Помоги проекту - поделись книгой:
Но, скорее всего, это спокойствие проистекало не из ощущения надежности укрытия (он более двадцати лет привык смотреть в глаза смерти на поле боя), а из чувства собственного достоинства и твердого убеждения маршала в своей невиновности. Не покинуло оно его и 3 августа, во время ареста. «Жандармы имели инструкции доставить его в Париж в кандалах, но Ней дал слово не пытаться бежать, и этот вопрос отпал сам собой. Один из жандармов, дружественно настроенный по отношению к маршалу, намекнул, что закроет глаза, если тот все-таки предпримет такую попытку, но Ней отверг его предложение. „Если бы я был свободен, то за это я бы вас расстрелял! – спокойно заявил он. – Я же дал слово!“» – пишет С. Захаров.
Можно предположить, что жандарм, предлагавший ему побег, действовал по поручению своего начальства, которое в свою очередь исполняло негласный приказ самого короля. На это может указывать факт, описанный маршалом Мормоном, герцогом Рагузским в его мемуарах. Он находился возле короля в то время, когда тому сообщили об аресте Нея. По словам герцога, в ответ на это известие «Людовик XVIII простонал вместе со мной и произнес, обращаясь ко мне: „Было сделано все, чтобы благоприятствовать его бегству. Неблагоразумие и безрассудство в его поведении погубили его“».
Именно эти качества, по мнению всех биографов Нея, и привели его к роковой ошибке при определении судебной инстанции для рассмотрения его дела, ставшей последней ошибкой в его жизни. Уже при первом же его допросе в тюрьме «Консьержери» префектом полиции Деказом маршал категорически заявил: «Меня должен судить не военный трибунал, а палата пэров». И продолжал настаивать на этом и в дальнейшем. Вот что писал об этом решении, стоившем Нею жизни, Борис Фролов: «В силу своей политической наивности „храбрейший из храбрых“ не считал себя в чем-то виновным перед Францией и ее народом. Но он не учел злобной мстительности роялистов, не остановившихся ни перед чем, чтобы покарать „предателя“».
Но, несмотря на требование Нея и трудности с определением состава судей, 21 августа военный трибунал все же был создан. Правда, не без труда. В его состав вошли маршалы Массена и Ожеро (впоследствии они сказались больными), маршал Мортье, генералы Мезон (позже заменен генералом Газаном), Виллат, Клаперед и королевский прокурор Жуанвиль. А председательствовать в нем должен был маршал Монсей. Тот самый, который вместе с Неем участвовал в Испанской кампании 1808–1809 гг. Но старина Монсей с самого начала отказался возглавить трибунал. Причины отказа он изложил в письме королю. Текст его был настолько «взрывоопасен» для едва утвердившейся власти Бурбонов, что, по словам С. Захарова, его было «запрещено обнародовать» во Франции и письмо было «опубликовано позже только в американских газетах». В нем старый солдат, отдавший армии более 45 лет, взывал к чувству национальной гордости и справедливости французского монарха, действовавшего по указке европейских союзников: «Сир, если те, кто управляет вашими советами, желали только блага для Вашего Величества, они сказали бы ему, что никогда эшафот не создает друзей. Они верят, что смерть будет страшна для тех, кто пренебрегал ею столь часто? Союзники ли это, кто требует, чтобы Франция пожертвовала своими наиболее прославленными гражданами?» Монсей категорически отказывался «послать на смерть того, кому столько французов обязаны жизнью, столько семей – своим сыновьям и их родителям!..». Эти строки стоили несостоявшемуся председателю военного трибунала отстранения от всех дел и трехмесячного тюремного заключения. Но именно этим посланием, а не военными кампаниями Монсей, по мнению Делдерфилда, останется в памяти потомства, поскольку «для понимания его человеческой сущности это письмо даст больше, чем целая биография». Также открыто в защиту Нея, но уже на суде палаты пэров выступит впоследствии и «железный» Даву, за что тоже поплатится королевской опалой.
А что же другие члены трибунала? Они пошли по пути наименьшего сопротивления и голосами пятерых судей против двух признали себя некомпетентными в рассмотрении дела Нея, тем самым устранившись от решения его судьбы. Между тем, по мнению автора книги «Наполеон и его маршалы» американского историка Хэдли, «если бы все маршалы выразили протест против этого акта, как это сделал Монсей, возможно, Ней не был бы расстрелян». А вот С. Захаров, отвечая на вопрос о том, «правильно ли поступили члены суда, расписавшись в своей некомпетенции и пойдя на поводу у Нея?», не столь однозначен: «Трудно сказать. Одни говорят о том, что суд действительно не имел никаких прав заниматься делом „храбрейшего из храбрых“. Другие указывают на то, что военный совет обязан был настоять на своем праве судить Нея, несмотря на все его отводы и доводы. Ожеро, умирая, кричал в горячке, обвиняя как себя, так и остальных членов трибунала в малодушии: „Мы – предатели. Мы должны были настоять на своем праве судить его, несмотря на него. По крайней мере, он выжил бы!..“»
Последнее утверждение, на наш взгляд, спорно. Особенно в свете последующих событий. В частности, С. Захаров, говоря об итогах судебного процесса в палате пэров, отмечает: «Среди тех, кто голосовал за смертную казнь, были: пять маршалов Франции – Мармон, герцог Рагузский, Периньон, Серюрье, Келлерман, герцог Вальми, Виктор, герцог Беллюнский; четырнадцать генералов – Дюпон, Компан, Бернонвиль, Мезон, Дессоле, Монье, де Леспинас, де Бомон, де Канкло, Демон, Суле, Лористон, Лаваль-Монморенси и Латур-Мобур». И в связи с этим фактом историк вполне обоснованно приводит слова Вельшингера: «Все это доказывает, что маршал Ней имел все основания не слишком доверяться великодушию военного трибунала». И далее французский писатель разъяснял, почему не стоило этого делать: «Я полагаю, что… маршал Ней был бы признан виновным, потому что измена была слишком очевидна. Однако после вынесения смертного приговора он (Ней), разумеется, написал бы прошение к королю о помиловании, которому в этот момент было бы очень трудно отказать в смягчении наказания в виде вечного изгнания».
Но это заявление – из области предположений. А на деле все обстояло так, словно судьба «храбрейшего из храбрых» уже давно была решена не лучшим образом и ни о каком помиловании и речи быть не могло. Непримиримые роялисты с нетерпеньим ждали, когда пробьет их час и они смогут отомстить таким безродным выскочкам и верным слугам «корсиканского бродяги», как Ней. И как только военный совет вынес вердикт о своей некомпетенции, палата пэров в соответствии с королевским указом приступила к рассмотрению дела по обвинению его «в государственной измене и в покушении на спокойствие государства». Но не только месть руководила аристократической верхушкой Франции. По мнению С. Захарова, главным двигателем процесса против Нея было то, что «королевское правительство полагало, отдавая на заклание одну большую жертву, что оно тем самым ослабит притязания союзников и спасет целостность французской территории». А еще, как справедливо отмечал Вельшингер, «ненависть к маршалу Нею удваивалась с ненавистью к Наполеону. Не имея возможности отомстить узурпатору, они (члены палаты пэров.
Суд палаты пэров, начавшийся 4 декабря 1815 года, длился всего два дня. Стоит ли долго обсуждать дело, исход которого был заранее предрешен?! К тому же роялисты опасались возможного освобождения обвиняемого его друзьями и сторонниками. Надо сказать, что слухи о таких попытках были небезосновательны. По всей видимости, немало сослуживцев маршала намеревались организовать его побег. В частности, по словам С. Захарова, «лейтенант по имени Сельве должен был проникнуть в тюрьму „Консьержери“, расположиться под камерой, где содержался маршал, пробить потолок и занять место Нея». «Если эта история подлинна, – пишет по этому поводу Вельшингер, – то она доказывает лишь одно: автор этого проекта побега видел прекрасный сон. Впрочем, Ней не собирался бежать. Он отказался принять помощь Эксельманса 16 августа; в ноябре он также отказал графу Понтекулану воспользоваться благоприятным случаем. Он спокойно ждал решения палаты пэров, веря в то, что абсолютно защищен статьей 12-й соглашения о капитуляции Парижа».
На первом судебном заседании палаты с весьма жесткой речью выступил Арман Эмманюэль дю Плесси герцог де Ришелье, исполняющий обязанности председателя Совета министров и министра иностранных дел Франции. Тот самый знаменитый Дюк, так много сделавший для развития и процветания Одессы и Крыма. После окончательного отречения Наполеона и реставрации династии Бурбонов он наконец-то смог вернуться на родину из эмиграции. И хотя король дважды поручал ему возглавить совет министров, большим престижем ни у двора, ни у правительства, ни у оппозиции он не пользовался. Известно, что всемогущий Талейран посмеивался над не унаследовавшим политических талантов потомком знаменитого кардинала де Ришелье, язвительно говорил, намекая на единственную пользу, принесенную им вдали от Франции: «Ни один французский государственный деятель не знает так хорошо крымских дел, как герцог Ришелье».
