Лунный свет

– Я смог в последние минуты его утешить. Как вы видели.

Дед видел нечто такое, что не готов был признавать, и ограничился неловким кивком.

– Он в вас стрелял. Из лука.

– Да. – Дед кивнул в сторону джипа. Дидденс, судя по всему, уснул. – Дидденсу стрела попала в ногу. Мне пришлось ее извлечь.

– Алоис прекрасно стрелял из лука. Вам повезло, что он не мог как следует прицелиться из-за покалеченной руки. Вы обязаны жизнью какому-то русскому солдату.

Дед кивнул. Потом они с отцом Никелем снова уставились в яму. Дед разглядел бороздку на правом борту ямы. Такая же угадывалась в левом борту.

– Алоис опускал ящик с помощью лебедки, как гроб, – сказал он. – Продел веревку под дном ящика.

Отец Никель кивнул и сказал, предвосхищая следующий вопрос:

– Она была по большей части из дерева.

– Ясно.

– Веревку, боюсь, мы тоже сожгли.

Дед велел Гатто проехать через ворота на кладбище. Лавируя между могилами, тот подогнал джип к яме. На подступах к Бонну дед с Ауэнбахом нашли бескрылый, но в остальном целый фюзеляж небольшого самолета-снаряда – зенитной управляемой ракеты, как сказали бы мы сейчас, – торчащий из заледенелого пруда, как окурок сигары из пепельницы. Она вмерзла в лед, так что дед с Ауэнбахом добыли сварочный аппарат и соорудили лебедку из подручных материалов, запчастей и куска цепи. Они вытащили «Энциан»{62} (как позже выяснилось, так называлась ракета), упаковали и отправили в Уилбур-Райт-Филд.

Теперь дед отмотал десять футов цепи с барабана на передке джипа и перебросил цепь через ветку облетевшего каштана, который летом, наверное, очень красиво затенял церковь. Потом несколько раз обмотал ее вокруг пояса Гатто и закрепил за спиной, оставив свободными футов семь. Привязал кусок толстой проволоки к концу цепи и дал в руку шоферу. Потом они с Дидденсом ухватили того и перевернули, так что он повис под каштаном вниз головой.

Из кармана у Гатто выпал кинжал в черных ножнах и со стуком упал на землю. Рукоять украшал серебряный орел. Дидденс сел за руль джипа и сдал чуть ближе к дереву. Гатто повис над ямой. Из кармана у него выпал перстень с мертвой головой и наручные часы. Дед поднял их и увидел на месте цифры двенадцать сдвоенную молнию.

– Прошу прощения, – выговорил Гатто. – Скажите ему, что я прошу прощения.

Отец Никель сказал «ничего страшного», но деду показалось, что старый священник шокирован. Дед взял Гатто за пояс и направил головой в яму. Дидденс еще потравил цепь.

– Нет! – заорал Гатто. – Не могу! Вытащите меня!

Они лебедкой подняли Гатто из ямы. Он плакал. Дед снял с него цепь и обвязался сам. Дидденс и Гатто опустили его в яму. Плечи почти задевали борта, тело практически закрыло свет. Деду чудилось, будто от земли пахнет пробуждающейся весной. То был запах почвы, запах земляных червей. Он вытянул руки и коснулся жести. Уперся левой рукой, правой вставил проволоку в борозду на правом борту колодца и аккуратно протолкнул, так что в конце концов она вышла из левой борозды. Дед привязал проволоку к цепи и крикнул, чтоб его вынимали.

Ничего не произошло. Он крикнул еще раз, громче. Ударил ногами по цепи. Она угрожающе загудела. Он по-прежнему висел вниз головой, еврей на цепи, в одной узкой могиле с косточкой святого. Запах червяков, смешанный с воздухом из его собственных легких, давил, как мокрое одеяло. Дед задыхался. Люфтваффе было практически уничтожено, и все-таки порой в небе пролетал мессер, строча из пулеметов MG 131. Может быть, Дидденса, Гатто и отца Никеля расстреляли с бреющего полета. А может, старый священник решил отомстить ему за смерть Алоиса, а Гатто – за то, что грабил убитых эсэсовцев.

Кровь прилила к голове и, как ни странно, принесла странное спокойствие. Говорят, задыхаться легко и быстро, если не рыпаться. Вспомнилось умиротворение на лице умирающего Алоиса. И тут деда больно дернули за пояс.

Через минуту он уже стоял на ногах рядом с ямой. С запада надвигался вечер. На востоке серое небо уже почернело.

Джип подбросило на колдобине. Дед ударился головой о что-то металлическое. Во сне он был мальчишкой и обломком кирпича сбивал с забора консервную банку. Он проснулся. Шины разбрызгивали новую грязь на старый снег по обочинам. Дорога шла вдоль широкого ручья или узкой речки. Допустим, это Рур. На противоположном берегу можно было различить остатки железной дороги. Рельсы сильно покорежило артиллерийскими снарядами или бомбами, а может, и тем и другим. Их надо будет чинить. Еще одна задача для инженеров, когда те решат, минировать или разминировать дороги.

Дед не ел почти три дня. За все время с переброски из Лондона ни разу не спал больше четырех часов кряду. У него было обезвоживание. Вполне вероятно – отложенный или даже кумулятивный шок. Мысль о том, что Пятьдесят третьему инженерному скоро придется восстанавливать железную дорогу на другом берегу Рура, наложилась у него в голове на воспоминания об учебном лагере в Иллинойсе. Он вообразил, что ему дадут в руки кувалду или кирку и велят чинить пути, и почувствовал, что это свыше его сил. Столько покореженных рельсов, а до Берлина еще так далеко!

Он снова заснул, а проснулся полусидя на самой мягкой постели в Германии, застланной чистейшим бельем. Рядом отец Никель курил американскую армейскую сигарету. Небесная кровать стояла в алькове в освещенной свечами комнате, которая, как позже выяснилось, была в доме единственной. Альков занимал четвертую часть дома. Кухня, печь, деревянный стол и стулья – еще четверть. Все остальное пространство заполняли книги в ящиках и просто стопками. Царство книг, спешно эвакуированных из разрушенного дома при церкви Святого Доминика. Библиотека в изгнании.

– Он проснулся, – сказал отец Никель, увидев, что дед открыл глаза.

Скрипнула ножка стула. В дрожащем полумраке возникло лицо Дидденса, окутанное паром от миски с тушеной курицей у него в руке. В другой руке он держал стальную ложку. От миски шел лиственный, луговой, почти мятный аромат. Позже дед снова встретил его в бабушкиной готовке и узнал, что травка называется чабер.

– Ты как, Рико? – спросил Дидденс.

– Отлично, – ответил дед. – Как нога?

– Бабулька ее зашила.

– Да?

– Да. Ее зовут фройляйн Юдит.

Дед кивнул в сторону миски:

– Вкусно?

– Очень, – ответил Дидденс. Глаза у него немного увлажнились.

– Не бойтесь, лейтенант, мы вам много оставили, – сказал Гатто. Он сидел за столом, согнувшись над своей миской. – Поешьте.

Маленькая, более круглая, более дряхлая версия отца Никеля поднялась из-за стола в полумраке за Гатто. На голове у нее был темный платок. Она двинулась к деду, неся миску и ложку.

– Чуть позже, мэм, – ответил дед, кивая старухе. Ее нос и уши были комочками теста, глаза – смородинами в примятых ямках. – Спасибо.

– Да, чуть позже, – быстро сказал отец Никель. Он повернулся к деду и проговорил мягче: – А прежде немного кое-чего замечательного.

Старый священник сидел на сундуке с кладбища. Теперь он опустился рядом на корточки, как прежде подле Алоиса. С нежностью откинул крышку. Оглядел содержимое. Потом вынул большую длинную бутыль с длинным горлышком и плоским дном.

– Коньяк, – сказал отец Никель почтительно, с французским акцентом. – Очень замечательный коньяк.

Он протянул бутыль деду. Этикетка была вся в гербах и французских надписях затейливым шрифтом, какой можно видеть на дипломах и фунтовых банкнотах. Тощие щеголеватые львы стояли пообок разделенного на четверти щита. Урожай 1870 года.

– До филлоксеры{63}, – заметил дед.

Отец Никель вновь опустился на сундук. Заляпанный грязью подол его сутаны задрался. Подошвы высоких черных ботинок были протерты и залатаны рубероидом. Из ботинок торчали длинные носки ручной вязки с веселеньким орнаментом – такие мог бы носить дедушка в «Хайди»{64}.

– Верно, – сказал он. – Как раз перед ней. Так вы интересуетесь?

– Чисто теоретически, – ответил дед. Он мотнул головой и вернул бутыль священнику. – Но вы пейте, отче.

Отец Никель вроде бы задумался, не обидеться ли.

– Вы думаете, я насыпал в него яд.

– Я просто хочу видеть, как его оценят по достоинству.

Старый священник достал из буфета рядом со столом высокий бокал с широким основанием и до половины наполнил его коньяком. Отпил большой глоток. Блаженно выдохнул. Потом вновь наклонился к деду, видимо уже совершенно простив обиду:

– Ваши друзья чересчур доверчивы. Они съели суп. Выпили вина.

Отец Никель наполнил второй бокал и протянул деду. Гатто и Дидденс подняли свои бокалы. Между ними на столе стояла темно-зеленая бутылка. Если вино, как и коньяк, достали из ящика, то и оно, надо полагать, было каким-то особенным. Во всяком случае, Гатто и Дидденсу оно определенно нравилось.

Дед отпил глоток. Коньяк обжигал, как первая затяжка сигарой, когда ее поджигаешь. Затем он ощутил вкус – что-то среднее между маслом и грецким орехом – и наконец сладкую горечь на языке, словно от раскушенной грейпфрутовой кожуры.

– И как?

– Замечательно, – ответил дед.

– Настоящее сокровище, верно? – Священник постучал по сундуку, на котором сидел. – Остальное менее ценное. Старая серебряная утварь. Телескоп. Золотая дарохранительница. Древняя Библия в переплете из кожи зубра. Очень красивая, но такая хрупкая, что ее даже открыть нельзя, не то что читать. Все – дела рук человеческих. А вот коньяк… – Он снова отпил, не закончив фразу, но в этом и не было нужды: его лицо явственно свидетельствовало о вере в Божественное происхождение коньяка.

– А реликвия? Кость святого Доминика?

– Ах да. Левая слуховая косточка святого Доминика. Несомненно, несомненно. Очень ценное сокровище. – В голосе не слышалось особой уверенности. Отец Никель погладил коньячную бутыль.

– А телескоп? – спросил дед. – Вы ведь сказали «телескоп»?

– Да, сын мой.

– Это тоже реликвия? Какой-то священный телескоп?

– Нет. Цейссовский. Мой собственный. – Отец Никель улыбнулся. – Я не хотел, чтобы он попал в руки врагов.

Старый священник налил еще бокал коньяка семидесятипятилетней выдержки.

– Вы астроном?

– Любитель, – ответил отец Никель. – Сделал несколько несущественных открытий. Главным образом касательно Луны.

– Я тоже интересуюсь астрономией.

– Вдобавок к вредителям винограда.

– Верно.

– В таком случае вы находитесь под защитой святого Доминика, сын мой.

– Это как?

– Святой Доминик де Гусман покровительствует астрономам. – Старый священник немного погрустнел. – Что до надежности этой защиты в настоящее время, тут я гадать не берусь.

XIV

Американцы спали на кровати, каждый на одной трети небес. На сеновал отправились старуха и священник. Дидденс постарался так откалибровать количество выпитого, чтобы уравновесить боль в ноге. Гатто героически вызвался пойти дальше: разведать, где обезболивание перейдет в тяжелое опьянение. Теперь дед лежал, глядя в темноту, а Дидденс и Гатто поочередно жали на педали и клавиши духового органа, который, судя по звукам, протащили в постель. Когда они на несколько минут умолкали, дед слышал только звон в собственных ушах и нескончаемые раскаты ночной войны. Они вроде бы гремели далеко, но деда не успокаивало расстояние. Он уже привык испытывать благодарность, когда смерть, садясь вокруг, словно стая птиц, выбирала других, а не его. Эта благодарность не имела никакого отношения к счастью.

Прошло, по его ощущениям, часа два-три. Наконец он отчаялся уснуть и слез с кровати, на которой спали вповалку Гатто и Дидденс. В глубоком сельском мраке нашел свои брюки и ботинки, чью-то шинель. На закате погода вроде бы прояснилась, и дед подумывал достать из сундука телескоп, про который упомянул отец Никель. В итоге он так и не решился поднять крышку: удивительным образом его смущало присутствие стремечка святого Доминика де Гусмана. Он вышел на двор между хлевом и домом. Отец Никель сидел на высоком табурете, направив телескоп в небо.

Для городского мальчишки, каким был мой дед, число видимых звезд на небе всегда составляло малую толику от тех примерно пяти тысяч, которые теоретически различает человеческий глаз. Даже в Рапидс огни человеческого жилья скрывали истинное безумие небес. В ясную ночь в сельской местности, где действует затемнение, между бомбежками, когда прекратился трассирующий огонь и погасли зенитные прожекторы, звезды покрывают небо, словно морозный узор – окна. Запрокидываешь голову и видишь «Звездную ночь», сказал он мне. Понимаешь, что Ван Гог был реалистом.

Впрочем, когда в ту ночь дед подошел к отцу Никелю, звезды тонули в сиянии полной Луны. Ну и разумеется, значительная часть Вестфалии была в огне. Дым затянул небосвод.

– Вам надо отдохнуть.

– Несомненно.

Дед сунул руку в левый карман шинели и нашел пачку «Лаки страйк». Значит, это была шинель Гатто. Дед вскрыл пачку и протянул сигарету отцу Никелю. У обоих не было при себе спичек. Дед взял соломинку, тихо вошел в дом и поджег ее от углей в печи. Прикурил обе сигареты, вышел, отдал одну священнику. Луна висела в небе, как зеркало.

– Разрешите показать вам мою горушку, – сказал отец Никель.

Дед нагнулся к окуляру. Телескоп был старый, но очень хороший; чувствовался любовный уход. Отец Никель снабдил окуляр лунным фильтром, снижающим яркость. Подробность изображения ошеломляла. Лучи кратеров прорисовывались четко, словно трещины на зеркале. Край диска был зазубренным, как лезвие циркулярной пилы. Где-то в центре Апеннин, по словам священника, находился маленький пик Галлиена{65}.

– Видите пик Гюйгенса? Знаете его?

– Я… Да, вижу.

– Теперь примерно три градуса от него к юго-востоку. Увидите тень, серое пятно. Мне оно напоминает след оленьего копыта.

– Вижу.

– Теперь примерно два градуса к северо-востоку.

– Да.

– Она там.

– Ясно.

– Она почти корончатая.

– Ага.

– Видите ее?

– Да.

Отец Никель прищелкнул языком.

– Не видите, – с легкой горечью произнес он.

Из-за вращения Земли лунный диск уже выплыл из объектива. Телескоп надо было поворачивать.

– Мне кажется, я успел увидеть, – сказал дед, вставая из-за телескопа. – «Корончатая» очень точное слово.

Отец Никель засопел. Они прикурили еще по сигарете от первых, глядя на Луну невооруженным глазом. Дед поежился и плотнее завернулся в шинель Гатто. Храп из дома был слышен даже здесь. В дальнем углу двора негромко подал голос последний обитатель курятника – петух, их товарищ по бессоннице. Дед вроде бы слышал шелестение ветра в кронах, но ветра не было, и он сообразил, что это шумит река, которую они видели по дороге. Войну, раскаты артиллерии он не столько слышал, сколько ощущал – биение пульса под ушами. Дед думал, что отец Никель молчит от обиды. Он хотел извиниться, что не увидел пика Галлиена, но оказалось, отец Никель думал совсем о другом.

– В двадцатых тут все сходили с ума по ракетам, – сказал он. – В Германии. Сплошные ракеты в газетах и журналах. Ракеты для доставки почты. Ракеты для полета на Луну. Фриц Опель построил ракетный автомобиль. Каждый жулик и шарлатан собирался на Луну.

Дед упомянул Германа Оберта, чья «Die Rakete zu den Planetenräumen»{66}, напечатанная в 1923 году и найденная им в библиотеке УСС в период работы у Ловелла, утешала его в те месяцы, когда жизнь в безопасности и комфорте вдали от фронта казалась худшей возможной участью.