Помоги проекту - поделись книгой:
Я вообще не знаю правил и уж точно не собираюсь им следовать, потому что мне до лампочки и потому что если я начну воспринимать происходящее всерьез, то все станет по-настоящему, а если вы сыграете в диск-гольф однажды, пути назад уже не будет.
Тренер Вашингтон без конца кричит мне: «Леле, ты все делаешь неправильно. Хватит уже, это обычный гольф, только с фрисби!», что буквально ни о чем мне не говорит. Простите, но я что, похожа на Тайгера Вудса[16]? Ну, меня можно было бы принять за одну из его блондинок-супермоделей, а после почти часовой игры в диск-гольф я определенно не прочь потусить в чьем-нибудь роскошном лимузине…
Хотите верьте, хотите нет, но эта история не о диск-гольфе. Она о том, что произошло потом, в раздевалке, когда мы переодевались из неоновой формы с сеткой в нашу обычную, не такую инопланетную одежду. Я едва успеваю открыть дверцу шкафчика, как начинает звонить мой мобильник. Забыла включить виброрежим. Ну и поскольку я – это я, рингтон у меня не стандартный айфоновский («Sencha», «Rip ples», «By the Seaside», «Default», ну, вы в курсе). Я установила «Gasolina» Дэдди Янки[17]. Для тех, кто не знает, – это быстрая и ритмичная песня, где используется драм-машина и где снова и снова повторяется строчка: «A ella la gusta la gasolina (dame mas gasolina), como le encanta la gasolina (dame mas gasolina)». С испанского это можно перевести как: «Ей нравится бензин (дай мне больше бензина), как же ей нравится бензин (дай мне больше бензина)». В мире Дэдди Янки (то есть в Пуэрто-Рико) «gasolina» может означать уличную жизнь или коктейль из рома и фруктового сока… о каком именно «gasolina» поется в этой песне – не очень понятно.
Да, такой у меня рингтон. Совершенно ясно, что я не могу быть нормальной, ни на капельку. И вот песня играет, громко, и все недовольно смотрят на меня. Все, кроме одного человека – Иветт Ампаро. Все верно, Иветт Ампаро, мой заклятый враг, на меня не смотрит. Она слишком занята – танцует под реггетон, что звучит из моего телефона. Иветт целиком в танце; она в теме. Обалдеть! Может, мы с ней не такие уж и разные.
И вот все уже смотрят на нее, а не на меня. Девчонки не знают, что и сказать, это как если бы жираф в зоопарке… не знаю, что странного может сделать жираф? Как если бы жираф в зоопарке принялся танцевать под реггетон. Вот так вот.
Заметив, что все пялятся на нее, Иветт останавливается.
– Что? – спрашивает она с высокомерием и уверенностью популярной девчонки. – Латиноамериканка не может позажигать под реггетон?
– Ого, ты латиноамериканка? – говорю я. Это же Майами, кто тут разберет. В смысле, здесь нас много.
– Пуэрториканка, разве не видно? – Она складывает руки рамкой вокруг лица, словно какая-то поп-дива. – А ты думала, Ампаро – это японская фамилия?
– Нет, я думала, это просто синоним абсолютного зла. – Поверить не могу, что сказала это!
– А ты забавная. – И она смеется, правда, по-настоящему смеется.
– Я, кстати, из Венесуэлы. – Эти слова соскальзывают с языка сами собой. – Поверить не могу, что мы обе латиноамериканки.
– Да ладно? – говорит Иветт. – А казалось, что твоя тощая задница откуда-нибудь из Швеции.
– Эй, – отвечаю я, – во-первых, спасибо, что считаешь меня стройняшкой. А во-вторых, у меня толстая задница! – Я разворачиваюсь и показываю Иветт свою попу, дергая ею туда-сюда. Грациозно потрясти никогда не выходит, а вот неуклюже подергаться – это пожалуйста.
– Надо же, да ты серьезно настроена.
– Я ВСЕГДА серьезно настроена, – отвечаю я, и мы обе смеемся.
– Эй, а ты снимешь про это вайн?
– Ты видела мои вайны? – удивленно спрашиваю я.
– Подруга, серьезно? Все видели твои вайны. Ты прикольная, и теперь, когда я знаю, что ты не стерва, думаю, ты можешь мне нравиться, как и всем остальным. О, кстати, твой новый образ мне тоже нравится. Очень стильно.
ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? Это значит, что свиньи умеют летать, что ад замерз, луна голубая, коровы могут танцевать на льду, рыбы могут плавать… ой. Короче, вы поняли: немыслимое стало реальным – Иветт Ампаро и я просто поболтали без желания друг друга прикончить. Впервые в жизни я по-настоящему поверила, что нет ничего невозможного.
Представьте, как изменилась бы моя жизнь в эти первые школьные месяцы, знай я, что нас с Иветт объединяет нечто столь значимое? Неужели было бы так неполиткорректно, если бы мы все носили таблички с обозначением расы? Вообще, наверное, да.
К счастью, по опыту я выяснила, если ты хочешь понять, латиноамериканец человек или нет, нужно не проглядеть три характерных признака.
Реггетон не всегда был первым в этом списке, но передвинулся сюда сразу после того, как выяснилось, что Иветт – латиноамериканка, и этот музыкальный стиль послужил своего рода символом мира. Как я заметила, если ты не латиноамериканец, реггетон тебе не понять. Я сама и то с трудом его понимаю, но, наверное, это потому, что там и нечего «понимать» – нужно просто чувствовать эту музыку, она помогает отпустить все проблемы, позабыть про все на свете. Если кто-нибудь из белых вдруг видит, как ты зажигаешь под реггетон, то притворяется, будто ничего не замечает, словно ты своим весельем нарушаешь какой-то важный закон, и никто из белых не хочет участвовать в этом дебоширстве. Но если вас пригласят на одну из наших свадеб, то вы увидите множество латиноамериканских барышень, которые отрываются по полной, ничего не стыдясь. Как и должно быть.
Теленовелла – выдающийся вид искусства латиноамериканской культуры, где разыгрывают крайне драматические ситуации и преувеличивают каждый слог, и все ради нашего с вами развлечения. Там убивают друг друга ради денег, спят с мужьями/ братьями/отцами/сыновьями друг друга, и все накрашены так сильно, что таким количеством косметики можно было бы разукрасить весь город. Другими словами, это мыльная опера для латиноамериканской леди (или джентльмена, если подобные вещи ему по вкусу. Я никого не осуждаю). Как вы можете представить, учитывая столь вероломные хитросплетения, без пощечин не обойтись. Вы можете распознать латиноамериканку по ее смелости и дерзости – ей ничего не стоит отвесить пощечину любому обидчику. Не важно, кто вы, что вы – мужчина или женщина, уродливый или красивый, герой или злодей – если вы встали на пути латиноамериканки, вы получите пощечину как в теленовелле.
Парни и девушки из Латинской Америки куда более, скажем так, экспрессивны, чем остальные люди. Мы глубоко переживаем свои чувства и не боимся показать их миру. Например, когда тебе звонит мама и велит идти домой, а ты замечательно проводишь время в кругу друзей, тебе ничего не стоит начать громко ругаться (на испанском) в трубку, наплевав на то, услышит тебя кто-то или нет. Конечно, мы, латиноамериканцы, с большим почтением относимся к родителям, но это не значит, что мы не можем их обругать. В нашей культуре череда отборных громких ругательств порой лишь отражает близость наших отношений. Но всякое сквернословие должно быть к месту, потому что если я просто так крикну маме парочку ругательств, то получу пощечину как в теленовелле.
Что ж, теперь у вас есть официальное руководство Леле Понс о том, как вычислить выходца из Латинской Америки. Но, конечно, если вы смогли распознать латиноамериканца, это еще не значит, что вы поймете, откуда он родом. Мексика, Испания, Венесуэла, Гватемала, Пуэрто-Рико, Коста-Рика, Аргентина… можно перечислять до бесконечности. Латиноамериканец или латиноамериканка могут быть уроженцами любой из этих стран, и лучше вам не додумывать, из какой именно, потому что иначе вы поставите в глупое положение как себя, так и меня, а также рискуете схлопотать устрашающую пощечину как в теленовелле.
И не говорите, что я вас не предупреждала. (Цитирую Тейлор Свифт[18], самую нелатиноамериканскую девушку на свете.)
– Ни за что не поверишь, что случилось сегодня на физре, – рассказываю я Алексею, когда он звонит мне вечером. – Мы с Иветт узнали, что обе латиноамериканки, и, по-моему, теперь больше не ненавидим друг друга.
Он стал звонить мне достаточно часто, просто чтобы сказать «привет» или рассказать о чем-нибудь смешном, что мы могли бы потом снять. Иногда он говорит, что ему просто захотелось услышать мой голос, а это, по-моему, уже довольно романтично.