Но потомок кардинала и сам был не слишком удовлетворен своим новым назначением. Он понимал, что ему отводится определенная роль и потому, выступая на заседании палаты пэров, чувствовал себя не в своей тарелке. Будучи непримиримым противником Бонапарта, в своей обличительной речи герцог искренне бичевал маршала Нея как изменника, вступившего в заговор с «узурпатором» и нанесшего тем самым вред Франции. Вместе с тем в угоду союзникам, которые неприкрыто вмешивались во французское правосудие, он требовал осудить его «от имени Европы». Чем и задал в расследовании дела необходимый властям тон. Роялисты именно этого от него и хотели. Поэтому С. Захаров справедливо отмечал: «Уже с самого начала судебный процесс пошел не по пути поиска правды и правосудия, а по пути скорейшего осуждения и вынесения самого сурового вердикта подсудимому. Это был заранее подготовленный спектакль, в котором Нею и его адвокатам предлагалось сыграть роль неких статистов, обязанных говорить только тогда и только то, что желала королевская власть и королевская судебная система». При этом нельзя не отметить такой парадоксальный факт: маршала судили за измену Людовику XVIII на основании… законов времен Великой французской революции и уголовного кодекса, принятого Наполеоном!
Как ни пытались адвокаты Нея доказать, что все заявления против него были клеветой и он «не замышлял никакого заговора», что «его обещания были такими же искренними, как и бескорыстными», а его действия «не являлись следствием предварительного преступного сговора, так как предательство состоит из продолжительных тайных происков и последующих вероломных и подлых комбинаций», их никто не захотел услышать. Не убедило судей и то, что маршал Ней находился под защитой не только Конвенции, подписанной 3 июля 1815 года всеми государствами-участниками военного противостояния, но и Парижским договором 1814 и 1815 гг. А последний довод, который попытались использовать в пользу обвиняемого его адвокаты, был категорически опротестован им самим. Речь идет о том, что в силу договора от 20 ноября 1815 года город Сарлуи, родина Нея, вместе с частью земель Лотарингии был отторгнут от Франции. Следовательно, маршал теперь принадлежал другой стране, не являющейся вотчиной короля Франции, и находился под защитой международного права. Но, услышав об этом, Ней порывисто вскочил с места и, прервав адвоката, воскликнул: «Я француз и умру французом!»
Еще одной попыткой маршала оправдать свои действия стало его послание к послам четырех великих союзных держав. Но оно было направлено европейским дворам в последний момент, когда уже ничто не могло повлиять на вынесенное судом решение. Не помогли и личные обращения мадам Ней к Людовику XVIII, герцогу Веллингтону и русскому царю Александру I с просьбой о помиловании мужа. 6 декабря 1815 года процесс над Неем, по меткому выражению посла России во Франции Поццо ди Борго (дальнего родственника и кровного врага Наполеона), «завершился фатальным для него образом». Из 161 пэра, участвовавшего в нем, за смертную казнь без обжалования приговора проголосовали 139, а за изгнание маршала за пределы страны – только 17. Пять пэров воздержались от голосования и призвали короля помиловать осужденного.
Теперь все зависело только от французского монарха. В связи с этим С. Захаров пишет: «Поговаривали, что герцог Ришелье после вынесения вердикта умолял Людовика XVIII проявить великодушие к маршалу, однако король отказал ему в этой милости. Правда, этот эпизод не подтвержден никакими достоверными фактами. Несмотря на то, что многие пэры проголосовали за смертный приговор, они все же надеялись, что король помилует Нея и заменит расстрел изгнанием». Но этого не случилось. И уже ранним промозглым утром 7 декабря 1815 года расстрельный приговор был приведен в исполнение.
А на следующий день по злой иронии судьбы герцог Ришелье прибыл в палату депутатов, чтобы внести законопроект относительно всеобщей амнистии. Бурбоны решили, что расстрел маршала Нея – достаточная мера для устрашения тех, кто попытается впредь подрывать устои королевской власти.
«Пуля, которая убьет его, еще не отлита»
Эти слова были сказаны солдатами Нея еще после вердикта военного трибунала. «Если он и умрет, то это случится в кровати!» – верили они. Даже после приговора палаты пэров у них оставалась надежда на то, что король помилует прославленного полководца. Но оказалось, что у вернувшейся к власти династии такая пуля нашлась, и не одна.
В Национальном архиве Франции сохранилось немало документов, являющихся неумолимым свидетельством свершившейся казни. В их числе протокол, в котором говорится: «В этот день, 7 декабря 1815 года, в 9.20 утра, мы, нижеподписавшийся, Луи-Франсуа Коши, секретарь-архивариус палаты пэров, действующий в соответствии с постановлением короля от 12 ноября сего года на должности секретаря суда вышеупомянутой палаты, мы все прибыли на площадь Обсерватории, назначенной для исполнения решения, вынесенного вчера палатой пэров против Мишеля Нея, маршала Франции, бывшего пэра Франции… по указанному решению он был приговорен к смертной казни на основании декрета от 12 мая 1793 года. Казнь произошла при нашем присутствии и согласно предписанному порядку. Коши».
Часть сведений об обстоятельствах казни изложена в докладных записках на имя министра полиции Деказа и других высоких чиновников. Так, один из тайных агентов министра, присутствовавший при исполнении приговора, сообщал, что на месте казни присутствовало двести человек. Среди них было немало известных людей: пэров, послов и конечно же особенно много военных. Некоторые из них после казни устремилась к стене, у которой стоял маршал, чтобы собрать в качестве сувенира небольшие камни со следами его крови.
Медицинское освидетельствование тела казненного показало, что из 12 солдат экзекуционного взвода в него целилось только 11. В результате залпа одна пуля попала в правую руку маршалу, другая – в шею, три – в голову, шесть – в грудь. Пуля того, кто выстрелил мимо, угодила в стену. Подтверждение тому – в словах одного из очевидцев расстрела, офицера 5-го гусарского полка, который через несколько дней после исполнения приговора посетил место казни маршала Нея. «Перекопали всю территорию, – вспоминал он, – чтобы сокрыть следы его крови. На стене видны следы от шести пуль, один из которых на самом верху. По-видимому, тот, кто сделал этот выстрел, – очень сильно дрожал. Маршал находился слишком близко ко взводу, чтобы можно было промахнуться, если, конечно, не быть взволнованным».
После оформления необходимых документов тело казненного было перенесено в «Приют Материнства», где его в течение двух дней смогло увидеть большое количество людей. Только на вторые сутки после казни останки маршала были выданы его вдове Аглае Ней для их тайной перевозки к месту захоронения в семейном склепе. После похорон ей был предъявлен счет на оплату судебных расходов в размере 25 тысяч франков, который убитая горем женщина была вынуждена уплатить.
Судя по этим данным, факт гибели прославленного полководца не может вызывать никаких сомнений. Однако, как это ни парадоксально, они появились практически сразу же после свершения казни. И с каждым днем, месяцем, годом их становилось все больше и больше. Одни получили распространение в виде слухов, другие были изложены и прокомментированы в воспоминаниях современников. Условно их можно было бы разделить на две категории. Первая из них, не отрицающая самого факта казни, включает в себя различные варианты ее проведения. Сцена расстрела, описанная нами в начале этой главы, как уже упоминалось здесь, была изложена в воспоминаниях военного коменданта Парижа, графа Луи-Виктора-Леона де Рошешуара, присутствовавшего при казни. Судя по его воспоминаниям, команда «Пли!» была отдана специально назначенным для исполнения приговора офицером. Но существует и другая версия, согласно которой маршал Ней, воспользовавшись промедлением и растерянностью командира взвода, якобы сам дал команду солдатам стрелять.
Различные слухи ходили и о самой расстрельной команде. По официальной версии, она состояла из французских солдат, из которых 11 человек выстрелили в осужденного, а один – намеренно направил пулю мимо. Но среди военных поговаривали о том, что солдаты всего взвода не хотели стрелять в любимого маршала и только ранили его. Обливавшийся кровью Ней попросил дать ему пистолет, чтобы покончить с мучениями, но никто из них не посмел этого сделать. Наряду с этим получила распространение и такая версия: взвод, накануне казни прибывший в тюрьму «Консьержери», состоял не из французских солдат, а из английских, и стреляли они в маршала не боевыми, а холостыми патронами. К вопросам о том, как и почему это могло произойти, мы вернемся в следующем разделе. А пока обратимся к версиям второй категории. Все они основываются на том, что «расстрел» маршала был искусной инсценировкой.
Одни современники утверждали, что этот спектакль был организован по велению короля, который испугался проявления недовольства в стране (особенно в среде военных) и в последний момент заменил казнь изгнанием. Другие говорили о том, что маршалу был организован побег влиятельными друзьями и сослуживцами. Находилось немало свидетелей, которые якобы видели его в разных странах Европы и США. А некоторые рассказывали, что Нея будто бы сначала вывезли в Америку, где он жил как простой фермер, а потом, в 1821 году, он приехал к Наполеону на остров Елены. Уже через год маршал якобы объявился в Париже, где стал жить вместе с женой под чужой фамилией. Но самой распространенной по сей день остается версия, согласно которой он сразу же после «казни» уехал в США, где более 30 лет проработал школьным учителем. Были ли серьезные основания для всех этих предположений или они являются частью легенды, которая, как правило, окружает жизнеописание любой выдающейся личности? Попробуем разобраться. И начнем, пожалуй, с аргументов в пользу «английского следа» в судьбе Мишеля Нея.
Загадочный визит мадам де Сент-Эльм
На первый взгляд, разговоры о замене накануне казни расстрельного взвода французских солдат английскими и наличии у них холостых патронов могут показаться абсолютно неправдоподобными. Кто-кто, а уж англичане – одни из главных соперников наполеоновского маршала на полях сражений – никак не могли входить в число его друзей. Особенно это касалось командующего английской армией герцога Веллингтона, который во многом поспособствовал показательной расправе над маршалом Неем. Как указывал в своей книге «История Реставрации» Альфред Нетмен, «Англия настаивала, чтобы главные виновники измены со стороны военных во время „Ста дней“ были преданы суду». И герцог во время своего пребывания в Париже приложил максимум усилий для исполнения этого требования. Хотя уверял на аудиенции мадам Ней, что с английской стороны «никакого вмешательства во внутренние дела Франции, и тем более во французское правосудие, не будет».
В действительности же Веллингтон оказывал давление на участников судебного разбирательства. Как указывал Вельшингер, «весь ход процесса показывает, что ему нравилось быть безжалостным к маршалу, в то время как одно лишь его слово привело бы, даже после вынесения приговора, несомненно, к смягчению – такому, как изгнание». И далее писатель справедливо отмечает: «Вмешательство Веллингтона, тогда всемогущего, могло бы быть решающим. Он должен был… скрестив меч (на полях сражений) с маршалом Неем, оказать ему услугу, которую с полным основанием просила его несчастная жена… Воинская честь требовала его благородного вмешательства – более влиятельного… чем то мнимое дело чести, которое чересчур часто выставляют в светской жизни два человека, готовые перерезать горло друг другу ради глупости и пустяка. Но нет, Веллингтон интерпретировал 12-ю статью Конвенции от 3 июля неверно и мелочно; он недооценивал свои обещания Фуше, свои уверения в благородстве, милосердии и забвении; в одно мгновение он умалил славу, столь исключительную для него, избивая наиболее значительного воина нашего времени и его доблестного полководца… Веллингтон слепо повиновался приказам английского кабинета, который, заявляя о том, что не желает никоим образом вмешиваться в дела второй Реставрации, напротив, вместе с другими державами вмешивался и требовал предать смерти маршала».
Веллингтон остался непреклонен не только к просьбе о помиловании маршала, с которой к нему обратилась мадам Ней. Говорят, что его родственница леди Хатчинсон на коленях умоляла «железного герцога» проявить милость к прославленному французу, но и на ее мольбы он лишь ответил, что не волен в своих чувствах. Однако впоследствии, уже после казни маршала, в своих мемуарах Веллингтон вдруг стал рассказывать о том, как он ходатайствовал перед Людовиком XVIII, чтобы спасти жизнь маршалу Нею, но король отказался, ничего ему не ответив. Было ли это выдумкой для оправдания его в глазах общественности или хитрой уловкой (легко проявлять сострадание, когда приговор уже вынесен)? А может быть, английский военачальник вел двойную игру? Но какую и для чего?
Чтобы разобраться в этом, историки попытались найти в старых архивах документальное подтверждение «английской версии». И, к собственному изумлению, обнаружили там немало удивительных свидетельств. Первое из них – приказ о прибытии в тюрьму накануне казни маршала взвода английских солдат, подписанный… герцогом Веллингтоном (!). Значит, английский командующий действительно послал для участия в исполнении приговора своих соотечественников. Но с какой целью? Или не доверял французам, или для исполнения каких-то тайных поручений ему нужны были свои люди?
В поисках разгадки ученые сопоставили этот факт с другим документальным свидетельством. Оказывается, за месяц до вынесения смертного приговора маршалу Нею герцога Веллингтона посетила не безызвестная в высшем свете мадам Ида Сент-Эльм, урожденная Йоханна Мария Версфельт. Эта французская (голландка по происхождению) авантюристка, актриса и куртизанка, прозванная «Казановой в женском обличии», была большой мастерицей по ублажению высшего командного состава французской армии. Она состояла в любовной связи с генералами Моро, Мареско, маршалом Груши и многими другими высшими армейскими чинами, следуя за ними по Европе во всех наполеоновских кампаниях. Поскольку частая смена возлюбленных метрессы нередко обуславливалась их гибелью на полях сражений, ее еще называли «Вдовой Великой Армии». Особенно длительным был ее роман с маршалом Неем. Впоследствии графиней Сент-Эльм были написаны и в 1827 году опубликованы наделавшие много шума в обществе воспоминания о временах Директории, Консульства и Империи. Из них-то и стали известны некоторые любопытные факты, указывавшие на обстоятельства чудесного спасения Нея.
И первым из них стал уже упомянутый здесь загадочный визит графини Сент-Эльм к «железному герцогу». Загадочность его состояла не только в цели этого посещения, но и в весьма экстравагантном наряде прекрасной дамы. На ней было черное платье, украшенное вышивкой в виде орла. Та же черная птица была изображена и на белом веере, который она держала в руках. Специалисты по истории тайных обществ усмотрели в этом убранстве символику общества розенкрейцеров «Черный орел», членами которого состояли и Веллингтон, и Ней[5]. Как известно, все, кто входил в него, давали клятву помогать друг другу в случае крайней необходимости. Это навело исследователей на мысль о том, что боевая подруга маршала явилась в ставку Веллингтона, чтобы напомнить ему – такая необходимость настала и он должен спасти своего «брата»[6]. Историки предположили, что во время этого визита Ида Сент-Эльм обсудила с Веллингтоном план спасения возлюбленного и свое участие в нем. И тогда они задались вопросом: каким же образом маршал мог бы спастись?
Коль скоро в помиловании Нею было отказано, оставалась только инсценировка расстрела. Еще раз скрупулезно изучив отчет о его казни, ученые обратили внимание на то, что после залпа маршал упал, прижав руку к груди. При этом вся его белоснежная рубашка была залита кровью. С первого взгляда им показалось, что ничего особенного в описании не было, и все-таки что-то настораживало. Ну конечно же белоснежная рубашка! Откуда она могла взяться у арестанта после трех недель пребывания в грязной тюремной камере? Может быть, ее принесла перед казнью мадам Ней? Но она не знала, когда состоится казнь, и после последней встречи с мужем вновь отправилась хлопотать о его помиловании. Не посещала осужденного и прачка.
Остается лишь предположить, что и в этом случае не обошлось без энергичной и напористой мадам Сент-Эльм. Тем более что в своих мемуарах она прямо пишет о том, что Ней согласился на тайное похищение, и она передала ему не только рубашку, но и флакон с алой бычьей кровью. Именно его он прижал к груди и просто раздавил, когда солдаты (посланные Веллингтоном) выстрелили холостыми патронами.
Все это, на первый взгляд, выглядело довольно складно. И поначалу даже некоторые серьезные историки, в числе которых был сам Жорж Ленотр, поддались искушению и поверили в эту сказку со счастливым концом. А уж про литераторов и охотников за сенсациями и говорить не приходится. Они напрочь забыли о скандальной репутации мадам Сент-Эльм, которая, между прочим, слыла не только авантюристкой, но и мифоманкой. Что ей стоило сочинить мелодраматическую историю о чудесном спасении любовника и отвести себе в ней роль главной героини?!
Вызывает сомнение и столь участливое отношение к бывшему противнику Веллингтона, ради которого он якобы пошел на немалый риск. При желании «железный герцог» мог бы решить этот вопрос проще, но не захотел. Известный польский писатель Вальдемар Лысяк в своей книге «Ампирный пасьянс» пишет об этом: «Что же касается Веллингтона, то в 1815 году он и вправду был единственным человеком, который мог спасти Нея. Впрочем, Ней, рассчитывая на великодушие и рыцарственность противника с поля боя, обратился к нему с письмом о помощи, но Веллингтон не пошевелил и пальцем в его защиту». И далее он ссылается на письмо герцога к некоей мисс Бурдетт-Коттс от 1.09.1849 г., в котором тот признается: «Я не вмешивался, поскольку не считал, будто бы имею на это право».
Но наибольшее число возражений у историков возникло относительно организации и проведения мнимого расстрела. Не будем забывать о том, что согласно официальным отчетам при проведении казни присутствовало множество людей. Они не только наблюдали за ней, но и подходили затем к телу казненного, которое в течение 15 минут находилось на земле. В этих условиях инсценировка расстрела и подмена тела вряд ли были бы возможны. Но даже если бы удалось все это сделать, то со временем обязательно обнаружились бы хоть какие-то следы проведенной «спасательной операции». Однако до сих пор никто не смог их найти. Единственными «доказательствами» спасения маршала долгое время оставались слухи о том, что в разные годы его якобы видели как в самой Франции, так и в других европейских странах. Но наибольшее число «очевидцев» было среди тех, кто «узнал» его в числе пассажиров парохода, отплывающего в США. Вот что пишет о таких свидетельствах Вальдемар Лысяк: «В 1874 году репортер газеты „Дейтон Журнал“ отыскал некоего Петри, ветерана, участника битвы при Ватерлоо, который в 1815 году плыл из Бордо в Чарльстон и в одном из товарищей по путешествию узнал маршала Нея. В 1920 году некий французский масон, разбирая архивы ложи Великий Восток, обнаружил корреспонденцию, датированную 1816 годом, в которой говорилось о том, как один из „братьев“ втайне прибыл в США». Эта «американская легенда» оказалась самой живучей. Она не только «дожила» до середины XIX века, но и произвела в 1846 году настоящую сенсацию.
Предсмертное признание мистера Питера Стюарта Нея
Это известие пришло в Париж из-за океана и взбудоражило не только Францию, но и весь мир. На первый взгляд в нем не было ничего необычного: 15 ноября 1846 года в США, в городке Браунсвилл штата Северная Каролина[7] скончался престарелый школьный учитель по имени Питер Стюарт Ней. Это событие не привлекло бы всеобщего внимания, если бы не одно загадочное обстоятельство. Перед смертью он сделал шокирующее признание местному доктору Локку: «Будучи в здравом уме, я, школьный учитель Питер Стюарт Ней, признаюсь вам, что на самом деле я – Мишель Ней, маршал Франции!»
В это было невозможно поверить. Тем более что доктор Локк, как образованный человек, прекрасно знал историю Европы и много слышал о знаменитом наполеоновском маршале. Может 77-летний старик бредит или просто лжет? Но, как бы предвидя сомнения Локка, тот добавил: «Верьте мне, доктор, перед смертью не лгут!» И далее он рассказал ему о том, как был в последний момент перед казнью помилован. Но чтобы не поднимать смуту в обществе и не вызвать недовольства союзных держав, была разыграна инсценировка его расстрела: солдаты стреляли холостыми. Вскоре он был посажен на корабль и отправлен за океан.
Признание умирающего так потрясло Локка, что сразу же после похорон учителя он серьезно взялся за расследование. И вскоре обнаружил удивительные совпадения. Покойный Питер Стюарт Ней родился в том же году, что и Мишель Ней. Поразительным было и его внешнее сходство с прославленным маршалом: голубые глаза, рыжеватые с сединой волосы, высокий рост – 1 метр 80 сантиметров. Но больше всего мистер Локк был потрясен, когда при осмотре тела учителя обнаружил множество резано-колотых и пулевых ранений. Такие «отметины» мог получить только военный человек, побывавший в гуще больших сражений.
Однако этих примет было, конечно, недостаточно, чтобы отождествить Питера Стюарта Нея с Мишелем Неем – очень уж была велика дистанция между знаменитым полководцем и простым школьным учителем. Поскольку сам доктор был мало знаком с последним, то решил порасспросить о нем у тех, кто хорошо его знал. Из их рассказов он узнал, что человек, называвший себя Питером Стюартом Неем, прибыл в США в конце 1816 года. В течение трех лет он скитался по разным городам, пока наконец-то не осел в Броунсвилле, устроившись на работу в местную школу. Результаты расспросов горожан, по словам авторов одной из публикаций о Нее – Анатолия Буровцева и Константина Ришеса, еще больше убедили доктора в том, что его пациент сказал правду. Вот что они пишут: «Локк решил пообщаться с учениками мистера Нея. Оказалось, что те ценили его и как педагога, и как старшего друга, который с увлечением занимался с мальчишками борьбой и военным делом, а также учил их играть на флейте. Локк ахнул – ведь маршал Ней тоже увлекался игрой на этом инструменте. Ученики вспомнили, что Ней много и красочно рассказывал о жизни в разных странах Европы. Когда начальство интересовалось, откуда такие познания, ссылался на газеты. Иногда, впрочем, случались странные вещи. Один из учеников вспомнил, как, прочтя о смерти юного сына Наполеона, герцога Рейхштадтского[8], мистер Ней сказался больным и три дня не появлялся в школе. А другой ученик вспомнил, как однажды к учителю с криком „Мой маршал!“ подбежал с объятиями некий поляк по фамилии Лехмановский, когда-то служивший в армии Наполеона».
Действительно, многое из того, чем занимался старый школьный учитель, интересовало и маршала. Об этом свидетельствовали как его современники, так и многие современные историки. В частности, Б. Фролов писал: «Суровый воин, проведший почти всю свою сознательную жизнь в боях и походах, Ней, как это ни покажется странным, был страстным любителем музыки, литературы и искусства. Он сам хорошо играл на флейте, собрал обширную библиотеку и большую коллекцию произведений искусства. Его любимыми авторами были Корнель, Мольер, Вольтер и Бомарше. Очень ценил военную литературу». А С. Захаров отмечал, что некоторым своим увлечениям маршал не изменял даже в тюремном заключении: «Чаще всего маршал проводил время за игрой на флейте – его любимом инструменте. Однако слишком усердные охранники побоялись, что игрой на музыкальном инструменте Ней может передавать какую-нибудь информацию за пределы камеры».
Однако такое совпадение интересов еще не повод, чтобы утверждать, что под именем Питера Стюарта Нея более 30 лет скрывался Мишель Ней. Тем более что многим из них можно найти простое объяснение. К примеру, обширные познания «американского Нея» о жизни Франции в периоды правления Наполеона и Людовика XVIII, о подробностях военных сражений Вальдемар Лысяк объяснял его начитанностью: «Питер Стюарт Ней очень хорошо был знаком с обычаями, битвами и товарищами Наполеона, чему не следует удивляться, ибо он буквально обкладывался книжками по этой теме. Он запоем прочитывал все известия из Европы… много времени он посвящал изучению классиков и языков».
А вот доктор Локк отнесся к этой начитанности «американского Нея» по-другому. Он решил использовать оставшиеся после учителя книги, на страницах которых было немало пометок, для того, чтобы установить его идентичность с Неем французским. Все просто, думал доктор: почерк, которым они были сделаны, достаточно сравнить с образцами почерка маршала, и истина будет установлена. С этой целью Локк попросил своих друзей прислать ему из Парижа подлинные бумаги, написанные рукою Мишеля Нея. Однако, чтобы получить их, американцу потребовались… годы. Когда же, наконец, нужные образцы пришли и с помощью ведущего нью-йоркского эксперта-криминалиста Дэвида Карвалхо удалось сравнить почерки французского маршала и американского учителя, их идентичность не вызвала никакого сомнения.
Казалось бы, после этого какие могли быть сомнения и вопросы? Но их, как ни странно, появлялось все больше и больше. Так биографов маршала Нея удивили многие нестыковки языкового характера. Как известно, будучи по происхождению полунемцем-полуфранцузом, он очень хорошо знал немецкий язык, а вот с французским имел проблемы: говорил с акцентом, писал с ошибками. Военная служба оставляла немного времени для самообразования, поэтому маршалу потребовались годы, чтобы наконец-то достаточно хорошо овладеть своим вторым родным языком. Что же касается английского, то с ним он был мало знаком и потому его тексты на этом языке изобиловали ошибками. А вот Питер Стюарт Ней, напротив, свободно говорил, писал и даже сочинял стихи по-английски. Зато допускал немало ошибок в написанном по-французски. Если мы имеем дело с одним и тем же человеком, то как объяснить эти расхождения?
Можно, конечно, допустить, что, прожив более трех десятилетий в США, маршал сумел досконально овладеть английским. Но сочинять на нем стихи, вряд ли. Тем более что и поэтическим даром он никогда не отличался. С погрешностями на французском проще – вдали от родины, вращаясь в англоязычной среде, Ней вполне мог подзабыть свой второй родной язык.
Но одних лингвистических доказательств для установления идентичности умершего в Северной Каролине с маршалом Неем конечно же недостаточно. Необходимы были исследования их останков и изучение документов, удостоверяющих их кончину. И вот тут-то ученых ждало немало сюрпризов. Первым стало отсутствие во французских архивах медицинского свидетельства о смерти маршала. Зато спустя три десятилетия в них случайно были обнаружены сведения об антропологических параметрах его черепа. Исследователи сразу же обратились к французским властям с просьбой об эксгумации тела Мишеля Нея, но получили категорический отказ. А вот американское правительство легко дало согласие на то, чтобы подвергнуть этой процедуре тело мистера Питера Стюарта Нея. Но когда 3 мая 1887 года его гроб был извлечен из земли, разразилась страшная гроза. Под потоками воды изъятый из него череп покойного выскользнул из рук могильщика и… раскололся на мелкие кусочки. Определить его параметры было уже невозможно.
После этого история с останками стала приобретать чуть ли не мистический характер. Еще один сюрприз ученые получили в 1903 году, когда им наконец-то разрешили вскрыть официальную могилу маршала Нея на кладбище Пер-Лашез в Париже. Их изумлению не было предела – гроб… оказался пустым.
Миф о «третьем сыне», или Конец легенды
Легенда – приемная дочь Истории.
На этом загадки, связанные с Неем, не закончились. Сторонники версии об «американской жизни» маршала были озадачены многими вопросами, касающимися его реабилитации на Родине и отношений с близкими. Ведь за десятилетия, якобы прожитые им в США, во Франции многое изменилось. Взошедший в 1830 году на престол король Луи-Филипп начал возвращать в страну бывших бонапартистов, восстанавливая их в чинах и званиях. Именно тогда из Швеции в Париж вернулись двое старших сыновей Мишеля Нея. В связи с этим многие историки, в том числе и упомянутые здесь А. Буровцев и К. Ришас, вполне резонно спрашивали: «…почему „маршал из Браунсвилла“ не вернулся во Францию после революции 1830 года; почему он не переписывался со своими сыновьями; почему он не контактировал с бонапартистами, жившими в Америке, во главе которых стоял граф Сюрвиллье – Жозеф Бонапарт; почему он не переписывался со своим третьим сыном, проживавшим здесь же, в Америке?» Так же как и они, Вальдемар Лысяк удивлялся тому, что: «… „американский Ней“ не искал контактов с крупной бонапартистской колонией в Соединенных Штатах (про Лехмановского можно и не вспоминать); он никак не пытался вызвать в Америку Аглаю; не вернулся он в Европу после революции 1830 года, когда всем высшим чинам империи были возвращены их награды и владения и когда его приветствовали бы как героя; совершенно не заинтересовала его и состоявшаяся тогда же во Франции свадьба дочери премьера французского правительства, Жака Лафитта, с его собственным сыном».
Ни на один из этих вопросов историки так и не получили ответа. Это нанесло серьезный удар по «американской версии». Но особенно неправдоподобной представлялась им история с так называемым «третьим сыном» маршала. Он объявился под именем доктора Неймана в городке, где проживал Питер Стюарт Ней, уже после его смерти. Сразу же возникает вопрос: почему он не сделал этого раньше, при жизни «отца»? Ответ напрашивается сам собой: о том, что тот якобы проживал в США, он, скорее всего, узнал из газет, растиражировавших сенсационное сообщение о кончине «маршала Нея». Судя по всему, Нейман вообще мало что знал о «своей маршальской семье». В качестве доказательств своего родства со знаменитым полководцем он называл лишь дату своего рождения – 2 февраля 1808 года и имя матери – Аглая Огюйе, в честь которой назвал Аглаей свою дочь. Однако никаких документальных подтверждений этих фактов у него не было. Как он оказался в Америке и почему не поддерживал никаких контактов с «членами своей семьи», неизвестно. Но то, что он даже не подозревал о своем «сыновнем» праве наследовать какой-либо из аристократических титулов, принадлежавших маршалу (герцога Эльхингенского или князя Москворецкого), ясно свидетельствовало – никакого родства с Неем у него не было.
Скорее всего, доктор Нейман был одним из тех ловких самозванцев, которые делали себе имя на чужой славе. И надо ему отдать должное: он долгое время пользовался в США огромной популярностью. Созданная им легенда о «третьем» сыне настолько прочно вошла в историю, что в нее поверили даже некоторые известные наполеоноведы. Этому немало способствовала путаница в сведениях о подлинных сыновьях маршала Нея, которая встречается в исторических трудах по сей день. Разночтения коснулись даже такого солидного энциклопедического издания, как «Ля Русс». В нем приводятся данные только о трех сыновьях, в то время как в большинстве источников указываются четверо. Так, известный российский историк Б. А. Фролов, упоминая о семье маршала, пишет: «У Нея осталось четверо малолетних сыновей. Все они оказались достойными памяти своего знаменитого отца. Трое из них, а также один из внуков маршала впоследствии стали генералами. Его жена, оставшись вдовой в 33 года, намного пережила своего супруга». Такие же сведения приводит в своем романе «Мученик англичан» французский писатель Эдмон Лепеллетье. А историк С. Захаров сообщает более конкретные данные о каждом из сыновей Нея:
Жозеф Наполеон (1803–1857);
Мишель Луи Феликс (1804–1857);
Эжен Мишель (1806–1845);
Наполеон Анри Эдгар (1812–1882).
Судя по ним, третий сын маршала – консул граф Эжен Мишель Ней – родился в 1806-м, а не в 1808 году, как это утверждал самозванец Нейман, и скончался «на обратном пути из Бразилии во Францию» за год до смерти Питера Стюарта Нея. Известно также, что в 1833 году дети маршала опубликовали в Париже его воспоминания.
Если самозванство мистера Неймана сегодня ни у кого из исследователей жизни Нея сомнений не вызывает, то версия о чудесном спасении самого маршала до сих пор имеет своих немногочисленных сторонников. И хотя за последние десятилетия ими не было найдено ни одного нового аргумента, расстаться с этой доброй сказкой они не спешат. Последнюю точку в их споре с историческими фактами мог бы поставить анализ ДНК останков Питера Стюарта Нея и подлинных родственников маршала. Но вряд ли найдутся сегодня энтузиасты во Франции или за океаном, которые захотели бы заняться этим хлопотным делом. Да и зачем? Для установления истины, скажете вы. Но власти обеих стран, похоже, устраивает сегодняшнее положение вещей, при котором у каждой из них есть «свой Ней». Вот что пишет об этом Вальдемар Лысяк: «Нея похоронили на кладбище Пер-Лашез. Еще в нашем столетии там находилась могила, которую считали могилой маршала, окруженная ржавеющей оградкой, без какой-либо надписи. Зато в США на небольшом кладбище Сёд Крик Черч (Third Creek Church) в Южной Каролине на одной из могильных плит имеется следующая надпись: „Памяти родившегося во Франции Питера Стюарта Нея, солдата на службе Французской Революции и Наполеона Бонапарте. С жизнью распрощался 15 ноября 1846 года в возрасте 77 лет“».
Большинство же историков и литераторов считают, что жизнь маршала Нея все же оборвалась ранним промозглым утром 7 декабря 1815 года на авеню де ля Обсервер, когда, по словам Р. Делдерфилда, «он пал жертвой „безжалостной судебной расправы со стороны людей, едва ли достойных чистить ему сапоги“». А рассказы о его спасении представляются им не чем иным, как красивой легендой. «История о том, что „храбрейший из храбрых“ пережил казнь, – пишет В. Лысяк, – это всего лишь легенда. Как нянька усыпляет младенца колыбельной, так и зачарованное в легендах воображение, та самая лучистая чародейка, которую индусы называют Майей, подавляет страхи человечества иллюзией красивых сказок о победе над злом и даже над смертью». Но наиболее точно сказал об этом Р. Делдерфилд: «Мишель Ней – это квинтэссенция всего того, что составляет легенду о Наполеоне. Когда он умирал одним декабрьским утром спиной к стене, с ним умирал дух Империи, и люди, которые, звеня саблями, пролетели пол-Европы вслед за одним, склонным к полноте неутомимым корсиканским авантюристом, переходили из жизни в сагу, подобную тем, которые менестрели распевали в застланных камышом залах тысячу лет назад».
Так что можно сказать, что в биографии Мишеля Нея почти не осталось загадок, если только не считать… историю с его пустым гробом на кладбище Пер-Лашез.
Ушедший в бессмертие
О том, где покоятся останки подлинного Мишеля Нея, по сей день не знает никто. А вот где находится бронзовая статуя маршала, покажет любой парижанин. Этот памятник работы скульптора Франсуа Рюда был открыт 7 декабря 1853 года в присутствии вдовы маршала, двух его сыновей, высокопоставленных военных и делегации города Саарлуи на том самом месте, где 38 лет тому назад расстреляли «храбрейшего из храбрых». Он, бесспорно, является лучшим произведением последних лет скульптора, а по словам Родена, даже самым красивым памятником Парижа. В фигуре Нея с саблей в руке, возвышающейся на высоком беломраморном постаменте, ощущается не просто стремительное движение, а та порывистость и отвага, которые были так присущи знаменитому маршалу при жизни. Глядя на него, так и кажется, что прославленный полководец по-прежнему находится в гуще сражения, увлекая за собой в атаку солдат. Только теперь впереди у бронзового Нея – не вражеские редуты, а Вечность.
Еще один монумент маршалу находится на улице де Риволи. Там на задней стене Лувра в каменных нишах установлены 32 статуи, 28 из которых изображают прославленных генералов времен Великой французской революции и наполеоновских войн. Статуя Нея – 4-я слева в верхнем ряду. Также в память о маршале его именем назван один из парижских бульваров.
Прошло более трех десятилетий, и казненный по обвинению в измене полководец был реабилитирован. А последний из династии Бурбонов король Луи Филипп даже восстановил имя Нея в списке кавалеров ордена Почетного легиона. Проехавшееся по маршалу колесо Истории как ни в чем не бывало покатилось дальше. Но осталось ощущение боли от утраты и непонимание того, как страна, честь и славу которой Ней защищал не одно десятилетие, могла так сурово наказать своего героя? Ведь как это ни парадоксально, но смертный приговор ему был вынесен все же не «от имени Европы», а от имени Франции, и те 11 пуль, которые его сразили, были выпущены не противниками, а товарищами по оружию. Отмечая этот факт, Б. Фролов пишет: «Ней закончил свой жизненный путь в расцвете сил, когда ему не исполнилось еще и 47 лет. Уцелев в огне бесчисленных сражений, он пал, сраженный французскими пулями, погиб от руки тех самых французских солдат, которых бесстрашно водил к победам более 20 лет, с которыми праздновал не только радость побед, но и разделял горечь неудач; солдат, которые когда-то восхищались своим маршалом и беспредельно верили ему». Тем не менее, даже среди расстрельного взвода нашелся тот, кто осмелился нарушить приказ и выстрелил мимо осужденного.
А вот отношение Наполеона к гибели Нея не может не поражать. «Когда император услышал о его казни, – пишет британец Р. П. Данн-Паттисон, – он сказал, что тот лишь получил по заслугам. „Никто не должен нарушать данное слово. Я презираю предателей. Ней обесчестил себя“». И это говорит человек, который, по сути, заманил доверчивого и не в меру пылкого маршала в ловушку! Человек, который ради собственных амбиций сам не единожды обманывал и подставлял под удар других (достаточно вспомнить хотя бы историю с герцогом Энгиенским и Арманом де Коленкуром), вершил по своему усмотрению судьбы своих близких и самых верных и преданных сподвижников! К сожалению, Ней слишком поздно поймет это и искренне скажет: «Я много раз желал пустить себе пулю в лоб. Я не сделал этого, так как хотел оправдаться. Я знаю, что честные люди будут осуждать меня. Я сам себя осуждаю. Я совершил ошибку и упрекаю себя, но я не предатель. Меня увлекли за собой и обманули…»
Впоследствии в сборнике высказываний Наполеона «Максимы и мысли узника Святой Елены» появятся другие, более возвышенные строки о маршале: «Ней был человеком храбрым. Его смерть столь же необыкновенна, как и его жизнь. Держу пари, что те, кто осудил его, не осмеливались смотреть ему в лицо». Сказано красиво, но смог ли бы сам Наполеон открыто посмотреть в глаза своему маршалу?
Расправа над одним из самых популярных в армии полководцев не оставила равнодушными многие слои французского общества. Но, конечно, большие всего она затронула чувства военных. «Казнь Нея произвела очень глубокое впечатление на офицеров и солдат французской армии. Правда, скорбь по погибшему проявлять не осмеливались из-за страха привлечь как на себя, так и на других строгие репрессии, однако память о храбром маршале, в отличие от имен судей, приговоривших его к расстрелу, осталась в сердцах не только солдат, современников, но и в сердцах потомков», – пишет С. Захаров. С годами все большее число французов стало испытывать симпатию к личности маршала. Описывая эту метаморфозу, историк обращает внимание на следующее: «Общественная атмосфера во Франции постепенно менялась, и одним из признаков ослабления прежней ненависти стала реабилитация Нея в умах и сердцах многих французов. Не прошло и пяти лет со дня его похорон, как в книжных лавках начали появляться воспоминания об ужасном русском походе, и Ней, если так можно выразиться, „тайком пробрался в сознание французской общественности“. Он стал героем, и вокруг его личности сформировалась легенда, одна из тех, которые возникают вокруг личности всех прошедших через кровопролитные битвы героев и покрытых флером тайны рыцарей».
Проявив непомерную суровость по отношению к Нею, роялисты считали, что должным образом наказали предателя. Но, в конечном счете, оказались наказанными сами. Ведь запятнав себя кровью прославленного полководца, династия Бурбонов безнадежно скомпрометировала себя в глазах французов. Устои их режима были серьезно подорваны, что не преминуло сказаться на дальнейшей судьбе монархии во Франции: через 33 года страна стала республикой.
Когда-то в юности Ней мечтал стать человеком, выигравшим для родной Франции не одну битву, снискавшим славу военачальника, «идущего в бой на десять шагов впереди самого быстрого из его солдат». Он достиг того, о чем мечтал, и в расцвете сил ушел в свой последний солдатский переход – в Бессмертие.
Последняя авантюра беглого маршала
Родословная с сюрпризами
Мои предки? Их отсчет начинается с меня.
Иоахим (Жоашен) Мюрат (1767–1815) – великий герцог Бергский и король Неаполитанский – является, возможно, самым известным из маршалов Наполеона. Он прожил короткую, но чрезвычайно яркую жизнь, наполненную и ратными подвигами, и амурными похождениями, и политическими авантюрами, и конечно же загадками. Они сопровождали Иоахима с самого рождения.
Мальчик появился на свет 25 марта 1767 года на юге Франции, в небольшом селении Лабастид-Фортюньер (Ла Бастид-Фортюньер, ныне – Лабастид-Мюра) под Тулузой. И хотя по официальной версии он стал самым младшим ребенком в многодетной семье трактирщика Пьера Мюра и его жены Жанны Лубьер, некоторые биографы высказывали совершенно различные предположения о его происхождении. Самым распространенным утверждением было то, что он будто бы родился в семье простого конюха. Отсюда, мол, у мальчика с детства большое пристрастие к лошадям. На самом же деле мальчик рос в маленьком гасконском городке, где детей уже с трехлетнего возраста сажают на лошадь.
Позже появятся и другие версии родословной Иоахима. Одна из них свидетельствовала о том, что Пьер Мюра вовсе не принадлежал к низам общества. Сторонники ее, изучив сохранившиеся документы, смогли довольно точно установить его социальное и материальное положение. Если в брачном контракте Пьер был назван «работником», то впоследствии он именует себя «торговцем», что надо понимать как «хозяин постоялого двора». Современный французский историк Жан Тюлар в своей книге «Мюрат, или Пробуждение нации» пишет следующее: «Пьер Мюра имел все основания назвать себя торговцем в той мере, в какой был распорядителем общественных имуществ и церковных бенефиций. Так, в 1763 году он берет на шестилетний откуп доходы от взимания приорской десятины в приходе Ла Бастид-Фортюньер; затем в 1770 году, в сообществе с Жаном Батистом Буске – доходы от взимания десятины для приорства д’Англар, что в Керси; наконец, в 1786 году он берет на откуп общинную печь в Ла Бастид». А еще по некоторым данным было известно, что Пьер Мюра якобы состоял на должности управляющего имениями аристократического семейства Талейранов. Таким образом, делает вывод Ж. Тюлар, отец Мюрата «являлся состоятельным человеком и по своему положению был выше, чем простой трактирщик в сельской местности». Тем не менее, богат ли был Пьер Мюра или не очень, представители высшего света никогда не забывали о том, что Иоахим – сын трактирщика. Достаточно вспомнить о том, как объяснял Наполеон свое нежелание выдавать свою любимую сестру за него замуж: «Мюрат, – говорил он, – всего лишь сын трактирщика. В том высоком положении, куда меня вознесла судьба, я просто не могу позволить, чтобы моя семья породнилась с такой посредственностью».
Впоследствии, когда Иоахим стал знаменитым военачальником, разного рода льстецы пытались всячески приукрасить его родословную. Одна из таких «благородных» версий, возникших в период его наибольшего возвышения в обществе, была вызвана чисто конъюнктурными соображениями. В изложении современного российского историка Сергея Захарова она выглядит так: «…во времена Империи нашлись доброжелатели, которые пытались выдать зятя императора, маршала и неаполитанского короля за представителя древнего дворянского рода. Потомственный дворянин Мюра-Систриер написал Иоахиму, что тот, скорее всего, происходит от виконтов де Мюра. По крайней мере, семейство Мюра-Систриер претендовало на такое родство, хотя и не могло доказать это какими-либо документами. У Мюрата, однако, хватило проницательности не настаивать на этой версии, поскольку никаких убедительных доказательств в ее пользу не было».
Но самая нереальная и, если можно так сказать, экзотическая версия происхождения будущего наполеоновского маршала была изложена в 1899 году в книге Магды Нейман «Армяне», написанной ею в соавторстве со своим мужем Григорием Никогосяном (Никогосовым). До этого вопрос о национальной принадлежности Мюрата ни у кого не вызывал сомнений – чистокровный француз, а если точнее – гасконец. В книге же Нейман утверждается, что он – карабахский армянин. Согласно этой версии мальчик, которого назвали Овакимом, родился в Карабахе, в семье купца Мурадяна, который вскоре после рождения сына решил уехать в Западную Европу. Там он хотел установить коммерческие отношения между европейскими торговцами и своими соотечественниками. Купец вместе с сыном, по пути побывав в России, прибыл в Германию, а точнее в город Лейпциг в то время, когда во Франции бушевало пламя революции. В это же время, по словам авторов книги, началась война между Турцией и Персией (неясно, о какой войне идет речь). Вследствие этих событий торговые пути на Восток оказались закрытыми. Это обстоятельство заставило Мурадяна отказаться от прежнего замысла и отправиться дальше, сначала в Вену, а потом, по просьбе сына, – во Францию. Там они обосновались в селении Бастид, где Мурадян стал трактирщиком, а Оваким был отдан на службу к иезуитам. Дальнейшая биография Мюрата «вливается» авторами в официальное русло.
Но никаких документальных фактов и источников в подтверждение этой версии М. Нейман не приводила. Тогда откуда взялись такие сведения? Оказалось, что Магда изложила устные рассказы Никогосова, который, в свою очередь, услышал их от генерала И. Д. Лазарева в 1873 году. А тот, якобы еще юношей слушал, как об этом в Карабахе рассказывал мамелюк (телохранитель) Наполеона – Рустам. Вот на основе такой цепочки из устных рассказов, слухов и домыслов родилась эта версия. Проверяя изложенную Нейман информацию, историки обнаружили в ней немало ошибок и неверно трактуемых событий. К примеру, в книге пишется, что после первого отречения Наполеона в 1814 году мамелюк Рустам покинул Францию и перебрался на Кавказ, где участвовал в русско-персидской войне 1826–1828 годов. В то время, как из достоверных источников известно, что с 1814-го по 1845 год он проживал во Франции. Естественно, что он не мог в это время пребывать в Карабахе и рассказывать там легенды о маршале Мюрате. Или возьмем такой известный факт, как отказ католика Мюрата перед казнью от причастия. В действительности этот поступок был своеобразным протестом маршала против несправедливого приговора суда. Нейман же преподносит его так: осужденный грубо оттолкнул от себя католического священника со словами «Иди прочь, а я не твоей веры!» Это искажение реального факта необходимо ей, чтобы еще раз подчеркнуть, что маршал был карабахским армянином.
«Армянская версия» стала для исследователей жизни и деятельности Мюрата настоящим сюрпризом. На первый взгляд, она появилась внезапно, «выросла ниоткуда». Между тем некоторые наполеоноведы находят, что толчком для ее возникновения могло послужить сообщение, опубликованное в 1887 году в армянском журнале «Аракс». Там шла речь о главаре египетских мамелюков конца XVIII столетия – «карабахском Мурад-бее» (1750–1801). В юности он был пленен на Кавказе турками, а затем его продали египетским мамелюкам. Вскоре он не только сумел освободиться от рабства, но и получить титул бея. Ему подчинялся Верхний Египет. В 1798–1799 годах Мурад-бей организовал борьбу мамелюков против вторгшейся в Египет французской армии, но проиграл ее. Поэтому в последующие два года он пытался наладить сотрудничество с преемниками Бонапарта – генералами Клебером и Мену, но не успел, так как в апреле 1801 года скончался от чумы. Мурад-бей был опытным полководцем. Наполеон видел в нем самого смелого, активного и опаснейшего из всех своих врагов в Египте. Недаром саблю Мурада, захваченную как трофей, он долго держал при себе. И только после своего первого отречения, перед отплытием на остров Эльба 13 апреля 1814 года, подарил ее маршалу Макдональду.
Все эти факты никоим образом не соотносятся с датами и событиями биографии подлинного Мюрата. Это касается, прежде всего, его участия в Египетском походе, где ему пришлось воевать с Мурад-беем. Кстати, это ему, а не Макдональду была подарена Наполеоном сабля Мурада. И умер маршал Мюрат не в 1801 году от страшной болезни, а был расстрелян в 1815-м. А если к этому добавить еще то, что мамелюк Мурад был неграмотный и не умел даже написать свое имя, а пользовался именной печатью, то вряд ли такой человек мог править и издавать законы в Неаполитанском королевстве, как это делал Мюрат. Но вернемся к национальному вопросу, где тоже наблюдается масса нестыковок и неясностей.
Национальная принадлежность Мурада еще туманнее, нежели у Овакима. По общепринятому мнению, его считали черкесом (европейские современники всех мамелюков воспринимали как черкесов). Некоторые грузинские историки называли его грузином. Если же Мурад был действительно родом из Карабаха, то основной причиной, по которой его могли отождествлять с французским маршалом, могло послужить простое сходство его имени с фамилией последнего (Мурад – Мюрат). Кстати, один из биографов Мюрата отмечал любопытную деталь: во время пребывания армии Бонапарта в Египте Мурад-бей очень гордился сходством своего имени с фамилией «неустрашимого французского тогда еще генерала Мюрата».
Сохранилось описание внешнего облика мамелюка Мурада: «Мурад-бей был светловолос, среднего роста и плотного телосложения, носил густую бороду и имел грубый нос». А вот портрет, нарисованный герцогиней д’Абрантес: «У Мюрата черты лица были не хороши и даже, когда видели его без завитых волос, без перьев и золотого шитья, он был дурен. В лице его отличалось много черт Негра, хотя нос у него был не приплюснутый; но толстые губы и орлиный, только без всякого благородства, нос придавали ему многое физиономии, по крайней мере, Метиса». Таким образом, только из этих описаний внешности можно сделать однозначный вывод, что это были совершенно разные люди.
Несмотря на свою явную несостоятельность, «армянская версия» оказалась очень живучей. Третий ее вариант был описан в романе французского писателя Артура Бернета «Семейные тайны Наполеона», напечатанном на армянском языке в Каире в типографии «Воске тар». Почему третий? Да потому что писатель изображает в нем знаменитого маршала под именем Мурада Овакимяна – нечто сборное из имен первых двух вариантов. В этом романе Наполеон, перечисляя всех, кто, по его мнению, мог бы стать его преемником, говорит: «А может быть, муж сестры – Мурад Овакимян? Но ведь он армянин с Востока, храбрец, герой, непобедимый воин, самый дерзкий и отважный, он самый удобный человек, чтобы быть моим наследником: но что же делать, он армянин, восточный человек – этот народ не желает императора восточного происхождения. Если б он был европейцем, то, наверное, его назначил бы я своим наследником». Работавший в 1925–1930 годах в той же типографии доктор искусствознания Гарник Степанян поинтересовался у издателя, откуда в романе появились такие сведения. И получил ошеломляющий ответ: оказалось, что тот сам придумал этот отрывок, чтобы… привлечь внимание армянского читателя.
Казалось бы, все ясно. Версия появилась в результате недобросовестного исследования вопроса, приведшего к досадной путанице, затем обросла вымышленными подробностями. Поэтому не стоит ее принимать всерьез. Но люди любят создавать легенды и потом верить в них. Со временем в Карабахе появилось «точное место рождения» французского маршала – село Кркжан Аскеранского района, а его жители во время Арцахской войны (1988–1994 гг.) даже хотели воздвигнуть памятник своему знаменитому «земляку». И даже нынешний глава Союза Армянских дворян, Великий князь Г. Пирумян оказался в плену псевдоисторической фальсификации.
Первым, кто попытался развеять эту легенду, был ереванский историк, специалист по истории Франции Варужан Погосян. В статье «Загадки маршала Мюрата», напечатанной в журнале «Новая и новейшая история» (1987, № 3), он детально опроверг «армянскую версию», признал ее не только лишенной научной основы, но и преднамеренным искажением всех фактов биографии маршала. Эту же тему он развил в более поздней своей работе – «Армяне – сподвижники Наполеона: история и мифы» (2009 г.).
Тем не менее, мифотворчество на эту тему продолжается. 6 марта 2007 года в газете «Голос Армении» была напечатана статья Эмиля Нерсисяна «Сталин и армяне». В ней без каких-либо доказательств и аргументов приводится вот такой, прямо скажем, сенсационный факт: «Знал, конечно, вождь и о том, что сам Наполеон Бонапарт провозгласил карабахца Овакима Мурадяна – Иоахима Мюрата маршалом Франции, королем Неаполитанским и согласился на брак родной сестры с Мюратом».
Не исключено, что родословная знаменитого маршала может пополниться новыми сюрпризами и мифами – уж очень колоритной фигурой он был! И это при том, что о его жизни и деятельности сохранилась масса документов, а его родословная тщательно исследована аж до XVI века. Согласно ей, все его предки жили в Гаскони. По-французски его фамилия читается Мюра (дословно означает «стена») и происходит от названия селения Мюра (фамилия от топонима – очень распространенное явление во Франции). И поныне в стране существует 300 населенных пунктов с таким названием. Потомки бывшего неаполитанского короля именуют себя исключительно Мюратами, по-итальянски, чтобы подчеркнуть, что они сицилийские принцы.
Историкам известны три предыдущих поколения Мюратов: Пьер I Мюрат (1634—?), Гийом Мюрат (1692–1754) и Пьер II Мюрат (1721–1799) – отец маршала. В архиве города Лабастид-Фортюньер хранится свидетельство о рождении будущего полководца. Дошли до нашего времени и многие другие документы, письма и бумаги, относящиеся к жизни Мюрата с 1767-го по 1794 год, неопровержимо свидетельствующие о его пребывании во Франции накануне и в первые годы революции. А в Париже хранится архив семьи Мюратов за период с 1764-го по 1839 год.
Сам Иоахим Мюрат по поводу своего скромного происхождения никогда не комплексовал и отмахивался от всех версий и домыслов, считая их не заслуживающим внимания вздором. По мнению Сергея Захарова, он мог, «как и маршал Лефевр, сказать: „Мои предки? Их отсчет начинается с меня“». Он делал свою карьеру сам, с чистого листа, избрав с молодых лет трудную и опасную профессию солдата.
«…я не ошибался, став солдатом…»
Моя семья увидит, что я вряд ли имел большую склонность к роли священника, и я надеюсь им доказать это вскоре более убедительно, что я не ошибался, став солдатом. Я буду следовать своей дорогой, если Господь и пули позволят это.
С самого детства Иоахим проявлял строптивый, вспыльчивый и драчливый характер. По словам Жана Тюлара, он «буквально терроризировал всех подростков в Ла Бастид-Фортюньер». Парень был прекрасно развит физически, крепок, ловок и силен, что позволяло ему выходить победителем из всех уличных потасовок и драк, непременным участником которых он был. А свободное от «террористической деятельности» время юный Иоахим отдавал лошадям, которых не просто любил, а обожал. Но кроме опыта ведения уличных боев и вольтижировки (не лишних для будущего военного), он получил к 20 годам и неплохое образование. Родители мечтали о карьере священника для него и потому отдали на обучение в католический коллеж Каора, а затем в Тулузскую семинарию. В родном городке за Иоахимом даже закрепилось прозвище «аббат». Однако вряд ли из него вышел бы хороший священнослужитель, поскольку, как справедливо отмечал российский историк В. Сухомлинов, его «поведение и всевозможные шалости, которые он затевал в молодости, свидетельствовали ясно, что задатков на скромную деятельность „служителя Господня“ у него нет».
Действительно, молодой, резвый, пылкий и к тому же красивый гасконец, пользовавшийся уже успехом у девушек, вовсе не питал склонности к уготованному ему духовному поприщу. А потому учебу в семинарии он бросил. Впоследствии Мюрат, рассказывая о приключениях своей молодости, истинной причиной этого поступка называл некую любовную историю и сопутствовавшую ей дуэль. По другой версии, он ушел из семинарии потому, что ему очень понравилась зеленая военная форма кавалеристов. Так или иначе, но аббатом он не стал. Вместо этого, возможно, благодаря решительному и авантюрному складу характера и особой любви к лошадям, он оказался в рядах рядовых 12-го Арденнского конно-егерского полка.
Прослужив некоторое время в королевской армии и оказавшись замешанным в предреволюционном бунте против офицеров-аристократов, Мюрат был уволен из армии по формулировке «за нарушение субординации». Что за ней скрывалось на самом деле, неизвестно. Ходили слухи, что Иоахим якобы оказался заурядным казнокрадом. Но это маловероятно. А вот то, что за участие в течение одного месяца сразу в шести дуэлях он получил кучу взысканий как нарушитель дисциплины, действительно имело место. И могло стать поводом для увольнения.
Но есть и еще одна версия. Согласно ей, его отец, который был не в восторге от военной карьеры сына, пустил в ход все свои связи, чтобы добиться его возвращения домой. Под связями, скорее всего, имеется в виду аристократическое семейство Талейранов, у которого отец Иоахима якобы состоял на должности управляющего имениями. Именно благодаря его покровительству будущий маршал получил возможность учиться. Возможно, что не обошлось без участия Талейранов и в случае с увольнением из армии.
Как бы там ни было, а дома Иоахима ждал отнюдь не ласковый прием. Отец отказался давать ему средства на жизнь, и отставному кавалеристу пришлось поступить в «бакалейное заведение» в Сен-Сере. Но карьера продавца длилась недолго. Душа Мюрата рвалась в армию. И в 1791 году он восстановился в ней. В письме своему брату Пьеру в ноябре 1792 года он написал: «С приходом революции моя судьба переменилась к лучшему. В моем возрасте, с моей храбростью и военными талантами я могу пойти дальше. Господь не допустит, чтобы я обманулся в своих ожиданиях». Несмотря на присущую молодости излишнюю самоуверенность, Мюрат во многом оказался прав. После революции лица, принадлежавшие к бывшему бесправному третьему сословию, получили широкие возможности для проявления своих способностей и нередко добивались высоких званий и должностей. Сам он в то время получил только свое первое звание – квартирмейстера.
8 февраля 1792 года вместе со своим приятелем Бесьером (еще одним будущим наполеоновским маршалом) Мюрат был делегирован в национальную революционную гвардию для замены мушкетеров из королевской стражи. Иоахим впервые оказался в Париже, в вихре революционных преобразований. Он так вовлекся в орбиту политической активности, что стал всерьез подумывать над тем, чтобы поменять фамилию Мюрат на более громкую – Марат (в честь зарезанного Шарлоттой Корде «друга народа»). В результате это увлечение революционными идеями чуть не довело задиристого и авантюрного юношу до гибели. Сначала его попытались арестовать по делу о попытке бегства Людовика XVI за границу. Но Иоахиму удалось вовремя скрыться на фронте, в рядах революционной армии. Затем после переворота 9 термидора для всех якобинцев настали «черные дни». А Мюрат со всей истинно кавалерийской удалью поддерживал именно их. Его разговорчивость или, попросту говоря, болтливость сыграла с ним злую шутку. Полиция заинтересовалась, зачем он хотел взять себе имя Марат. И бедный рядовой конно-егерского полка лишь чудом избежал гильотины. Единственным наказанием стало отстранение его от занимаемой в полку должности.
Тем временем его сослуживцы не перестают удивляться тому, как он лихо мчится впереди всех на поле боя и с азартом рубит врагов саблей. Они уверены, что если так и дальше пойдет, то через год Мюрата или не будет в живых, или он станет командиром. Так и случилось. Ровно через год он уже был произведен в капитаны.
«Гусар не знал в сраженьях страха…»
Впереди Великой армии Наполеона всегда шла кавалерия, впереди кавалерии шли гусары, а впереди гусар шел Мюрат.
Эпоха наполеоновских войн покрыла славой не только русских, польских, австрийских, но и французских гусар. В конце XVII века в армиях европейских государств появился новый вид легкой кавалерии: гусары. Началось их триумфальное шествие по полям сражений. Блестящие Зейдулиц и Радецкий, Кульнев и Давыдов и конечно же Мюрат не знали слова «невозможно».
Поделиться книгой: