Помоги проекту - поделись книгой:
Пожалуй, если б не родичи, в ту зиму было бы совсем худо, вспоминал он потом.
Родичи… Родные… Положа руку на сердце, сам впервые почувствовал, что это такое. Не братство по оружию, не суровый круг воинов, что умирают и побеждают вместе. Нет, здесь другое…
Голос крови, наверное. Он, говорят, не всегда слышен, но никогда не молчит. Пусть он не такой громкий, как лязг мечей или боевые выкрики побратимов в ратном строю, так ведь и шепот, когда звучит близко, может быть яснее и доходчивее, чем крик.
Не зря испокон веков славяне держатся за родство, выводят свое происхождение от Рода Единого. Только так, понимая свое место в череде сменяющихся поколений, видя старших, что уходят в Ирий, видя младших, что приходят на смену, можно осознать, зачем ты живешь, где твое место в этом бескрайнем мире. А разрушь родство – что останется? Каждый сам по себе? Значит, против всех, выходит… Всех – все равно не осилить, как ни надувайся спесью и яростью. Где-нибудь, как-нибудь, да споткнешься под насмешливые улыбки богов. Не зря самым страшным наказанием у славян всегда была даже не смерть – изгнание из рода. Лишение священного чувства причастности к Древу Жизни…
Честно сказать, это не только его размышления, об этом они много говорили с Сельгой. Вечера зимой долгие, темные, и мать часто подсаживалась к его лежанке. Заняв руки каким-нибудь шитьем или иной домашней работой, заводила доверительные разговоры о богах и духах, о Прави, Яви и Нави, о причудливых кружевах судьбы человеческой, о долге и предназначении.
Как ни странно, эти разговоры, сам звук негромкого, глуховатого голоса матери успокаивали его. Заставляли отвлечься от мыслей о потере и мести. Вроде бы ни о чем конкретном не говорили, но, получается, обо всем сразу. Мать умела сказать так, что ее слова потом вспоминаешь и перебираешь в уме. Сельга Видящая – не зря ее называют! Даже не за то, что лечить умеет, что берет силу от трав и растений, знает всякую волшбу и заговоры. Свой почет мать получила за ум, за способность проникать силой мысли и слов в самую суть вещей. Это Любеня теперь начал отчетливо понимать. И, мучаясь днями бездельем лежки, задумывался о том, что, живи Сельга не в глухой чащобе, не в маленьком роду на краю земель, ее имя, пожалуй, гремело бы по всему белу свету наряду с именами прославленных императоров, королей и конунгов. Рассудить, так многие из них на голову ниже ее…
Посчастливилось ему иметь мать, которую не только любишь, но и уважаешь!
Да, Любеня навсегда запомнил те вечера: тлеет лучина, ярко багровеют в жерле каменки угли, подвывает за бревенчатыми стенами разгулявшийся ветер, а мать, красивая, даже как будто совсем молодая в этом скудном освещении, неспешно ведет беседу. Пожалуй, они никогда еще не были так близки, не только как мать и сын, как человек с человеком. Сельга сама однажды призналась, мол, знаешь, сынок, вроде бы не в чем, а все равно чувствую себя перед тобой виноватой. Понятно, судьба, воля богов, да и проклятие черных волхвов, что Ратень нес на себе, – тяжелый груз, но словно есть и моя вина в том, что не при мне ты рос и мужал. Будто бросила тебя когда-то, не уберегла от беды…
«Знаешь, сынок, я вот теперь только понимаю – любовь, даже ту, что ушла, нужно сохранять в детях. Именно этого требуют от людей боги. По-другому она, любовь, не остается в мире. А если ее не осталось, значит, напрасно все было… Жарко горел костер, да никого не согрел… Именно так, сын, помни это на будущее. Не жги себя без цели и смысла, чтоб не пришлось каяться на суде богов. Христиане вот говорят: всякое зло может проститься искренним покаянием, – тут Сельга запнулась. Похоже, припомнила что-то давнее и усмехнулась воспоминаниям. – А я знаю, чувствую – нет, неправда! Не все прощается людям, не любое зло можно исправить, как ни моли богов. Боги ведь не на слова смотрят – на дела. И Христос небось не глупее нашего Сварога, я так полагаю. Ему тоже не затуманишь разум побасенками да небывальщинами, как нашим мужикам, что словно пни порой засядут за бочонок медовой браги…»
Любеня живо представил родичей, крепко и основательно упершихся в стол локтями за хмельным пойлом, и улыбнулся такому сравнению. Не сразу, но догадался, к чему она все это говорила. Намекала на смерть отца, в которой, похоже, тоже чувствовала себя виноватой. Сам он в те далекие времена был еще совсем несмышленышем, мало что помнил, но по рассказам родичей знал, что мать бросила отца Кутрю ради дядьки Ратня. И отец от горя начал искать погибели. И нашел ее.