– Значит, теперь ты ей нравишься лишь потому, что не какая-то там белая девчонка? Расизм какой-то.
– Ну, типа того. Больше похоже на расистский элитизм.
– Точно.
– Ладно, это не важно. А важно то, что мы будем снимать «Три признака того, что человек – латиноамериканец». Ты можешь прийти, скажем, через час?
– Да!
– Отлично, мне нравится твой энтузиазм. О, и Алексей?
– Да?
– Будь готов к пощечинам.
СМЕНА КАДРА: Спустя четырнадцать дублей пощечин как в теленовелле Алексей прижимает к лицу лед и старается не расплакаться. Вот как нужно жертвовать собой ради общего блага!
14. И вот так… зародилась дружба (5722 подписчика)
О, декабрь, месяц шумного веселья, единения и новых возможностей. Месяц искусственного снега, нарисованного красками инея и ожиданий в торговых центрах, когда стоишь в длинной очереди, чтобы сфотографироваться с толстым стариком, который вполне может оказаться неудовлетворенным извращенцем с сомнительной финансовой историей. И нет, я сейчас говорю не о дядюшке Фредди, который на целый месяц приехал в Майами со своей женой и тремя детьми. Скажем честно, декабрь – это месяц Санты, заслуживает он того или нет.
Вы думаете, что в шестнадцать лет мне уже не обязательно проходить через это суровое испытание, наряжаться и сорок пять минут ждать в очереди ради ежегодной фотографии с Сантой, но, как это ни прискорбно, вы заблуждаетесь. В гости приехали дядя Фредди, тетя Сильвия и их ненаглядные Кайл, Сьюзи и Джонни, так что настроение в семье царит противоестественно прекрасное. «Противоестественно» – я запомнила это слово с урока английского на прошлой неделе, оно близко по значению словам «сверхъестественно» и «неестественно». Так почему же просто не сказать «сверхъестественно», спросите вы? Да потому что, прозаичные вы мои, «противоестественно» звучит гораздо круче. К тому же никогда не помешает сделать вид, что во всей компании я самая умная. Эй, только не надо звать меня ботанкой, ладно? Я всего-навсего постепенно работаю над своими новыми качествами – загадочностью и утонченностью. Версия Леле 2.0 будет выпущена в две тысячи шестнадцатом.
Итак, мы стоим в очереди с дядей Фредди и компанией, детишки под кайфом от мармеладных мишек, взрослые захмелели от белого вина с содовой. Меня окружают полные кретины. Милые кретины, мои милые кретины, но все равно кретины.
Джонни говорит:
– Где любят зависать обезьяны? В барах для обезьян!
Заключительная фраза идет сразу за шуткой, так что никто не успевает отгадать ответ, да что там, никто даже не успевает понять, что сначала был вопрос.
Дальше подключается дядя Фредди.
– Какая разница между твоей мамой и шаром для боулинга? Ты можешь вставить только…
– Так, Фредди, не при детях, – говорит тетя Сильвия.
– Да ладно, они же еще маленькие и не поймут.
– И все равно давай без этого.
Я прячу лицо в ладонях и представляю, что меня здесь нет. Я на пляже с Алексеем, где официанты в плавках подают мне «Пина-колады». Они обмахивают меня веерами и кормят виноградом, на груди каждого синей краской написано «Леле – королева». Открыв глаза, я, к своему ужасу, снова оказываюсь в торговом центре в Палм-Бич, в окружении всего клана Понсов, и все мы одеты в красное и зеленое. Мой наряд состоит из красного платья с большими зелеными пуговицами на бретелях и белой блузки с рукавами-фонариками и воланами у воротника. Я стараюсь смотреть в пол и не привлекать внимания, но напрасно.
– Фу. – Я поднимаю глаза и вижу девушку примерно моего возраста. На ней леопардовое платье, волосы идеально выпрямлены, а губы накрашены блеском цвета жевательной резинки. Она смотрит на меня с презрением, как на больную проказой.
– Прошу прощения, ты это мне?
– Ага, – отвечает она. – Я сказала «фу», потому что прикид у тебя отвратный.
– Дрянь!
– Шлюха! – Это говорит кто-то третий. Я разворачиваюсь и вижу (ого!) Иветт Ампаро, которая стоит в очереди (не может быть!) со своей семьей и смотрит на леопардовую девицу с такой суровостью, какой я в жизни не видела.
– Ого! Привет, Иветт, не знала, что ты тоже здесь, – говорю я, гадая, как долго она и ее семья стоят за нами.
– И ты ей позволишь так с тобой разговаривать? Эй, леопардовая, ты что о себе возомнила? Думаешь, можешь вот так запросто расхаживать тут и рассуждать о чужих нарядах, будто что-то в этом понимаешь? Родная, да ты леопардовый принт нацепила, а значит, в иерархии моды плаваешь на самом дне. Насколько я могу судить, ты здесь последняя, кому позволено критиканить чье-то чувство стиля, и я абсолютно уверена, что твоего никчемного мнения никто не спрашивал, так что гуляй, милая, пока-пока. – Иветт машет леопардовой нарощенными ногтями, и та, словно перепуганный светом фар олень, выпучив глаза, удирает на трясущихся ногах.
Я шокирована не меньше.
– Спасибо, я, э-э-э… даже не знаю, что сказать, это было так мило с твоей стороны.
– Ну, только мне можно так с тобой разговаривать, верно?
– А то.
–
В моих мечтах мы с Иветт мстим леопардовой девице. Мы беспощадны – привязываем ее к дереву, закатываем в ковер, и все это время на повторе играет песня «Do You Believe in Magic» группы The Lovin’ Spoonful. Ах-х-х, мне кажется, я нашла свой райский уголок.
– Леле? Леле? – возвращает меня в реальность мамин голос. – Кто была та девочка? Твоя подруга?
– Да, – думая об Иветт, отвечаю я. – Похоже, что да.
15. В фильмах ужасов маленьким детям никто никогда не верит / Как маленькие дети будят вас на рождество (5892 подписчика)
Выходит, не такая уж Иветт и плохая. Порой оказывается, что твой злейший враг больше всех на тебя похож. Иветт увидела во мне саму себя и разозлилась, решив, что двоим таким в одном городе будет тесно – прямо сюжет для кино. Мы ненавидим одни и те же вещи и одних и тех же людей, и она оказывается самой умной и самой веселой из всех, кого я знаю (за исключением меня, конечно же). Да, она не подарок, ну и что? Это даже нас роднит. По-моему, если мы объединимся, то станем непобедимы. Мы будем устраивать вечеринки, которые люди будут вспоминать еще много месяцев, изобретем свой секретный язык, чтобы никто не смог расшифровать наши записки… все парни в школе будут хотеть встречаться с нами, а все девчонки захотят нами стать. Да что там, даже девчонки захотят с нами встречаться, а парни – стать нами. Мы будем править – сначала Майами, а потом и всем миром.
А пока что на дворе зимние каникулы, и я просто счастлива, что не нужно ходить в школу. Хотя какие тут каникулы, когда круглыми сутками по нашему дому, словно одичавшие мыши, носятся дядюшка Фредди и компания. Я стараюсь вообще не выходить из комнаты и соорудила самодельный замок из канцелярских кнопок и браслета-цепочки, так что теперь у меня есть уединенный уголок, где я спокойно могу спать, есть и снимать вайны. Возможно, на профессиональную площадку это совсем не похоже, но пока что это мой офис, моя студия, декорации, в которых рождается магия.
Спустя много лет мой дом станет музеем, вход в мою комнату закроют красной бархатной веревкой, а гид будет говорить: «А это, ЭТО то самое место, где Леле придумывала идеи для своих вайнов. Некоторые считают ее величайшим гением нашего тысячелетия…» Отвечаю, ребята, так и будет.
Но до этих пор по ночам я делю комнату со своим четырехлетним кузеном Джонни, он спит на небольшом, но классном матрасе, который выкатывается из-под моей кровати.
Джонни очень милый, но немного меня пугает. Он напоминает мне одного из тех детишек в фильмах ужасов, с которыми по каким-то неведомым причинам предпочитают общаться сверхъестественные, то есть противоестественные существа. Он постоянно настороже, вечно чем-то напуган и смотрит на стены так, словно видит там что-то, незримое для других. Я верю в призраков, так что стоит этому мальчишке впериться в никуда своим сосредоточенным туманным взглядом, как я тут же в очередной раз убеждаюсь, что в нашем доме водятся привидения.
Кстати, я очень сочувствую этим детишкам из фильмов ужасов: никто никогда не воспринимает их всерьез. Могу их понять. Так что когда я возвращаюсь домой после утренней пробежки и вижу на кровати Джонни, который сидит, закрыв руками глаза, мне хочется поверить ему, поверить, что в шкафу кто-то есть.
– Что случилось, Джонни? Что в шкафу?
– Там монстр. У него черные волосы и черное лицо. – Джонни хныкает в подушку, выпучив от страха карие глазенки.
– Ладно, давай проверим. – Я беру бейсбольную биту, чтобы показать ему, что серьезно отношусь к его словам, затем открываю шкаф и заглядываю внутрь. Ничего. Только куча моей обуви и одежды. Да, с порядком я на «вы». – Смотри, там никого нет. Ты в безопасности.
Я поворачиваюсь к нему.
– Я была на твоей стороне, мне правда хотелось тебе поверить и еще больше хотелось, чтобы там действительно оказался монстр, чтобы ты наконец одержал свою маленькую детскую победу и оказался прав. Но прости, ничего не вышло.
Он начинает кричать как резаный и яростно тыкать в меня пальцем.
– За тобой! – орет Джонни. – Он прямо у тебя за спиной!
– Что? Где? – Я резко разворачиваюсь, но вижу лишь накренившийся в сторону ком из одежды и обуви.
– Джонни, ты про это, что ли? Да просто одежда похожа на монстра. Наверное.
– Нет! У него черное лицо и черные волосы! И он снова появляется, когда ты смотришь на меня!
– Джонни… – я снова поворачиваюсь к нему, – ты прикалываешься надо мной? Там нет никакого…
И тут я чувствую, как две склизких руки хватают меня за лодыжки. Я пытаюсь убежать, но уже слишком поздно. Руки тащат меня в шкаф, я изо всех сил стараюсь ухватиться за ковер, да хоть за что-нибудь, но меня волокут в недра дома, все дальше и глубже, в огненные бездны Преисподней.
Да ладно, ладно, шучу. Я разве не говорила, что у меня богатое воображение?
Когда кругом полно детей, это уже само по себе страшно, и без монстров в шкафах. Серьезно, что с ними такое? Им круглосуточно хочется есть, они шумные и норовят забраться на все, что попадается на глаза. Им смешно от всякой чуши, а еще они никогда не устают. Не знаю, как у них так получается, но если их силой не уложить спать, они никогда сами не лягут.
И ничто на свете не придает им столько энергии, как Рождество. НИ-ЧЕ-ГО. Прошлой ночью Джонни, Кайл и Сьюзи до двух часов ждали Санта-Клауса, а сейчас барабанят в мою дверь с воплями: «ПОДАРКИ! ПОДАРКИ! ПОДАРКИ!» Шесть часов утра, мне глубоко плевать на какие-то там подарки. В шесть часов утра я не вылезу из постели, даже если внизу под омелой будет стоять Алексей, покрытый клубникой и сливками, и на нем не будет ничего, кроме шапки эльфа. Хотя, возможно, ради такого я все-таки встану.
В семействе Понс есть две главные рождественские традиции. Про первую я уже вам рассказала – та самая, когда в нелепой одежде стоишь в очереди в торговом центре ради фотосессии с Сантой. Вторая в разы приятнее, и ее я жду с нетерпением. Не знаю, откуда родом ты, читатель, и посчастливилось ли тебе видеть снежное рождественское утро, но снег скорее пойдет в аду, чем у нас в Майами. Ладно, может, я слегка преувеличиваю, учитывая, что никакого ада скорее всего не существует и один раз, тридцать шесть лет назад, снег в Майами все-таки выпадал. Как бы то ни было, в ночь перед Рождеством все члены семьи Понс собираются вокруг обеденного стола и делают цепи из бумажных снежинок, чтобы развесить по дому. И это не восемь-девять снежинок тут и там, а сотни и сотни, и все покрыты блестками, чтобы было больше похоже на волшебный переливающийся на солнце утренний снежок. Мы сидим допоздна, пьем теплый яблочный сидр и делаем ставки, кто уснет первым. И кто бы это ни был, его лицо разрисовывают (все прилично, никаких пенисов), а рисует тот, кто выиграл пари. Тот же, кто не заснет дольше всех, прячет подарки по всему дому, а потом смеется, когда остальные сбиваются с ног, чтобы их отыскать. Да, вот такая необычная традиция.
В этом году незадолго до полуночи мама говорит:
– Я прикрою глаза, только на секундочку.
– Конечно-конечно. Отдохни немного, – поддерживаю ее я, потому что поставила на то, что первой уснет именно она. Мама закрывает глаза и тут же засыпает. Кстати, она разговаривает во сне, причем на удивление четко.
– Не забудьте выключить электрические машинки, – бормочет она, а потом: – А там есть американские горки?
Поделиться книгой: