Глазами Зоны

Девушка предложила недопитый стакан Дыму, тот мотнул головой – видимо, не хотел лишать ее удовольствия. Даже в зеленоватом свете фонаря было видно, как она раскраснелась, глаза ее заблестели. А если Кузя права?..

Дым вытащил из нагрудного кармана чекушку дешевой водки, налил полстакана Себру, тот выпил без промедления, крякнул, заел огурцом. Лаки от выпивки отказался. Когда он садился к чужому столу, то не поделился с приютившими его людьми своими припасами, потому что тогда даже не вспомнил про них, а теперь заворочалась совесть. Дым, вон, бормотухой перебивается, когда у Лаки в рюкзаке – «Джэк Дэниэлз», да не какая-то бурда местного разлива, а породистый виски, американский.

Но он отлично знал свою главную слабость: стоило выпить пятьдесят граммов чего бы то ни было, и душа его разворачивалась, начинала переть из тела, как тесто из миски, все женщины превращались в гурий, мужики – в братьев, хотелось одарить всех, и чтоб никто не ушел обиженным. Лаки уже выпил немного портвейна, и мысленно устремился к виски, но не чтоб напиться, а чтоб поделиться прекрасным с попутчиками. Ведь он в запертом подвале, в обществе суровых сталкеров, а значит, возможность расправить крылья и начудить стремилась к нулю – зачем себя сдерживать?

Поднявшись с пола и размяв затекшие ноги, он вытащил из рюкзака кусок вяленой говядины, овечьего сыра, пучок петрушки и тандырную лепешку, когда покупал ее у узбечки на рынке, лепешка была еще горячей. Он положил лакомства на общий стол и сказал:

– Вы простите, но с головой совсем худо было, паранойя одолела. Вот, только что осенило… Угощайтесь.

Он водрузил бутылку на стол, оглядел лица. Дым остался равнодушным, Кузя вскинула бровь, у Себра оказалась очень выразительная мимика, глаза загорелись, он хлопнул в ладоши:

– Опа! Вот это я понимаю, гуляем!

– Ты с утра гуляешь, – буркнул Дым.

Себр обернулся к нему, наморщил лоб так, что дреды чуть поднялись, как поднимается хохолок у растревоженного попугая:

– Мне нужно, я облучился!

У всех в руках тотчас оказались пустые пластиковые стаканчики, которые Лаки без промедления наполнил. Сам он не расставался с серебряной рюмкой-наперстком, где ювелир выгравировал руны удачи, успеха и богатства. Дым, нарезающий лакомства дорогущим черным ножом, похожим на клюв хищной птицы, прищурился, рассматривая рюмку, качнул головой и сказал:

– Уверен, что у тебя еще припрятан пармезан или дорблю. И айфон последней модели.

– Не поверишь, пармезан еще утром съел, – парировал Лаки. – А сыр с плесенью не люблю. Ты считаешь меня выпендрёжником?

– Да, – не стал лукавить Дым.

– А ты, Кузя?

Девушка вскинула бровь и честно ответила:

– Мне это ново… Ладно, скажу: я женщина, а любой женщине нравится все красивое, вкусное и блестящее, так что не осуждаю, это точно. Но чтоб все было в разумных пределах.

– Вооот! – Лаки поднял перст и сделал глоток. – Что еще раз подтверждает твою теорию: Зона – женщина, ей тоже все это нравится, поэтому она меня и оберегает, ведь я тут один такой.

Виски растекся по венам, согрел и успокоил. Захотелось говорить, говорить, говорить… И Лаки продолжил:

– Частенько слышу, что мне завидуют, везению моему…

– Да, – подтвердила Кузя. – Я, вот, ни разу ничего не выиграла в лотерею, с артами не везет… Уверена, что халява – такая же сказка, как Дед Мороз, ничего мне не дается легко…

Лаки махнул рукой:

– С тобой все понятно, баба бабе завидует. Но вот ты, Дым… Ну почему вы все притворяетесь бедолагами, пьете всякую дрянь, вечно прибедняетесь… То есть к жизни относитесь скупо, вот и она для вас… жалеет, что ли. Ты ж, Дым, как и все сталкеры, далеко не бедный, один нож твой стоит, как дешевая машина, но и ты туда же! А ведь жизнь, она как бумеранг: ты радуешься, ей с того перепадает, и она тебя одаривает. Скупость – это грех, я щедрый, вот меня Зона и любит, да и сама судьба, она ж тоже баба.

