Месть базилевса

А как иначе она могла думать? Она, ведунья, должна заглядывать далеко вперед, ей даже умудренные старики смотрят в рот. Что ж, потому и смотрят, что знают ее прозорливость и сильный ум, не разменивающийся на обычные бабьи кружева вокруг самой себя.

«Ты, Сельга, думаешь, как умный мужик, как вождь, тебе и держать родичей в кулаке! А держать надо… Сама знаешь, за ними глаз да пригляд! Я на тебя надеюсь, кроме тебя и некому, пожалуй, хоть ты и баба! – напутствовал ее когда-то умирающий Зеленя-старейшина. – Стариков слушать – слушай, конечно… Только помни, что старики тоже не всегда правы. Я по себе сужу и скажу откровенно: с годами старческая осторожность может, как перестоявшее пиво, перебродить в обычную трусоватость. Так что слушать стариков – слушай, но решай сама…»

«Надо же – как мужик!» – повторила она про себя. Так и сказал…

Подумала и сама улыбнулась собственным мыслям. Как быстро перескочила – начала с детей, с мужей, а, гляди-ка, на уме снова заботы рода. Просто князь, а не баба… В этом теперь ее жизнь!

А как иначе? Те же дети, вырастая, уже обретают свою судьбу, сколько ни хлопай над ними крыльями. Вот Любеня, первенец, снова ушел на чужую сторону. Гадай теперь – вернется сын, не вернется…

Положа руку на сердце, после рождения Ратмира и смерти Ратня женские желания почти перестали ее тревожить. Даже странно теперь представить, как можно хотеть мужчину до дрожи в коленках, до сладкой истомы, разливающейся по всему телу. Заглядываются – да, до сих пор заглядываются. Только зря. Словно горел костер и погас разом. А почему, отчего – боги знают.

Может, вина перед первым мужем ее потушила, может, горе от таких потерь – второго вскоре за первым. А может, вторые роды чего нарушили – бабы говорят, так бывает.

Сельга помнила, когда-то в юности ей грезилось нечто необыкновенное впереди, словно жизнь заранее приготовила ей что-то огромное. А жизнь… Обычная, в общем, вышла – в заботах-хлопотах по родовым делам, что тянутся изо дня в день, из зимы в лето. «Как мужик думаешь, тебе и держать родичей в кулаке…»

Нет, нечего гневить богов – хорошая ей выпала жизнь, одернула она себя. Пусть не такая бурная, яркая, как мечталось, но с годами начинаешь понимать, что повседневность часто требует от человека куда большего мужества, чем самая кровавая сеча. Выстоять в битве – это еще не доблесть. Вот устоять перед монотонным течением дней, не растерять себя в их сыпучей вязкости – именно на это требуется настоящая сила. Поэтому и родичи слушаются ее как пророчицу. Чувствуют, какая сила сильнее…

«Наверное, так!» – сказала она себе, как часто теперь говорила.

* * *

Пока Сельга стояла, смотрела, думала, солнце уже вскарабкалось высоко в небо. Начало пригревать по-настоящему, по-весеннему. Лес вокруг оживился, зазвенел птичьими голосами, запел капелью, вроде бы даже зажурчал первыми, еще скрытыми под снежным покровом ручьями. И сам снег заблестел по-особому, наряднее, что ли. Будто тоже теплее стал.

Хорошо! Привольно, солнечно. Опершись на лыжный посох, Сельга с удовольствием наблюдала, как рядом, на морщинистом стволе сосны, пристроился пестрый дятел с красной шапкой на голове. Подозрительно покосился на нее глазом-бусиной, поерзал, царапая когтями коричневую кору с потеками желтой смолы, но все-таки не улетел. Прицелился острым клювом и пошел долбить, выстукивая ритмично и часто. Значит, и мошки под корой просыпаются.

Сама себе усмехнувшись, Сельга вдруг пригнулась, выдохнула, с силой толкнулась палкой и рванулась на лыжах прямо с крутого откоса. Чаша реки опрокинулась перед ней, в ушах запел-зашелестел ветер, от скорости перехватило дыхание. И совсем было доехала донизу, уже выкатывалась на снежную равнину русла, как вдруг одна лыжа подпрыгнула, ушла в сторону, вторая, наоборот, зарылась подогнутым кверху носком. Сельга мешком брякнулась на бок, длинно проехав по жесткому насту лицом и телом.

Села. Отплевалась от снега. Отряхнула одежу. Посмеивалась: вот дура-баба – птицей полетела, лепешкой шмякнулась.

Ничего, в порядке, руки-ноги целы, лишь щеку о наст покарябала, саднит на скуле. И правая лыжа оказалась сломана, то-то она слышала деревянный треск, когда падала. Пришлось бросать лыжи, возвращаться пешком.

Шла медленно, не спеша, жесткий наст глубоко проваливается под ногами. Впрочем, и торопиться некуда… И чему обрадовалась дура-баба? Что сын ушел в неизвестность? Что того гляди объявятся в их угодьях чужие дружинники?

Но легкое, весеннее настроение не проходило, и Сельга довольно щурилась, подставляя лицо солнечному теплу. Ничего, все хорошо будет… Она давно поняла, людям свойственно чрезмерно заботиться о завтрашнем дне, немало потешая этим богов. Потому что завтрашний день приходит чаще всего с другими заботами, о которых и не подозреваешь сегодня.

Другого лыжника Сельга заметила еще издали. Тот поспешал навстречу, по протоптанным ими следам.

А это еще кто? Она остановилась, всматриваясь. «Уж не Ратмир ли?» – мелькнуло. Отправился вслед за братом, паршивец, решил испытать судьбу и себя. Нарушил ее приказ!.. Ну, получит младшенький материнскую ласку – дубьем поперек хребта!

Оказалось, не он. Когда лыжник подошел ближе, Сельга разглядела ладную, стройную фигурку, закутанную в меховую парку, шитую на манер одежды талов. Из-под бобровой шапки с поднятыми ушами ярко блестят серо-зеленые глаза, румянятся круглые щеки.

Заринка… Вот девка – огонь! Ничего не боится! «В точности как я в молодости!» – про себя улыбнулась Сельга.

Девушка тоже ее заметила. Приостановилась, помедлила несколько мгновений, потом решительно двинулась навстречу.

– Здравствуй, Сельга! – Она остановилась в двух шагах. Глянула на старшую с затаенным вызовом.

– И тебе не хворать, красавица. Далеко ли собралась?

– На охоту. Пробегусь вдоль реки, поищу зверье.

– На охоту? – насмешливо, нараспев, удивилась Сельга. – Вижу, хорошо собралась. Основательно. И мешок с припасами за спиной, и войлочная скатка для лежки. Не на один день, вижу, собралась, не на два. Долгая, выходит, охота будет. Уже не до осени ли?

Девушка не ответила, внимательно разглядывая кончики собственных лыж. Интересно ей, не видела никогда своих лыж…

– Ну, чего молчишь, дева красная? Или языком подавилась?

Девушка опять не ответила. Упрямо стрельнула глазами и снова завесила их ресницами. Покраснела вроде бы еще больше.

Сельга сама подумала: и чего насела, чего пытает? Все же ясно без слов, яснее некуда…

– Любишь его? – спросила уже по-другому, мягко и ласково.

– Люблю! – горячо откликнулась Заринка. – Очень люблю! Сил нет – как! Думала – пройдет, забудется, а ничего не проходит, только сильнее…

– Так и бывает… Вижу я, давно все вижу.

– Неужели заметно? – испуганно вскинулась девушка.

– Ах ты, маленькая…

Сельга шагнула к ней, обняла, прижала к себе. Удивилась вдруг – а они, оказывается, одного роста почти! Зара только чуть ниже, на кончик пальца. Сама, внутри, Сельга казалась себе статной, высокой, а на деле выходит – такая ж козявочка, как Заринка!

Она улыбнулась.

– Нет, ты не смейся. – Зара по-своему истолковала ее улыбку. – Я правда его люблю. Больше жизни, больше всего…

– Верю, маленькая. Знаю. Сама была молодой… Только не возьмет он тебя с собой. Обратно погонит.

– Так я не скажусь сразу. Буду идти следом, а на глаза не показываться. Только потом объявлюсь, далеко, в чужих землях. Тогда не прогонит уже!

– Вижу, и об этом подумала. А как заметит?

– Меня-то? В лесу? – озорно прищурилась девушка.

Сельга кивнула. Знала, в лесу Заринка как дома, про таких родичи говорят: каждое дерево дорогу уступит, всякий зверь поклонится. В этом они тоже похожи с ней.

Но ведь отпускать ее…

– Не препятствуй, матушка Сельга! – жалобно попросила Заринка. – Отпусти, а?

Сельга вздохнула. Конечно, она как старейшина может приказать вернуться. И Зара послушается. И должна приказать, нельзя ее отпускать. Но и не отпустить нельзя… Обратно сказать, если бы ей самой, молодой, нужно было бежать вслед за юным, красивым Кутрей – ведь побежала бы, никого не послушалась.

– Сын Любеня тоже хорош, дубина стоеросовая! – вдруг разозлилась мать. Отправился за трижды тридцать земель искать любовь, тогда как настоящая его любовь, истинный подарок богини Лады – совсем рядом, лишь руку протяни. И чего этим мужикам надо, чего их все время тянет как можно дальше?!

– Что ж, иди, коль сердце зовет… – нехотя выдавила Сельга. – Только подумала бы еще раз, птаха моя… Не испугаешься ли потом? Путь далекий, опасный.

– Одного боюсь – потерять его навсегда! Как подумаю, что не увижу никогда больше – жить не хочется, сердце готово остановиться. Веришь, Сельга?

– Верю! Иди! Пусть будут с тобой пресветлые боги, маленькая моя!

Сельга еще раз, крепче, прижала к себе Заринку, поцеловала в тугие щеки, глянула в отчаянные глаза.

Потом долго стояла, смотрела вслед. Ах, птаха, птаха… Ладно, иди за своей судьбой, может, и выходишь. Над упрямством человеческим боги смеются, но упорству – сочувствуют. Помогают таким…

А она, Сельга, будет просить повелителей Прави быть благосклонными к сыну и к этой девочке.

2

Белый жеребец, злой и сильный, с самого утра вел себя беспокойно. Всхрапывал, мотал ушами и гривой, неожиданно приседал на задние ноги и норовил пойти боком. Жалея любимого коня, с которым пройдены бесчисленные дороги войн и набегов, хан Тервел долго терпел его капризы. Наконец не выдержал, с силой ударил между ушами рукоятью плети.

Жеребец понял, что хозяин рассердился всерьез. Присмирел. Лишь изредка косил шею и посматривал на всадника выразительным темным глазом. С укоризной, как казалось хану.

«А нечего баловать!» – сказал хан коню.

Понятно, застоялся за зиму. Как засиделись воины в дымных юртах аилов. Теперь, когда зима отступила, болгарские всадники оживленно готовились в дальний поход – до блеска точили длинные прямые мечи, которыми так удобно рубить с коней, обтягивали кожей и подбивали бляхами дерево щитов, чистили доспехи и снаряжение, запасали пучки тонких стрел и древки для копий. В этот поход хан решил не брать пехоту словен и валахов, в одиночку конные тумены двигаются гораздо быстрее. Впрочем, хан это знал, в их селах тоже многие садились на коней, составляли, подобно болгарам, боевые десятки, сотни и тысячи.

Он не препятствовал их порыву, понимал желания подданных. Идти грабить и разорять Ромею, войти в сам Константинополь Великолепный – что может быть заманчивее?

Сейчас ханская свита в азарте соколиной охоты, этой древней забавы повелителей и батыров, растянулась далеко по степи. Орали, гикали и взвизгивали от восторга, запуская ввысь серых, быстрых как стрелы соколов.

Занятый, как обычно, своими мыслями, хан немного отстал от остальных всадников. Вся свита уже умчалась вперед, лишь сзади, на почтительном расстоянии, за ним следовал десяток личных телохранителей, отборнейших из отборных, прославленных силой и свирепостью воинов, каждый из которых способен в одиночку сражаться со многими.

– Ай-яа! – Он приподнялся на мягкой попоне, пятками ударил жеребца по бокам. Конь охотно сорвался в галоп, быстро вымахал на большой, пологий курган. Плечистые телохранители, также стремительно рванув коней, рассредоточились вокруг возвышенности. Охранять повелителя так, чтобы не спускать с него глаз, но и не мешать ему – этому они обучены.

С высоты Тервел огляделся. Бесконечное весеннее небо расстилалось над такой же бескрайней степью. Черная земля парила и вздыхала сладко и пряно, как просыпающаяся от сна красавица. На возвышенностях снега уже не осталось, лишь в низинах еще лежал сизый, ноздреватый наст. Ничего, совсем скоро… Подсохнет степь, зазеленеет сочной весенней зеленью, и двинутся на юг стремительные тумены. Когда первая трава прорастет, можно не думать о пропитании коней – быстро пойти.

Хорошо… Тервел с удовольствием втянул в себя прохладный, сыроватый воздух. Он тоже засиделся в жарких залах дворца.

– Хан, подожди меня!

Тервел обернулся. Его догонял Риномет, горяча породистого сивого жеребца, подарок хана.

Базилевс сидел на коне слишком прямо, не как принято у болгар, но твердо и ловко. Щеки раскраснелись, большие бархатные глаза сияли, а пурпурный, ниже крупа коня, плащ вольно полоскался по ветру.

Чем ближе поход, тем веселее и оживленнее становился Юстиниан. Нервный, резкий, не ходит, а бегает, не говорит, а выкрикивает… «Не терпится ему идти войной на собственных подданных!» – про себя усмехался Тервел. Иногда, кажется, боги забавляют себя, нарочно давая игрушку власти в те руки, которые ее совсем недостойны.

– Подожди меня, хан и брат, хочу сказать тебе кое-что…

Всю зиму Риномет провел в беспрерывных заботах. Не желая зависеть только от воли хана (вполне разумно с его стороны), базилевс сформировал из наемников три турмы тяжелой пехоты по три тысячи человек в каждой и один мерос легкой пехоты из двух тысяч воинов. Золота у Меченого было достаточно, понимал хан. Можно догадаться: Ираклиды оставили наследнику не одну тайную сокровищницу, стоя у власти в империи почти сотню лет.

В качестве личной гвардии базилевс даже нанял дружину варягов – огромных как глыбы и свирепых как шайтаны воинов. Те, соблазнившись платой, обещали прийти с далекого севера на своих увенчанных драконьими головами галеях. Сами ромеи называли северян «воины с топорами» и боялись, как черной чумы.

Умное решение, мысленно одобрил хан. Услышав, что в войске базилевса Юстиниана скоро появятся лютые варяги, или, как их еще называли на латинский манер, варанги, многие сердца устрашатся.

Кроме создания собственной армии, Риномет много занимался дипломатией. Рассылал тайных посланцев к стратигам, полновластным хозяевам областей-фем, к комитам крупных крепостей и архонтам больших городов. Доверенный человек базилевса со странным, коротким именем Миак сбился с ног, рассылая и принимая гонцов. Вся эта деятельность шла, разумеется, в глубокой тайне, но разве в собственном дворце от хана может что-то утаиться?

Про себя хан отдавал должное Юстиниану, в переговорах автократор тоже проявил себя ловким политиком. Знал, к кому с чем обратиться, на какое больное место нажать, чем пригрозить и что обещать. Видно, что в ссылке в Херсонесе Таврическом автократор не только предавался сетованиям на судьбу, о положении дел в самых дальних уголках империи он знал досконально. Миак, его глаза и уши, – ценный человек.

Таким образом, заговор против Тиберия сложился быстро. Три фемы из восьми – Синелия в Сицилии, Карибисианы, объединяющая побережье и острова греков, и Фракия – прямо согласились поддержать императора кораблями и войском. Большинство остальных отвечали уклончиво, мол, всякая власть от Бога, и если Господь Всемогущий соблаговолит к базилевсу Юстиниану II, то им ли, рабам ничтожным, обсуждать Его волю… В переводе с языка дипломатии это означало нейтралитет в грядущей войне между Тиберием и Юстинианом. И то неплохо.

Решительно отказался признавать Меченого базилевсом только стратиг фемы Опсинион патрикий Илья Колонн. Вот это уже было нехорошо… Опсинион – самая многолюдная и важная фема империи, куда входит и столица Константинополь. Помимо фемных войск там базируется и презентальная армия, подчиняющаяся самому императору, и гвардия. А сам патрикий Колонн признается в войсках одним из самых прославленных и, безусловно, самым опытным военачальником. 20–25 тысяч войска Колонн может собрать только своей властью и авторитетом. Значит, война все-таки будет…

Тервел знал, вчера вечером базилевсу пришел последний ответ – из фемы Кипрус. Содержание его он тоже уже знал – Кипрус обещал сохранить нейтралитет. Нет, власть Тиберия оказалась совсем непрочной, самое время ударить… Колонн, Колонн… Жалко, что не удалось перетянуть его на их сторону… Но как привлечешь стратига, если по приказу Юстиниана когда-то удавили родного брата патрикия? Такое не забывается.

Повернув коня навстречу брату-базилевсу, хан подумал, что Риномет сейчас перескажет ему ответ Кипруса. Но неожиданно разговор пошел о другом. Базилевс после нескольких игривых намеков вдруг начал удивляться, что у хана Тервела, мудрого и могучего повелителя стольких земель, всего две жены. Нет, такой богатырь, такой прекрасный и статный муж достоин куда большего количества красивых и сладких женщин!

– Богатырь? Красавец? – искренне удивился Тервел. – Это я-то?

Сам он даже мысленно не называл себя так. Был кем угодно, только не железным батыром с плечами как скалы и ослепительным лицом-солнцем. Куда ему – рост маленький, плечи узкие, зубы редкие. Отец Аспарух и боилы-наставники с детства закаляли наследника воинскими упражнениями, телом он был вынослив и крепок, но с виду этого не скажешь.

– Хотя… Со стороны, конечно, виднее, – подумав, добавил хан. Почти не скрывая насмешки.

Риномет предпочел ее не заметить.

– Две жены – мало, – настаивал он.

– Достаточно, чтобы иметь наследников и вдоволь наслушаться бабьих свар. А для утех тела хватает молодости наложниц.

– Нет, мало, мало, поверь, хан и брат…

Базилевс вдруг взялся рассказывать, что от первой жены, красавицы Евдокии, у него есть дочь Анастасия. Вся в мать – чудо как хороша! Глаза как звездочки, кожа как лучший шелк, волосы – нежное дуновение ветра. И грудь алеет сосками-бутонами, и бедра так призывно играют округлостями… Мечта, а не дочь! А ведь ей пока только тринадцать лет, ее красота лишь начала расцветать, наливаться женской, медовой сладостью. Да, хан и брат, прекрасная Анастасия – одно из главных сокровищ базилевса ромеев… А есть ли на свете такое сокровище, которое он пожалел бы для своего лучшего друга и брата, хана Болгарии?

С таким красноречием вполне можно продавать рабынь на торгах… «Вот тоже новость!» – мысленно развеселился хан. Недавно Риномет говорил о том, что повелитель Болгарии достоин титула кесаря и пурпурной хламиды. И этот освященный веками титул он, Юстиниан II, обязательно пожалует своему другу и брату Тервелу под стенами Константинополя. Сегодня базилевс предлагает в жены дочь Анастасию. А завтра что? Предложит разделить трон в качестве соправителя?..

Тервел, сын Аспаруха, – базилевс империи… Вай-йа!

– Если хан Тервел возьмет в жены несравненную Анастасию, он будет с ней счастлив! – уже прямо сказал ему Меченый.

Похоже, базилевс боится, крепко боится, что хан передумает с походом… Зря боится! Хан не принимает таких решений, в которых сам бы потом сомневался.

– Мы подумаем над тем, что сказал базилевс и брат, – пообещал Тервел. С удовольствием вдохнул полной грудью, обвел долгим взглядом уходящую к горизонту степь и чистое весеннее небо. – А счастье… Наши предания говорят: высоко в небе, на ветвях Мирового Древа Байтерека хранится жизнь всех людей и зверей. Тех, кто жил в прошлом и будет жить в будущем. Чтобы человек родился, всесильный Тенгри посылает ветер, который сдувает с Байтерека будущие жизни. Подобно искрам костра летят они над землей, и наконец каждая попадает к женщине, которая зачинает. После этого богиня Умай начинает создавать внутри женщины кости, мясо и кровь нового ребенка. Этот ребенок рождается, проживает жизнь и вновь уносится к ветвям Байтерека негасимой искрой… Круги жизни… Так называем это мы, дикие всадники привольных степей, – он слегка усмехнулся.

Базилевс слушал, но явно не понимал, куда клонит хан.

– Удел правителя – одиночество среди толпы, – продолжил Тервел. – Правитель всегда на виду и всегда одинок, это так! А счастье… Кто бы объяснил мне, что это такое? Знаешь, базилевс, когда-то у меня был друг, сын одного из отцовских военачальников. Мы с ним вместе росли, играли, творили детские шалости, потом – юношеские сумасбродства. И женскую любовь узнали одновременно, и в свой первый набег скакали рядом, рубились плечом к плечу. Были как две руки одного человека, как два глаза на лице… Точнее, это я так думал. Когда после смерти отца знатные боилы устроили заговор против меня, мой друг примкнул к ним.

«Зачем? – спросил я его потом – Ты – мой друг, я бы дал тебе все, сделал своей правой рукой! Почему ты выбрал мятежников?» Он – смелый человек. Ответил прямо: «Все равно я всю жизнь оставался бы после тебя вторым…» Смелый человек, но глупец. Мечтал стать первым, думая, что это сделало бы его счастливым… – помолчал и добавил задумчиво: – Да и не пустила бы его в первые вся эта свора. Загрызли бы раньше…

– Он – предатель! А предателя нужно было казнить так, чтоб он мучился, проклиная собственную жизнь! – горячо сказал Риномет.

«Предательство – только это он услышал».

– Я приказал завернуть его в кошмы и прогнать сверху табун.

– Хан поступил как истинный кесарь!

– Хан поступил, как должен поступать хан. Но от этого не стал счастливее… А есть ли оно вообще – счастье? Ваши боги – Господь и сын его Иисус обещают праведникам блаженство в раю. Наши боги даже этого не обещают… Как думаешь, ваши боги не врут?