В один из вечеров, под настроение, Любеня все-таки не выдержал, спросил прямо: любила ли она отца? А если любила, почему бросила?
Мать, против ожидания, не рассердилась на его вопросы. Задумалась, накручивая на пальцы завитки темных волос с чуть заметными проблесками белых нитей.
«Любила, да… Хочешь верь, хочешь не верь, а любила… Только, как бы это объяснить лучше… Молодая была, можно и так сказать. Все ждала какого-то праздника, вроде – наступит вдруг и будет без конца длиться. А он все не наступал, праздник-то, жили с твоим отцом вроде бы как все. День за днем, ночь за ночью. Вот и потянулась к Ратню, так его захотела, что себя забыла… А теперь, веришь, нет, вспоминаю его все реже. А отца твоего – все чаще. Вот и поди разберись, кого любила на самом деле… Любовь – это тоже ведь совсем не просто, любишь, и все тут, хоть башкой о стену стучи. Разная она, многоликая как Семаргл, бог с семью лицами. Я теперь думаю, здесь, как на море, ты-то знаешь, – и приливы есть, и отливы. Это тоже важно понять. Поняла бы вовремя, может, по-другому бы все сложилось. И в моей жизни, и в твоей… Так-то, сын».
Любеня промолчал, вдумываясь, и больше они не говорили об этом. Хотя запомнилось.
Впрочем, затянувшееся выздоровление скрашивали не только беседы с матерью. Многие родичи переменились к нему. Думал, насмешками заедят, мол, что ж ты воин – взял жену и защитить не смог, какой же ты воин после этого? Но никто не смеялся. Кивали сочувственно – россы, известное дело, воровской народ, угораздило же вас нарваться на них.
Особенно разительно переменился Ратмир. Он по-прежнему оставался едким, как болотная клюква, но все-таки по-другому. Без злости, что ли. Или – без вызова старшему в ярких синих глазах, напоминающих материнские цветом, красивым разрезом и густой бахромой ресниц. Теперь младший подолгу расспрашивал брата о чужих землях, о походах воинов моря, об оружии, кораблях с драконьими головами и хитрых приемах боя с разным оружием и без него, в чем так искусны народы фиордов. Слушал, приоткрыв рот, только рассказывай. Все-таки он мальчишка еще, хотя выглядит как мужик, про себя улыбался Любеня.
Младший брат…
Как-то Любеня не выдержал, спросил младшего вроде бы шутку, мол, с чего бы ты, братка, так помягчал. Или съел что-нибудь? Или мамка тебя настоем ласковым опоила?
Ратмир понял вопрос. Ответил серьезно. И неожиданно.
– Знаешь, брат, – сказал он, – как ты объявился в селении, я ведь точно – как с привязи сорвался. И сам не хочу задираться, а словно бесы под локти толкают – давай, давай, покажи зубы-то! А почему так, спроси…
– Спрошу.
– Отвечу! Уважал тебя очень сильно. Все-то ты знаешь, все умеешь, целый мир обошел, навидался всего на свете. А по годам – шесть лет всего разницы, не много же… Вот и свербило внутри: он – такой, а – я кто?
– Что ж теперь случилось? Уважать перестал? – усмехнулся Любеня.
– Случилось… Как увидел тебя раненого и беспомощного, непонятно – живого или уже мертвого наполовину, от жалости все перевернулось внутри. Понял – ты тоже человек, а не какой-нибудь Святогор-богатырь несгибаемый… Знаешь, мать мне как-то сказала: кого пожалел хоть раз – это с тобой на всю жизнь останется, как любовь, к примеру, или как обида.
– Да, пожалуй, – кивнул старший.
– А хитрые приемы, которыми ты людей валишь, ты мне покажешь, как в силу войдешь. Увидишь, я небось не хуже твоего сумею! Покажешь?
Младший брат… За которого он, старший, тоже теперь в ответе перед людьми и богами…
– Покажу, – пообещал Любеня. – Валить людей – наука нехитрая. Поднимать их – это сложнее.
Сам подумал: как мать ответил, даже ее интонации прозвучали в голосе.
Сестренка названая, Заринка, тоже прибегала почти каждый день. Сидела рядом подолгу. Разговаривали вроде бы ни о чем, но, получалось, обо всем сразу. С ней было интересно, она умела весело рассказать даже самую скучную сплетню родичей. И слушать приятно, и смотреть на нее – тоже радостно.
Девочка становилась девушкой. Его взгляд против воли скользил по округлившимся бедрам, по небольшой, но уже отчетливой выпуклости груди. Движения, поворот головы, взмах ресниц – все вроде бы прежнее, привычное и одновременно уже другое. С той неуловимой загадкой женственности, какую мужчины силятся разгадывать испокон веков, про себя улыбался Любеня.
Вроде не красавица, не Сангриль, не Алекса, глянешь – не ослепляет. Глаза небольшие, серо-зеленые, маленький носик чуть вздернут, скулы широковаты, остро, сердечком, сходятся к подбородку – ничего, казалось бы, необычного. Но вместе с тем есть что-то особенное в этом лице, от чего на него хочется смотреть и смотреть. Любоваться ямочками на щеках, следить, как выразительно двигаются губы, как играют весельем глаза, переливаясь от зеленого к серому. И чем больше смотришь, тем красивее она представляется. Как не яркий, затерянный в траве цветок, который замечаешь не сразу, и только потом, всмотревшись, почувствовав его тонкий аромат, не можешь оторваться, сравнивал про себя Любеня. Рядом с Зарой даже воспоминания об Алексе не так жгли сердце. Правильно мать сказала: богиня любви Лада Прекрасная многолика не хуже Семаргла. Еще поди разберись, что таится за ее улыбками.
Вслух этого не говорил. Заринка, поганка такая, без того замечала его мужские взгляды. Лукаво завешивалась ресницами. Ну что ты будешь делать…
Скажешь – совсем зазнается!
Так проходила эта затянувшаяся зима, которая, казалось, никогда не кончится.
5
Любеня рубил дрова…
Нет, это воин, мастер меча Сьевнар Складный рубил головы ненавистных россов! Ольховые чурбаки – лучшее топливо для каменных печей – были корявыми и неровными, а ему представлялось, пеньки скалятся и подмигивают. Вот этот, допустим, с сучком на отлете, со щербатиной, похожей на стекающий на лоб чуб, особенно глумливо насмешничает… Сюда его! И – тяжелый, с выдохом, удар колуном. И – пенек разваливается надвое, обнажая светлую, пахучую сердцевину.
Еще поставить, еще удар… А этот с чего так лыбится корявой трещиной-ртом? Сюда его!..
После долгой болезненной лежки было приятно ощущать собственную силу. Сбросить, разгорячившись на припеке, тяжелую шубу, остаться в легкой, не стесняющей движения рубахе. Вдыхать вкусный, холодный, с привкусом весенней сырости воздух, играть и пружинить мускулами, расправляясь с деревянными врагами, гримасничающими сучками и трещинами.
Увлекшись, Любеня не сразу заметил, что уже не один на дворе. Сельга подошла незаметно, смотрела на сына со стороны.
Он остановился. Крепко, одним движением вогнал колун в пень. Распрямился, перевел дух.
– Шубу накинь, продует, – тут же сказала мать.
Любеня улыбнулся, но послушался. Накинул. Запахиваться не стал – тепло же. Вон даже птицы расчирикались звонкоголосицей, чуют птахи, что совсем скоро появится с далекого юга их покровительница, вечно юная Лель, богиня весны. Прилетит по небу в золотой ладье, в которую запряжены сильные и гордые белые лебеди. Улыбнется и окончательно растопит снег, согреет своими улыбками все живое, разбудит Ярилу. И Плодородный бог, неистовый мужской мощью, воспрянет, как делает это каждый год. Начнет гоняться за Весной-девой, проливая семя кругом, от чего вся земля зацветет и зазеленеет…
– И чего ты разгорелся? – неожиданно спросила Сельга. – Дров-то наломал, как на долгую зиму.
– Ничего. Пригодится небось.
– Пригодится, – подтвердила Сельга.
Ему показалось, вздохнула едва заметно.
– Значит, уходишь завтра?
– Ухожу, матушка. Нужно идти!
– В лесу еще снегу по колено. Подождал бы хоть, пока река вскроется, на лодке бы побежал, все сподручнее.
– Ничего. Пока на лыжах пройду. Дойду до родов, что на юге, у них долбленку возьму, дальше – на лодке. Там – теплее, там вода уж наверняка открылась.
– Оно конечно… – уже явно вздохнула мать. – А не пропадешь? Один-то?
– Ратмир со мной просится, – усмехнулся Любеня. – Извел уже – возьми да возьми…
– Я тебе дам – просится! Не отпущу! Молод еще!
– Я и сам не возьму. Не в том дело, что молод, не опытен он – вот что главное. Охотничьи навыки – это еще не все, рубить да резать людей не думая тоже привычка нужна, не сразу дается, – рассудительно ответил Любеня.
– Ты у меня уж больно опытен, – проворчала Сельга. – Все бы вам, мужикам, рубить да резать друг дружку… Как сговорились – словно занятия другого нет… Отец твой тоже все с мечом игрался, как ребенок с камешками. А чем кончилось?.. Может, все-таки не пойдешь, а? Ну что тебе с этой девчонки оличей? Сам же видишь, боги не дали вам побыть вместе, разлучили после первой же ночи… Да, может, ее и в живых-то нет. Или не знаешь, что делают в рабстве с красивыми девами?
– Мама, не начинай… – нахмурился Любеня.
Сколько можно, на самом деле? Ведь говорили уже, говорили, все говорилки пережевали. Он должен идти! Он давал клятву богам защищать ее и беречь! Значит, пока есть надежда, должен искать. Найти или отомстить!
Останется, не пойдет – и эта вина повиснет на нем до скончания дней. Будет жечь и разъедать изнутри. Кому, как не матери, понимать это?
– А подзатыльник? – Сельга строго поджала губы. – Не то – хворостиной по мягкому месту! Ишь, взяли обычай что один, что другой – повышать на мать голос! Не посмотрю, что ты воин, что раненый был, так отхожу – вприпрыжку будешь до ветра ходить!
– Да ладно тебе…
– Хорошо, закончим, раз начинать не велишь, – вдруг согласилась мать с неожиданной для нее уступчивостью. – Твой долг – твоя ноша, я понимаю… Не дело матери камнем становиться на пути у взрослого сына… Только ты вот подумай о чем. Я вижу, – она кивнула на гору нарубленных поленьев, – ты в свой поход как на бой собираешься. Как воины фиордов в набег идут – без жалости и без оглядки.
– Как же еще?
– А ты попробуй хитрей быть. Умнее. Разыщи свою Алексу да выкупи ее из плена. Сам рассуди – один, пусть с мечом, ты не многое сделаешь, а с золотом можно и в одиночку войну вести. Золото есть, сам знаешь, дам сколько нужно… Понимаешь, о чем толкую?
– Выкупить… – задумался Любеня. Покрутил головой. А ведь действительно, права мать. Умнее – выкупить, чем воевать с целой Явью…
Он улыбнулся. Нет, права мать, как всегда права. Простое решение, а как-то не приходило в голову. Россы – жадные, жадность у них на усах висит и конями правит, на золото они точно польстятся.
– Теперь вижу, что понимаешь, – кивнула Сельга.
Опять же, если придет в их стан не как воин, как гость торговый, гостю – почет, продолжал размышлять Любеня. Купцов даже разбойные россы обычно не трогают, пропускают за пошлину звонкой монетой. Они сами в торговле далеко не последние, прибыток считать умеют. Соображают, один раз ограбишь дочиста, и пойдут богатые караваны по другим путям-рекам. Останешься без проездной пошлины – себе дороже. И без товаров останешься, что привозят с юга и севера. Не зря купцов в племенах славян уважительно именуют гостями. Отмечают согласно обычаю их право на проезд и неприкосновенность.
– Значит, мать, предлагаешь торговым гостем заделаться? – уже весело спросил он.
– Так все лучше, чем мечом-то прорубать путь, – в тон ему откликнулась Сельга. – И вот что еще… У отца твоего Кутри среди южных косин дружок был когда-то, Колимой звали. Колима, сын Отиса, внук Веньши – запомни имя. Отец твой ему когда-то по молодости жизнь спас, он небось не забыл. А если не жив уже, так родичи его должны тебе за отца, помогут. Косины добра не забывают, обратись к ним. Они соседи с россами, часто с ними торгуют, – помолчала и усмехнулась: – Хотя и секутся не реже.
– Хорошо, матушка, я понял. Колима, сын Отиса, внук Веньши… – добросовестно повторил он. – А что ж раньше не говорила?
– Раньше думала – может, не уйдешь еще. Может, сама уговорю или другой кто… – созналась мать, явно намекая на Зару. – Только теперь вижу: не свернуть тебя. Если что решил – сделаешь, хоть кол на голове теши. Весь в отца!
Любеня не понял – отругала или похвалила. Уточнять на всякий случай не стал.
– Ладно, матушка, обязательно разыщу Колиму. Спасибо тебе! – Он улыбнулся еще шире. По-настоящему начинал верить, что найдет Алексу. Освободит любимую, вернет домой!
Сельга, видя искреннюю радость сына, тоже улыбнулась в ответ. Но ее синие лучистые глаза все еще оставались тревожными, видел Любеня. Просто сделал вид, что не замечает. Сама только что говорила – не дело матери камнем лежать на пути у взрослого сына.
Слово сказано!
Глава 3. Дети Сокола
Русы – громадное племя; они не подчиняются никакому царю и никакому закону.
Русы состоят из многочисленных племен разного рода. С торговыми целями они постоянно посещают страны Андалус, Рим, Константинополь и страну хазар.
Русы сжигают своих мертвецов вместе с их конями, утварью и украшениями. Когда умирает мужчина, его жену заживо сжигают вместе с ним, но если умирает женщина, то мужа не сжигают. Если кто-нибудь умирает холостым, его женят посмертно, и женщины горячо желают быть сожженными, чтобы с душами мужей войти в рай…
1
Маленькая темная фигурка, отчетливо видимая на белом, уходила все дальше по замерзшему руслу Лаги.
Сельга смотрела вслед сыну. Видела, в одиночку Любеня пошел быстрее, сильнее отталкивался палкой-посохом, как в обычае родичей, – то слева оттолкнется несколько раз, то справа. Широкие лыжи оставляли за собой отчетливый двойной след. Вчера снег подтаял, за ночь его подморозило, по крепкому насту катиться было легко.
Правильно, что сын решил не идти через лес. По равнине русла быстрее получится, хоть оно и петляет.
Ушел все-таки…
Сначала она следила за ним со льда, потом поднялась на береговой утес, провожала глазами оттуда.
Как ни противился Любеня, как ни пенял, что с вечера уже попрощались, ни к чему больше, а провожать его она все-таки пошла. Поднялась вместе с ним затемно и долго шуршала рядом на своих лыжах, пока окончательно не задохнулась. Давно не ходила так быстро, отвыкла. А ему, хоть и с тяжестью, с сумой припасов, с броней и оружием, завернутыми в заплечный мешок, – ничего. Отсюда видно – вон как вымахивает! Это хорошо, оправился, значит, от ран.
Ушел… Сынок… Мальчик… Хотя не мальчик, конечно. Зрелый муж, воин ушел навстречу своей судьбе. Только это как-то не утешает, когда провожаешь сына, невесело усмехнулась Сельга.
С высоты утеса мать долго смотрела, как фигурка сына делалась все меньше, стала совсем крохотной, пока окончательно не пропала из виду, скрывшись за поворотом реки. Теперь опять долго не увидятся. Как бы не лета не прошли до следующей встречи…
Вокруг было тихо. Хорс-солнце лишь начинал вставать, только показал круглый лик над темной полосой далекого леса. Не разогрелся, не разбудил птиц и мелкое лесное зверье. Глядя на заснеженную реку, на высокие сосны вокруг, на узловатые корни, что выступили даже из-под снега от избытка силы и крепости вековых исполинов, Сельга вдруг задумалась не о том, что предстояло сыну. О себе задумалась, о жизни своей.
Подружки-погодки даже пеняют. Мол, была ты красивой девкой, а стала красивой бабой. И не понять, когда красивее – раньше или сейчас. Завидно все-таки – как тебе удается все время оставаться красивой? Может, расскажешь, в чем секрет? Небось ворожбу знаешь особую?
Да, заглядываются, улыбалась она в ответ. Хоть и перевалило летами за сорок, а значит – есть на что поглядеть! Тело хоть и не такое гибкое, как в молодости, раздалось, расширилось, но до сих пор упругое и налитое. И волосы густые и шелковистые, и глаза не поблекли, видела в зеркале из полированного серебра, которое для лучшей видимости смачивают водой. Манят синевой, как глубокие лесные озера, отражающие бездонное небо. Не она, это люди так говорят!
Только об одном молчат подруженьки дорогие – для кого эта красота? Теперь-то…
Двух мужей выпряла в ее судьбе богиня Мокошь. Первый, Кутря, отец Любени, надежный и крепкий был как гранит. И она – трепетная дева, только начавшая ощущать пробуждающийся дар пророчества. Но оба молодые и глупые, конечно. Не сберегли ни свою любовь, ни друг друга. От той его скорой, безвременной смерти до сих пор остался на сердце осадок вины.
Виновата она или нет? Такое, пожалуй, может рассудить только суровый Вий, Судья Мертвых.
Могучий волхв Ратень, отец Ратмира, прилюдно не объявлял ее своей женой, а она его – мужем. Волхвы не берут себе жен, так заведено издавна. Но – жили. Целый год ждала Сельга, пока Ратень ходил искать в Яви черных волхвов, исполняя клятву богам. И нашел, одолел, хотя и сам чуть не погиб. Нет, погиб все-таки. Потом погиб… Проклятие черных волхвов через время настигло. Потому и порубили его на берегу Лаги случайные свейские дружинники, что черное проклятье висело у него камнем на шее, догадывалась Сельга. А все золото это, трижды клятая казна покойного князя Добружа.
Может, хоть сыну оно поможет…
Сама Сельга к золоту была равнодушна. Она и украшений никогда не носила, кроме бус, оставшихся еще с юности. Раньше – вроде бы нарочито, кокетничая на свой манер. Мол, и без того красива, без того заглядываются кто ни попадя, ни к чему отягощать себя лишними побрякушками. Потом стало действительно все равно.
Впрочем, она понимала, какую власть может взять над людьми этот солнечный, звонкий металл. Если рассудить по-хозяйски – княжий клад пусть лежит в тайном месте, пригодится когда-нибудь, кто же спорит. Для нее как старейшины рода это не просто золото. Хлеб и зерно в неурожайный год, оружие, если воевать доведется, это выживание рода, в конце концов!
Золото князя… Сыну она не говорила этого, не хотела тревожить перед дорогой, но то, что слухи о золоте поличей расползаются по земле, тревожило ее не на шутку. Вон, даже россы про него толковали, куда уж больше… Пока что родичи в своем медвежьем углу жили обособленно, независимо, но молва о богатстве способна привлечь врагов. Вот тут и понадобятся роду все его опытные воины, думала Сельга. Некстати ушел сынок, ох не ко времени…
Поделиться книгой: