лица и шеи брусничный румянец. Захрустела куртка – оформлена рукой невесомость волос у абажурно полыхающей раковины уха.

Я гарцевал верхом на стуле прямо напротив неё. Я то трещал какими-то книжными остротами, то настраивал горло на интонации влюблённого кота. И упорно старался поймать её взгляд! Вот молоко белка с утонувшей и остывшей в нём паутинкой кровеносных сосудов. Вот идеально оформленная в кружок голубая дымка и лужистая серость под ней – раёк. Прозрачное тёмное напыление за его краем, на белках: контактные линзы. А зрачки – чёрные, блестящие – уходят, убегают от пристальности моих глаз. На секунды замирают, пойманные в прицел, и снова скачут в сторону, как оленята в кусты. Ленина косинка служила ей здесь добрую службу. Птичье движение головы – и лицо её оставалось почти на месте, не отворачивалось, зато глаза я терял. Они вырывались из плена моего взгляда в сторону. Мне приходилось менять положение, скрипеть стулом, перегибаться через спинку, тянуть неудобно шею, ловить их опять, чтоб возобновить свои усилия доморощенного гипнотизера. И так до следующего зачеркивающего движения Лениной головки.

Раскрыты губы: две дольки крупного мандарина, налитые малиновым соком. Вздрагивают и норовят всё время сорваться вниз – и срываются – их края. Влажная ровность разомкнутых зубов. Вдруг нарастающее часто-часто дыхание, переходящее в короткий смешок.

– Бо-оря, Бо-оря! Мне душа твоя нравится. И ум тоже! С тобой очень интересно общаться. Давай всё так и оставим. Давай просто дружить – и всё!

Я распалялся ещё пуще. Сатанел тихо и весело.

– Леночка, Леночка! Как это «просто дружить – и всё»? Ведь говаривал старик Моруа: «Дружба между мужчиной и женщиной возможна, если только она начало или конец любви». Святое, великое, воспетое чувство пока ещё не кружило нас в сказочных объятиях. Значит, наша дружба – начало его? Я так понимаю?

А ответ – улыбка только. И остывающая заря румянца. Стригущее движение узких, выщипанных в стрелки, светлых бровей. И смеющиеся глаза, окутанные редкостными ресницами: пушистыми, почти седыми у самых век, с загнутыми воронёными кончиками…

Хозяин зашоркал и застучал ложкой о дно миски: доедал салат. Сумерки сгустились настолько, что в домах за бульваром стали загораться окна: разными оттенками жёлтого цвета, бессистемно. Спортсменки давно зачехлили ракетки и ушли с корта. У соседей за стеной бормотало радио. Холодильник опять заработал.

– Зима в том году наступила внезапно. Свалилась на голову! В отвергнутый праздник, днём седьмого ноября, я бродил рассеянно по книжной ярмарке в джинсовом костюмчике нараспашку. Невысокое и яркое солнце светило вовсю. Стояла настоящая жара, и ворсистый лиственный ковёр под слоновыми ветвями платанов пах душисто и сухо. Помню, купил у торопливо собиравшегося парня «Улисса» Джойса – и долго потом вертел увесистый блок в руках, не мог понять, зачем мне эта усыпляющая книга. Пока не сообразил, что взял его в основном из-за суперобложки: глянцевой, чёрной, как спина скарабея, с обширными жёлтыми включениями. Рядом с прислонённой к грязно-белой стене книгой лежала на тротуаре лимонная осыпь клёнов.

Через день примчался северо-восточный ветер, начал спешно обрывать оставшуюся на тополях листву – не закончил, а потом сбросил на город груды морозного и мутного от снега воздуха. Всё замело сразу. Три недели не хотелось выходить из дому – холодно, ветрено, скользко и тоскливо – шумно: расстилается и бьётся бельё наверху, на балконе, или подвывает воздух в узком проходе между домами, громыхает оторванная кровельная жесть или по-стариковски скрипят вязы.

А когда ударила наконец оттепель и растаял последний в городе воздвигнутый грейдером сугроб – грязная и мокрая соль снега вперемешку со стираными листьями и набухшими водой чёрными обломками веток, – было уже начало декабря. На полтора месяца установилась сухая и тёплая погода.

В эти холода мы встречались с Леной часто. Дмитрий Ильич подолгу отсутствовал, мотаясь по издательским делам по всему городу и даже в соседние города. Я оставался в прорабской один, читал, ремонтировал настольные лампы или ладил какую-нибудь доску объявлений для пущей материализации гнева и милости Александра Николаевича Бешуева.

Лена всегда заходила неожиданно. С наступлением зимы наш коридор превратился в курилку, там постоянно толклись и разговаривали люди, и я не слышал её приближающихся шагов. Открывалась дверь, ступала Лена через порог. Всё тот же соевый шоколад куртки, только теперь – на свитере из пепельной ангорки; чёрные шерстяные гамаши вместо джинсов, зимние ботинки с высокими голенищами и каракулевая чёрная папаха на ангельских волосах. Сумочка всё та же.

– Здравствуй, Борь! – И, сбрасывая ремень сумочки с плеча, на полтона ниже, как умела спрашивать только она, Лена Молчанова, доверчиво и с ударением на первом слове: – Как твои дела?

На секунду рука её приветственно касалась тремя пальцами моего плеча или скользила полуматеринским-полуженским движением по затылку, бросая в блаженную слабость.

– Я позвоню по телефону, ладно? – Лена присаживалась к столу Дмитрия Ильича. Стандартная, несколько перегруженная фраза: по чему ещё можно звонить? Некий фирменный знак, клеймо узнавания. Долгожданный пароль… Рекламным агентам никак нельзя без телефона.

А я оправлялся через минуту от её невольного и нежного натиска и уже обрушивался на гостью, мешая её работе, со всеми теми серьёзностями, вольностями и скабрезностями, о которых говорил раньше.

Если Дмитрий Ильич находился в прорабской и у него сидели люди, Лена здоровалась кивком головы и, не заходя в комнату, приглашала меня выйти особенным движением пальцев левой руки – как на гитарном грифе. Я изображал на лице приличествующие занятому мужчине недовольство и озабоченность и выходил в коридор, внутренне вздрагивая от радости. Лена сама придерживала за мной дверь, чтобы не хлопнула.

– Здравствуй, Борь! А кто это, а кто это сидит у Дмитрия Ильича?

По мере своей осведомлённости я удовлетворял её любопытство.

И снова:

– Ой, Борь, мне столько надо тебе рассказать! Представляешь, что учудила моя Марья… – и она передавала мне, что сотворила её ненаглядная, или очередной промах супруга, или пятистепенной важности фирменную новость, или срочно пересказывала содержание вчерашнего фильма, которого я не видел по причине занятий. Так мы болтали минут двадцать-тридцать прямо в коридоре, как мне тогда казалось – от всех отъединённые и довольные свиданием. Не знаю… Во всяком случае, мне было хорошо.

С наступлением оттепели, в преддверии Нового года Лена стала работать больше. Она почти не поднималась на наш этаж. Чаще всего теперь она звонила мне снизу, из рекламного агентства, спрашивала, нет ли поблизости Миши, или Вадима, или Вени – её коллег, кого-нибудь из других сотрудников.

И в заключение короткого разговора:

– Борь, а ты не хочешь спуститься вниз? Поговорим…

И я, как влюбленный кадетик, слетал по лестнице вниз, на ходу застёгивая синюю рабочую куртку.

Мы устраивались в вестибюле, в уголке, на холодном по-вагонному диване. Прихожая работающего учреждения – не место для веселья, и здесь мы говорили вполголоса, почти всегда на серьёзные темы. Мельтешащие у входа люди в этом нам не мешали. Здесь Лена жаловалась на свою не очень удающуюся жизнь, иногда недоумевала печально и задавала мне свои бесчисленные «почему?» касательно мужской психологии вообще и её мужа – в частности. Как умел, с наивозможной искренностью я отвечал ей. Драгоценная мозаика витражей делала разбежавшееся вширь помещение компактнее, строже и выше. Застывшая в стекле немеркнущая яркость красок напоминала о храмах и исповедальнях.

Тогда я не обращал внимания на то, что постепенно Лена перестала заходить в прорабскую именно ко мне и просто так, что теперь она заглядывает между делом, а на второй этаж поднимается в основном к компьютерщикам, с которыми «лепит» рекламу. Я пропустил мимо глаз, что со временем Леночка и вовсе перестала посещать наш этаж. И теперь мы встречались только внизу, после её звонка, в котором предложение встретиться она почти всегда предваряла мелкой просьбой: позвать кого-нибудь к трубке, принести для агентства писчей бумаги, стержней с пастой или ленту для факса, лампу дневного света взамен перегоревшей. Болезненно отозвалось во мне лишь то, что свидания наши стали реже. За весь декабрь мы встретились хорошо если раз шесть. Я пока не задумывался, какое место я занимаю в жизни Лены, что у неё могут быть и другие исповедники и родственные души.

Тогда я не думал над всем этим. Прискорбна, конечно, редкость встреч. Но по-настоящему важным было другое: всё-таки эти встречи по-прежнему назначались и свершались! И в каждое свидание, даже самое короткое, я погружался в тёплые волны целебного озера несравненной женственности, истинного обаяния и пусть короткого, но пристального, заинтересованного внимания. И они, волны эти, уносили меня из уныло пережёвываемого время от времени прошлого с неудачным давним браком и из прострации настоящего.

Я опять занимался по вечерам! С девяти вечера до часу, до двух ночи – сидел и зубрил. Конечно, по продолжительности и интенсивности это было далеко не то, что на первых курсах. Однако мысль бросить университет уже не довлела надо мной. Она ещё оставалась, но отступила глубоко на дно сознания, утекла туда водой, увильнула скользким червем. Темень моего будущего тоже несколько просветлела, словно поводили иголкой по закопчённому начерно стеклу и подставили его солнцу.

После каждой встречи я возвращался в прорабскую, к своей работе. Через определённое время опять впадал в ипохондрию. На меня наваливались запахи, звуки и краски знакомого, однако нелюбимого дела. Со скрытым внутренним напряжением я ждал каждого прощального рукопожатия Дмитрия Ильича – снизу, от стола, сквозь пелену сигаретного дыма, над муравьиной жизнью на табло калькулятора, машинальное: «Счастливо, Боречка!.. Да, я посижу ещё немного…» Оно было таким крепким, что кисть буквально вяла и склеивались пальцы. Ильич и не думал ни о чём подобном, а его рука держала мою душу, тискала её и говорила всякий раз: «Никуда тебе, дорогой, не уйти от этих шелушащихся стен и резвых тараканов. Сгинешь ты навсегда, растворишься в копошении таких же прорабских, даже если отсюда уйдёшь. Удел твой таков». Мнительность, конечно. Глупо.

Легче дышалось только за стенами издательства. Я приходил домой, перебрасывался десятком отвлечённых фраз с тёткой за ужином. Бездумно читал газету после. Но когда приходила пора открывать книгу и меня привычно охватывала ненависть ко всем, кто пишет такие толстые тома (а я не успеваю их читать, не успеваю!), я сразу же вспоминал Лену. Какой-то час, проведённый с ней в абсолютно ином измерении, где есть место вскипающей радости и счастливому забытью, причем не эфемерной радости и не болезненному забытью, а вполне естественным, земного происхождения и с конкретным источником в лице женщины, – этот час превращал меня из постыдно дрожащего неврастеника в более-менее нормального человека. Лена была моим врачевателем в прямом смысле слова! Стоило вспомнить нашу увлечённую болтовню, как пятипалая, с роговыми шипами клешня отчаяния разжималась и освобожденное сердце билось ровнее и спокойнее. Утихли головные боли.

Леночка, сама о том не зная, озарила мне своим существованием будущее. Единственная среди окружающих людей и стен, оказавшаяся не равнодушной ко мне, единственная. Смелость и естественность её первого обращения, её растущая от недели к неделе привлекательность в моих глазах не совсем понятным образом переносились на всё, что ожидало меня в жизни впереди, и делали его не таким безнадёжным.

Я учился. Конечно, довольно много потрачено времени в удручающем умственном параличе после неравной схватки с интеллектом Веры Юрьевны, и со своей медлительностью мне нечего было рассчитывать, что успею подготовиться к следующей сессии достойнее, чем к предыдущей. Но всё-таки потихоньку я учился: тяжко, скучно. Читал через страницы, через главы. Однако систематически, и в голове кое-что оставалось…

Совсем стемнело, и кинжальные верхушки тополей той стороны бульвара раздвинули звёзды на чёрном небе. Хозяин хотел встать из-за стола.

– Не включай, пожалуйста, свет. Я скоро закончу. Мне так легче вспоминать.

На звук разлили последнее вино. У соседей наверху вещал телевизор. По лестнице поднимались, разговаривая, густо пролаяла собака: два раза и ещё раз. И опять потянулся монотонно, ниткой в потёмках, голос.

– А вот гуляли мы с Леной всего один раз. Это был понедельник, в двадцатых числах декабря. Час дня, обед. Ионенков на перерыв уехал домой, у него «девятка». Я выпил своё молоко и съел свою пару булок; сидел за книгой. Лена позвонила снизу и сразу же предложила пройтись по городу. Чудесная погода и всё такое. На этот раз предварительно ни о чем не просила. Нужно ли говорить, с какой охотой я согласился? Мы встретились внизу, под витражами. Она выглядела сонной и необычно молчаливой. Такой я её ещё не видел.

– Лена, Лена, что случилось? Ты такая грустная – ужас!

Она не подхватила предвкушающего моего бодрячества. Слабо мотнула рукой. И звонко:

– Да-а!..

А потом – много ниже, едва не шёпотом:

– В пятницу с Анатолием опять поругались. Не хочет уходить, и всё. Как можно быть таким бестолковым? Неужели он, взрослый, не понимает: нельзя жить с человеком, которого презираешь?

Лена неловко отвернула лицо.

– Все выходные пролежала, в стену проглядела. Не говорила ни с кем. Даже Машка притихла.

В это время мы спускались по ступенькам крыльца. Людей во дворе не было. Я обогнал спутницу и постарался заглянуть ей прямо в зрачки, по привычке и несколько игриво ещё. Запоздало и почти безразлично Леночка вскинула левую ладонь к виску, прикрываясь. Её глаза обволокла влага застоявшейся слезы. Они заблистали и засветились, и вся Лена ожила и удивительно похорошела. Она будто оторвалась от земли и шла не по усохшей грязи и городской пыли, а ступала по воздушному упругому покрывалу. Не думал, что слёзы могут так одухотворить и украсить женщину! Читал об этом, но сам до сих пор не видел. Другие плачут – шмыганье, набрякшие веки и красные носы; потерянная суета между сумочкой и карманами одежды, поиски спасительной промокашки платка. У Лены до плача не дошло. Выбившаяся у виска, золотая на кончике прядь, под вороным каракулем. Расцветающая через силу под моим взглядом улыбка – на несмываемой белизне лица. И наливающиеся горячим и отчаянным сверканьем глаза, набухающие хрустальной живой почкой, готовой вот-вот облегчённо прорваться прозрачными потоками, – глаза, так и оставшиеся невыплаканными.

– Боря, не смотри так. Мне неловко.

Лена улыбалась: по-детски, всей пятернёй вытерла слёзы с седой пушистости ресниц.

На минуты вся моя постоянная университетская задавленность отошла куда-то далеко-далеко, я даже забыл о ней. И мне стало искренне и глубоко жаль Леночку. Жаль совершенно бескорыстно! Я давно никому так не сопереживал. Давно.

– Лен, я могу для тебя что-нибудь сделать? Деньги тебе нужны?

Она смотрела уже веселее.

– Выгони моего бывшего мужа.

Я вздохнул и развёл руками. Даже если сказано это полусерьёзно… Сплеча лезть в отношения двух взрослых людей, между которыми стоит до безумия любимый обоими ребёнок?.. Тоска моя занимала своё привычное место.

Мы долго гуляли в тот день, Лена впервые держала меня под руку, быстро оживала, а я, усмехаясь внутренне, ощущал себя снисходительным и надёжным. Снова в привычной своей манере заболтала – заговорила о подруге, которой ещё хуже: у неё тоже девочка, только постарше Машки, ей некуда идти, и она – образованная, умница – живёт в одном доме с мужем – алкоголиком и прогоревшим бизнесменом, терпит все его выходки. Подошли к книжному лотку. «Зигмунд Фрейд», – вслух прочитал я надпись на самой просторной обложке.

– Ты читал его, читал? – накинулась Леночка на меня и тут же стала обстоятельно излагать основы теории психоанализа.

Погода для декабря была просто превосходная. Полная неподвижность воздуха. Ясная солнечность. Теплынь. Я расстегнул верхние пуговицы куртки. Спящие серые акации с очень живыми и интенсивно зелёными клубами омел в кронах – и целеустремлённо снующие под ними люди на дорожках парка, с розовой когда-то мраморной крошкой. Безразличные, мёртвые, омытые оттепелью и высушенные торопливым солнцем бурые листья на газонах, жёлтые останки трав – и слепо попирающая их человечья нога. Сыплются, скачут по гранитным ступенькам к реке радостные разноцветные горошины драже из лопнувшего пакетика – детский сад вывели на прогулку. Яркость сосновой и пихтовой хвои; голубые ели стоят как гостьи. Тени их особенно зябки. Качает хвостом белобокая сорока на ветке. Посреди деревьев, прямо на земле, застыл длинноклювый аист из серого цемента – скульптура малых форм. Качает хвостом сорока, вертит опущенной чёрной головкой: изучает рассыпанных цепью пятерых ворон, наступающих по шорохливой листве на одного аиста.

Мы вышли к набережной. Салгир на запруде монотонно взбивал пену. Интересно, ночью она такая же незамаранная?

– Лебеди! Смотри, смотри, лебеди!

На поверхности искусственного плёса в прямоугольной ванне с высокими бетонными стенками довольно далеко от нас плавали две белые птицы. Люди по обеим сторонам останавливались, глазели, тыкали восхищённо пальцами. Уже бросали сверху кусочки хлеба или булки, птицы подхватывали их из воды, с достоинством, но и без особой гордыни. Утки, быстрые и ловкие пловчихи, закрякали, устремились из-под моста к месту поживы. Каждая тянула за собой пару удлинявшихся водяных усов. Усы путались и сминали зеркало плёса в зыбкую рябь.

Я совсем растрогался. Расстегнул куртку до конца и неожиданно для себя самого признался Лене, что хочу бросить университет.

– Не смей! – Леночкино лицо оказалось в каких-нибудь двадцати сантиметрах от моего. Она стояла почти вплотную и опять глядела снизу вверх. Но взгляд был не искательным, как раньше, а небывало-строгим. Отчаянным даже.

– Не смей, Борис! – впервые полно произнесла Лена моё имя, и её кулачки ударили меня в грудь; я качнулся. – Если бы ты знал, как я жалею, что не получила высшего образования! Боря, не смей, слышишь? Я тогда тебя уважать перестану, слышишь? Разговаривать с тобой не буду! Если б ты знал… Как всё по-другому могло быть, если б я училась! Я и замуж бы просто так, от скуки, не пошла. Образованные люди – это совсем другой уровень. Интеллект… У Машки был бы другой отец!.. – Она вздохнула, перевела дух, прижала кулачки к моей груди. – Борь, ведь ты больше половины прошёл. Всё будет нормально! Сдашь ты эту сессию. Один ты, что ли, такой? Все дрожат, а сдавать идут. Что она, дура, ваша Максимова: полгруппы на четвёртом курсе заваливать?

Я вздрагивал от Леночкиных толчков, блаженно щурился на белёсую голубизну неба сквозь вознесённые верхушки тополей – просто стоял, запрокинув голову, – и впервые за два месяца в душу мою заглянуло мужество. Мужество и вера. Вера в то, что скоро наступит Новый год и всё действительно как-то сложится. Учёба когда-нибудь закончится, ведь не безразмерна же она! И будет дальше жизнь, но уже без страха и унижения. Будет дальше жизнь! И в ней у меня будет жена, обязательно похожая на Лену, только на Лену. Чем похожая – я тогда не сознавал. Думал: «похожая» – и видел рядом с собой пока только одну Лену.

После этой прогулки мы встречались ещё четыре раза, под витражами: один раз – до праздника и три – в январе уже. Кто как встретил Новый год, как отпраздновал Рождество, и все старые темы для болтовни. Всё как прежде.