Дым криво усмехнулся:

– Ты не щедрый, а просто с детством не распрощался, кичливость твоя – дешевые понты, пьешь то же говно, платишь за этикетку и гордишься этим, виски твой – на вкус такая же дрянь, как водка, и печень от него так же отваливается, – он поиграл ножом, прищурился. – Нравится?

– Видишь, и тебе человеческое не чуждо, – улыбнулся Лаки. – Дай взглянуть!

Лаки думал, сталкер откажет, но ошибся. Тяжелая вещица удобно легла в руку. Металл черный, исполнение необычное: лезвие напоминает клюв хищной птицы.

Улыбка Дыма стала шире, теперь он стал похож на сытого удава:

– Знаешь, как я его назвал? Поцелуй Иуды. Его мне подарили друзья перед моей смертью.

– Твоей смертью? – переспросил Себр.

Ага, малыш не знает историю Дыма, значит, он не постоянный член этой команды. Интересно, а Кузя? Спрашивать Лаки не стал.

– Они были уверены, что я умру, – продолжил Дым. – Продали меня и сестренку, Аню, вы ее знаете, на опыты. Помните скандал, когда разгромили натовскую базу, где устроили концлагерь? Так вот, это с моей подачи, ничего не получилось у моих заклятых друзей, зато подарок остался на память о настоящей мужской дружбе.

– С натовцами ясно, – сказал Лаки. – А с иудами что стало?

– Один застрелился, второй сел, – Дым опрокинул стакан в рот. – Спасибо, Лаки, неплохой вискарь, ты прав. Наверное, что-то есть в таком образе жизни, – видимо, алкоголь подействовал, и Дыма потянуло на философию. – Странная вещь человеческий мозг… Как бы это сказать… У людей ноги, чтобы ходить. А тут вдруг, представьте, кто-то говорит, что – это не для него, и начинает ползать. И что мы подумаем? Сбрендил товарищ. С мозгами все иначе: они есть у всех нас и устроены одинаково, но работают у каждого – по-разному. Например, не зная, что человек – профессор математики, наблюдаешь за тем, как он не может, скажем, преодолеть пустяковый страх и при виде безобидного паучка сознание теряет, или коту позволяет гадить где ни попадя – ты смотришь на такого как на идиота. Так ведь?.. А ведь это потому, что у него не работает та часть мозга, что отлично развита у тебя, и наоборот. Это если просто сказать. Если сложнее – связи между нейронами у него другие, а какие, нам не видно и неведомо. Мы ж судим по себе, поэтому сложно быть терпимыми, особенно мне.

Лаки его рассуждения заставили задуматься.

– Ты прав, Дым! Нужно если уж не уважать, то научиться принимать, не восставать против чужой индивидуальности. Черт, ух ты, а ведь отпустило! Прошла тревожность!

Себр сморщил лоб, прислушался к себе, кивнул своим мыслям и протянул пустой стакан:

– И правда отпустило! – он улыбнулся, сверкнув мелкими белыми зубами. – Отличное пойло. Спасибо тебе… Кстати, как там тебя? Лаки, я не ошибся? Спасибо тебе, Лаки, и тому, кто тебя нам ниспослал.

Алкоголь начал наполнять полутемный подвал яркими красками, и вот уже Себр кажется не недоростком-вонючкой, а стильным мужичком с чувством юмора, Дым – отличным парнем, немного суровым, но как не станешь суровым, когда друзья продали тебя на опыты? Кузя… Лаки скосил глаза на девушку, задумчиво глядящую в полупустой стакан. Кузя так вообще… Не красавица, нет, но девушка вполне приятная, сразу видно, что умная, а не пустышка. Настоящая боевая подруга, он искренне завидовал мужчине, с которым она разделит судьбу, и почему-то даже немного ревновал, такая не только обогреет и приласкает, но и спину прикроет. Даже под мешковатой одеждой видно, что фигура у нее спортивная, попа упругая, талия тоненькая и грудь ничего так…

Лаки потянулся за лепешкой и как бы невзначай коснулся рукой ее плеча, задержался ненадолго, нарочно уронил лепешку. Если не отодвинется, значит, пробежала искра и можно будет воспользоваться ситуацией, иначе… Нахлынула тоска, и из места в душе, где родилась приятная фантазия, потянуло холодом, сыростью, стало бесприютно, пусто…

Кузя пододвинулась к Дыму, положила руку ему на плечо, тот потерся щекой об ее рукав. Упс, они, оказывается, пара! Хорошо, он ничего не заметил.

Наваждение схлынуло, и Лаки ощутил себя дураком. Секунду назад он совершенно искренне воспылал страстью к малознакомой, не очень красивой и уже не слишком молодой девушке, когда дома его ждет Юля, которую он любит по-настоящему даже когда трезвый… Но мимолетный порыв тоже был настоящим.

А все потому, Лаки, что ты дуреешь от алкоголя, и пить тебе категорически нельзя, ты на пустом месте способен нагородить огород и начудить так, что будешь себя клясть, когда протрезвеешь. Но как себе отказать в удовольствии, если только под мухой ты чувствуешь себя настоящим?

Лаки еще раз посмотрел на девушку, которая никогда не станет его, и, чтобы утешиться, вспомнил Юлю, сравнил ее с Кузей, и мир сразу же посветлел. Юля – лучшая, она мудрая, несмотря на то, что красивая. У нее пепельные волосы, которые шелком струятся сквозь пальцы, глазища цвета меда, высокие скулы с едва заметными полосками румянца, нанесенного самой природой, чувственные губы; россыпь веснушек на тонком носике, словно высеченном рукой искуснейшего мастера, придают кукольному Юлиному лицу… Приземленность, что ли.

К ней хочется прикасаться, согревать дыханием ее тонкие вечно мерзнущие пальцы. Лаки шумно сглотнул слюну. Поразительно, он едва закрыл дверь квартиры, отправляясь в Зону, как уже начал скучать по Юле. И вот сто граммов виски, и он готов волочиться за первой подвернувшейся юбкой. Как тебе не стыдно, Лаки!

Стыдно ли? Он прислушался к голосу совести – молчит, спит беспробудным сном, а храп ее складывается в мелодию песни: «Есть одна любовь, та, что здесь и сейчас, есть другая, та, что всегда. Есть вода, которую пьют, чтобы жить, есть живая вода»[1].

– Эх, гитару бы, – мечтательно протянул он, укладываясь на нары.

– Щас споешь? – осведомился Себр, наливая себе виски, оставленный на пакете, заменяющем стол.

– Ага.

Похоже, у коротышки в желудке портал, и спиртное через него переправляется в параллельную вселенную – он совершенно не опьянел, хотя выпил ударную для своей комплекции дозу, аж стало жалко виски, Себр ведь переводит продукт!

Душа жаждала продолжения банкета, общения и гитары, но Лаки заставил себя встать и вытащить из рюкзака спальник. Устроившись на лежанке, он повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Его душа некоторое время протестовала, хлопала расправленными крыльями и ломилась за «стол», где Дым отчитывал молодого напарника за жадность и невоздержанность. Потом Себр совершенно трезвым голосом завел рассказ о приключениях на Байк-шоу (малыш, похоже, любит мотоциклы) – как его друг Кардан познакомился с девушкой Наташей и затащил ее палатку. А Наташа с мужем была, тот каким-то чудом ее вычислил, вломился в палатку в самый неподходящий момент и принялся размахивать травматом – рогоносец оказался то ли полицаем, то ли военным. Девка – в одну сторону, Кардан – в драку, подпряглись друзья Кардана, набежали те, кто был с этим Вадимом, и получился бой стенка на стенку, а Себр взял простыню и отправился ловить голую девку.

В голове Лаки развернулась батальная сцена: бойцы Кардана заблестели латами, их противники были в кожаном одеянии и на коротконогих лошадях, а над полем боя летала обнаженная дева, которую Себр с ногами сатира пытался поймать белой простыней.

Проснулся Лаки от истерического возгласа:

– Сволочи! Дайте мне поспать! Рррр, когда ж я сдохну!

Вчерашний вечер канул в Лету и воспринимался теперь как нечто далекое и незначительное. Лаки уже не тревожился о своей судьбе, переживания о Юле больше не изводили его, но остался неприятный осадок. Выпростав руки из спального мешка, он потянулся, окинул взглядом помещение. Дверь на поверхность распахнули, и сверху просачивался сероватый свет. В середине подвала, за «столом», Дым в полной амуниции что-то жевал, сидя на корточках и опершись спиной об огромный рюкзак. В темном углу копошилась Кузя, Себр свесил ноги с полки и недобро оглядывался.

Пожелав всем доброго утра, Лаки встал, вытащил из рюкзака бутылку воды и отправился на улицу умываться.

Похоже, бабье лето закончилось, в густом тумане было не разобрать времени суток, то ли раннее утро, то ли уже полдень. Небольшая паутина с нанизанными каплями росы напоминала жемчужную брошь, кем-то прицепленную к кусту шиповника.

Когда он спустился в подвал за вещами, все готовились покидать убежище, лохматый Себр, возмущаясь себе под нос, запихивал спальник в рюкзак. Из темноты выплыл Дым с наполовину недопитой бутылкой вискаря, протянул ее Лаки:

– Спасибо тебе. Было приятно познакомиться и интересно пообщаться с живой легендой.

Лаки не умел принимать комплименты, он потупился, улыбнулся:

– Да ладно! Уверен, что мы еще встретимся.

– Земля круглая, а Зона маленькая, – проговорила Кузя, встав между ним и Дымом. Лаки протянул ей виски:

– Не вздумай отказываться. Будешь пить понемногу и меня вспоминать, – он подмигнул девушке. – Ты расцветаешь, когда расслабляешься. Алкоголь тебя расслабляет, да!

Кузя сунула бутылку под мышку, улыбнулась, пятерней зачесала растрепанные пшеничные волосы.

– Спасибо!

Пожала протянутую руку, ее ладонь была теплой и шершавой, и зашагала по лестнице наверх, за ней последовал Дым; Себр тоже пожал руку, кивнул:

– Встретимся еще!

– «И оба сошли где-то под Таганрогом среди бескрайних полей…», – тихонько пропел Лаки, мысленно подыграл себе на гитаре. – «…и каждый пошел своею дорогой…»[2], а Лаки пошел своей.

На ПДА было начало девятого, обычно Лаки просыпался в десять-одиннадцать, но в Зоне перестраивался. Запрокинув голову, он посмотрел в серое небо и улыбнулся ему. Паранойка отпустила, все закончилось хорошо, если не брать в расчет порожняковый поход за артами: нашел несколько безделиц, тысяч на десять в общей сложности, а Брюту нужно отдать как минимум тридцать, и сделать это надо было еще четыре дня назад! И у Юльки день рождения. Ладно, не беда, с Брютом можно договориться, тысяч пять у кого-нибудь занять и купить Юле кольцо. Не самое шикарное, конечно, но она должна понять! Ну и, конечно, на вечер в клубе надо раскошелиться. Хоть возвращайся обратно и набивай рюкзак мелочовкой!

Но день рождения – завтра, если на него не успеть, то Юлька точно не простит, Лаки ведь пообещал, что до этого времени вернется. Будь что будет, не готов он оставаться в Зоне, вчерашний день здорово подпортил психику, до сих пор аукается. Значит, надо шагать к Периметру.

Лаки запустил руку в подсумок и достал пригоршню гаек с разноцветными матерчатыми хвостами. Ну, Зона-матушка, пора в путь!

К вечеру Лаки рассчитывал добраться домой.

Туман понемногу рассеивался, и над черной линией леса плыло далекое холодное солнце. Сырость пробирала до костей, зябли руки, мерз нос, да еще и ботинок забыл вчера просушить…

Запахло влажной землей – наверное, где-то рядом кабаны рылись, – и Лаки снял автомат с предохранителя. Кабан – опасная и живучая тварь, выдерживает прямое попадание в лоб, валить его надо, стреляя в шею или глаза. А если их целое стадо?.. Лаки замер, прислушиваясь. Шелестел ветер подсохшей листвой, на одной ноте стонала болотная птица, что-то охало – далеко и неопасно. Слишком тихо для кабанов, значит, их тут нет, но есть что-то другое, не менее опасное – уж очень запах необычный.

Лаки вышел из леса на просеку и остолбенел: перед ним зияла черная проплешина метров двадцати в диаметре, на которой чередовались выгоревшие участки с участками вздыбленной земли, перемешанной с выкорчеванными кустами и молодыми деревцами. Видимо, тут была сдвоенная аномалия, она разрядилась как-то странно, изуродовав почву. А если аномалия сработала, значит, кто-то в нее угодил.

Ага, вот и… оно. Лаки бросил гайку в обгорелый комок с переломанными костями, торчащими во все стороны, и она откатилась в сторону невредимой – значит, аномалия все еще разряжена. Интересно, кому не повезло, сталкеру или зверю? Так сразу и не скажешь, уж слишком тело растарантинило. Лаки поморщился, представляя, как бедолагу скрутило, как затрещали кости…

Черт, нет, не зверь – вон подсумок валяется на рыхлой земле, припорошенный пеплом; остальной скарб, наверное, засыпало. Осторожно, на цыпочках, Лаки ступил на обгорелую почву, прикладом притянул к себе подсумок, открыл его: визитки, пара тысячных купюр, о, а вот и паспорт в коричневой кожаной обложке с золоченым двуглавым орлом. В него вложены водительские права на имя Семена Андреевича Скакуна. Год рождения тысяча девятьсот девяносто третий. Жалко парнишку, совсем молодой… С фотографии в паспорте недоверчиво взирал рыжий юноша, похожий на насупившуюся морскую свинку: скуластый, носатый, с глазками-бусинами и непропорционально крупными губами. Куда ж ты, дурень, полез?

Вздохнув, Лаки сунул паспорт паренька в один из нагрудных карманов камуфляжной куртки и собрался уже уходить, как выглянуло солнце, и в пепле что-то блеснуло. Арт!

Лаки коршуном спикировал на добычу, схватил оплавленный кристалл – розовый, внутри опалесцирующий синим, – и поспешно спрятал его в контейнер. Этот арт был ему незнаком и мог нести опасность. Вспомнился недавний разговор с Дымом о концлагере. Легально опытным путем влияние артефактов на организм ученые проверяли только на мышах, но такие данные не были точными. Эксперименты на людях проводить запрещено, но всегда найдутся те, кому под силу обойти закон, ведь гораздо надежнее практиковаться на приговоренных зэках или на тех, кого не будут искать.

Отойдя подальше от места, где погиб человек, Лаки перевел дыхание – ему становилось не по себе после каждой встречи с чужой смертью, а когда она так ужасна – и подавно. По сути, этот паренек, Сема Скакун, отдал жизнь, чтобы Лаки достался редкий артефакт, возможно, очень ценный. Не все редкие арты ценны, но все ценные редки, так что есть шанс выгодно продать находку, вернуть часть долга Брюту и купить Юле кольцо с бриллиантом.

Как выяснилось уже за Периметром, артефакт назывался «глушак». Он гасил радиосигналы в радиусе ста метров, встречался крайне редко, до сих пор никто не знал, что за аномалия его рождает, в одном сходились мнения знатоков: «глушак» появлялся только тогда, когда кто-то погибал мучительной смертью. Осознание того, что в этом кристалле томится душа покойного, не давало Лаки покоя, и он поспешил избавиться от артефакта, продав его по цене ниже рыночной: не за пятьдесят пять тысяч, а за сорок – все равно арт, считай, на голову упал. Всегда бы так везло! Спасибо тебе, Зона-матушка! Теперь есть чем с Брютом рассчитываться, и десятка на Юлин день рождения останется!

Глава 2. Лимит везения

Вырученные сорок тысяч грели сквозь ткань камуфлированной куртки, и Лаки улыбался, тарабаня по рулю старенького «баяна». И хрен с ней, с пробкой – Носовиха[3], она такая, только к четырем утра пробки рассасываются, – до заветного двора оставалось два с половиной километра. Автомобили в очередной раз чуть продвинулись, и микроавтобус, ехавший впереди, свернул направо, оставив Лаки ползти вслед за груженым КамАЗом, который, трогаясь, выпускал из трубы черный дым, будто гигантская каракатица. Поморщившись, Лаки пропел: «Прямо передо мной огромная попа КамАЗа, я парю в облаках, в облаках выхлопного газа»[4].

Сейчас бы чашечку кофе, одной рукой Юльку обнять, второй – гитару, вискарика выпить… Нет, портвейна, в баре осталась еще одна бутылка. Эх, хорошо! Жизнь удалась!

Еще раз Лаки набрал Юлю, и снова услышал: «Аппарат абонента выключен». Наверное, забыла зарядить мобильный, заработалась – она иногда слишком увлекалась 3D рисунками, да и проектировать ей нравилось.

К своему району он добрался через полчаса – раньше, чем рассчитывал. Не удержался, включил аварийку и метнулся к кофейному аппарату, купил двойной кофе и побежал к перекрывшей дорогу машине, стараясь не расплескать напиток.

Дальше ехал мимо панельных многоэтажек… Кстати, сколько там этажей? Никогда не заморачивался этим. «Однушку» он купил в двадцатисемиэтажном новом доме, построенном в форме буквы «П». Три месяца назад въехал – и уже «хоум свит хоум». Он обогнул старенькую трансформаторную подстанцию, и салон автомобиля наполнился ароматом свежего овсяного печенья – недавно на соседней улице открылся кондитерский цех. Еще поворот, и вот шлагбаум при въезде во двор – чтобы всякие-разные не понаехали.

На месте, где Лаки обычно парковался, стоял зеленый, пучеглазый, похожий на жабу «Фиат Мультипла», пришлось ехать дальше и оставлять машину возле «горбатого» «Запорожца», который долговязый хозяин купил вместо конструктора. Забавно наблюдать из окна, как двухметровый лоб залазит внутрь и начинает что-то там крутить.

Обитал Лаки в четвертом подъезде на последнем, двадцать седьмом, этаже. Он приложил карточку к домофону, улыбнулся мрачному, похожему на Брежнева, вахтеру, зашел в подъезд и юркнул в лифт, еще пахнущий ремонтом.

Лаки распахнул дверь квартиры, крикнул, одновременно сбрасывая обувь:

– Юля, я дома!

Никто не отозвался, и затихший червячок тревоги снова зашевелился.

– Спишь, что ли? – спросил он уже тише.

Юля уходила в спешке – не прибрала, ее джинсы и мятая футболка валялись на незастеленной кровати, на столе возле потухшего монитора – набросок коттеджа. Опаздывала на встречу с заказчиком? Вполне возможно, но почему молчит ее телефон?

Лаки вытащил из кармана айфон последней модели: эсэмэски, что абонент снова на связи, не пришло, но он все равно набрал Юлю – безрезультатно, конечно. Выругался, допил ее остывший кофе, доел полумесяц бутерброда с сыром. Что за дурная привычка – не доедать?

А что, если Зона знала, что с Юлей случится беда, и пыталась предупредить? Бутерброд застрял поперек горла, представилось бледное лицо любимой, и глаза ее были закрыты… Темно. Какая-то подворотня, вдалеке на последнем издыхании светит фонарь.

Ее пытались ограбить, ударили по голове и переусердствовали. А может, ее мучили всю ночь? Лаки скрипнул зубами и принялся мерить шагами комнату. Вдруг ей еще можно помочь? Надо спешить! Он бросился к вешалке, выругался. Куда бежать? Он ничем не поможет, и от осознания этого на душе сделалось еще гадостнее. Здравый смысл попискивал, что она просто-напросто забыла зарядить гаджет, но его голос тонул в мутной волне паники, поднимающейся из подсознания. Лаки так разволновался, что даже забыл о своей мечте принять горячий душ.

Подошла Юлькина кошка Дымка, потерлась о ногу, и Лаки с трудом подавил желание пнуть ее – животное-то ни при чем. И правда, надо освежиться, тогда есть шанс, что отпустит.

После ванной легче не стало. Воображение подсовывало картинки одну ужаснее другой, Лаки готов был биться головой о стену. Он заставил себя одеться, сесть за компьютер, вдохнуть-выдохнуть и попытаться проанализировать ситуацию.

– И чего тебя так накрыло? – спросил он свое всклокоченное отражение в мониторе и ответил писклявым голосом: