– Патрульный полицейский, – ответил Гарри и, не удержавшись, добавил: – Как думаете, может, он ее заодно и шпилил?
– Слушай, Уоллох…
– Ладно-ладно, – Гарри выставил ладонь, – если честно, я понятия не имею, кто еще об этом знал. Думаю, мужик, который ее грохнул. Да об этом мог знать кто угодно. Установи за ней слежку – и дело в шляпе.
– Ты нам очень помог, – промолвил Карелла, – а теперь катись отсюда к чертовой матери.
– Из-за вас весь день коту под хвост, – проворчал Уоллох.
Он встал и отряхнул сигарный пепел с брюк. Когда Гарри обогнул стол, Мейер наподдал ему под зад. Уоллох даже не обернулся. И с королевским достоинством сутенер вышел из инструктажной.
VII
Подводя промежуточный итог, оставалось признать, что полиция не продвинулась ни на йоту в расследовании серии убийств.
После того как ушел Уоллох, детективы предприняли попытку хоть как-то переломить ситуацию и отправились в адвокатскую фирму, в которой работал Норден. Встретившись с главой фирмы Сэмюелем Готлибом, они спросили у него, сколько уголовных дел было поручено Нордену за все время работы в фирме. Готлиб ответил, что всего их было четыре. Он быстро снабдил полицейских фамилиями подзащитных, указав, кто из них отправился в тюрьму, а кого признали невиновным. Затем детективы взялись за полученный от миссис Норден список юридических фирм, в которых прежде работал ее супруг. К одиннадцати утра они успели объездить все эти конторы. Теперь у них на руках имелся еще один список из двенадцати человек – бывших клиентов Нордена, осужденных за уголовные преступления. Этот список отправился в управление уголовного розыска с запросом о местонахождении каждого из уголовников. После этого детективы сели в машину и отправились в центр города – в университет Рэмси. Там они надеялись хоть что-нибудь узнать об убитой проститутке Бланш Леттигер.
Университет располагался в самом центре города. Начинался он там, где обрывалась Холл-авеню. На боковых улочках, примыкавших к кампусу, прямо под открытым небом вовсю шла художественная выставка. Карелла припарковал машину в неположенном месте, опустил солнцезащитный козырек, к которому была прикреплена написанная от руки табличка «полицейский при исполнении», после чего вылез из автомобиля. За ним последовал и Мейер. Детективы неспешно двинулись вдоль выставленных на тротуаре полотен, среди которых в этом году преобладали морские пейзажи. Улыбающиеся авторы этих художеств изо всех сил старались изобразить равнодушие, но при этом все равно с надеждой вглядывались в каждого прохожего. Чувствовали себя художники не слишком уютно – они, творцы, были вынужденно низведены до положения торгашей.
Мейер с вялым интересом поглядывал на морские пейзажи, а потом вдруг остановился у абстрактного полотна. На белом фоне чернело несколько щедрых черных мазков, а в одном из углов притаилась пара красных пятен. С загадочным видом покивав, детектив кинулся догонять Кареллу.
– Что случилось с людьми? – недоуменно спросил Мейер.
– Ты о чем? – глянул на него Карелла.
– Вот было же время – смотришь на картину, а на ней – люди, – вздохнул напарник. – Все это осталось в далеком прошлом. Теперь художника люди не волнуют. Художникам нужна лишь экспрессия. Читал я тут статью про одного мужика… Знаешь, как он картины пишет? Берет голую натурщицу, измазывает ее в краске, а потом катает по полотну заместо валика. Вот и все – картина готова!
– Ты, наверное, шутишь, – покачал головой Стивен.
– Богом клянусь, все так и есть. Даже можно догадаться, где отпечаталась ее нога, где бедро, ну и так далее. Я же говорю, натурщица для этого художника – инструмент заместо валика или там кисти.
– Интересно, а он моет свои… хм… кисти в конце трудового дня? – поинтересовался Карелла.
– Вот чего не знаю, того не знаю, – развел руками Мейер, – статья об этом умалчивала. Там просто говорилось о том, как он работает, и приводилась пара репродукций его картин.
– Далеко продвинулись творческие люди, – покачал головой Карелла.
– Как раз наоборот, я считаю, что это возвращение к традиционной живописи, – не согласился Мейер.
– Это еще с какой стати?
– Он возвращает на картины людей, – пояснил напарник.
– Кстати, мы уже пришли, – сообщил Карелла.
Университет Рэмси располагался на другом конце маленького парка, залитого весенним солнцем. То тут, то там на скамейках сидели студенты, обсуждавшие буквально все: от спряжения глагола
– Какого еще делопроизводства? – не понял студент.
– Мы говорим об отделе, где хранятся данные о студентах, – пояснил Карелла.
– Каких студентах? Вы про отдел зачислений?
– Мы про бывших студентов.
– Выпускников, что ли?
– Ну-у-у… – Карелла замялся. – Мы не уверены, что интересующий нас человек закончил университет.
– Но он был сюда зачислен? Или остался навсегда абитуриентом?
– Не знаем, – ответил Стивен.
– А на каком отделении ваш человек учился? Дневном или вечернем?
– Тоже не знаем.
– А хотя бы факультет знаете?
– Нет, – вздохнул Карелла.
Студент удивленно посмотрел на детектива.
– Простите, но я опаздываю на пару, – наконец сказал молодой человек и пошел прочь.
– Мы явились на урок неподготовленными и заслуженно получили двойку, – прокомментировал Мейер.
– Давай поговорим с проректором, – предложил Стивен.
– Каким проректором? – передразнивая студента, спросил Мейер. – По приему студентов? По учебной работе? По студентам мужского пола? По студентам женского пола? А?
Проректором по приему студентов оказалась милая дама чуть за шестьдесят в накрахмаленной блузке с оборками и воткнутым в волосы карандашом. Звали ее Агнесса Мориарти, и как только детективы сказали, что они из полиции, проректор тут же сострила:
– Холмс и Ватсон наносят визит Мориарти.
– Карелла и Мейер, – с улыбкой поправил ее Стивен.
– Итак, джентльмены, чем могу вам помочь? – спросила дама.
– Нас интересует любая информация о женщине, которая некогда у вас здесь училась.
– И когда она училась? – уточнила Агнесса.
– Мы не знаем, – Мейер развел руками, – полагаем, что до войны.
– Когда именно «до войны»? – изогнула бровь проректор. – Джентльмены, университет был основан в тысяча восемьсот сорок втором году.
– Погибшей женщине был сорок один год, – промолвил Мейер, – таким образом, можно предположить, что…
– Погибшей? – переспросила мисс Мориарти.
– Да, мадам, – кивнул Мейер, – ее убили прошлым вечером.
Мисс Мориарти охнула:
– Тогда, я так понимаю, дело серьезное?
– Совершенно верно, мадам.
– Ну что ж, давайте подумаем, – вздохнула Агнесса. – Ей был сорок один год, а большинство наших студентов поступают в университет в восемнадцать лет. Получается, она поступила к нам двадцать три года назад. Вы знаете, на каком факультете она обучалась?
– Боюсь, что нет. – Мейер развел руками.
– М-м, попробуем факультет гуманитарных наук? – предложила проректор.
– Мисс Мориарти, мы полностью в ваших руках, – промолвил Карелла.
– Что ж, давайте поглядим, удастся ли нам что-нибудь откопать, – кивнула Агнесса.
Они обнаружили, что Бланш Руфь Леттигер действительно в 1941 году поступила на факультет гуманитарных наук университета Рэмси, на кафедру драматического и ораторского искусства. При поступлении она указала в анкете, что ей восемнадцать лет. Там же значился ее домашний адрес. Она приехала из Индианы. Из маленького городишка под названием Джонсборо с населением 1973 человека, располагавшегося неподалеку от Кокомо. После поступления в университет она временно поселилась по адресу Хосли-роуд, дом 1107. Проучилась на кафедре она всего один семестр – меньше пяти месяцев, после чего забрала документы. Поступок девушки остался для всех загадкой – училась она отлично, со средним баллом 3,8, притом что максимальный был 4. Мисс Мориарти не имела ни малейшего представления о дальнейшей судьбе Бланш Леттигер. Она больше не появлялась в университете и не пыталась выйти с Агнессой на связь.
И тут Карелла задал вопрос: а остался ли в университете кто-нибудь, кто может помнить Бланш Леттигер в ее бытность студенткой. Кивнув, мисс Мориарти тут же отвела детективов на кафедру драматического и ораторского искусства к профессору Ричардсону. Профессор оказался сухим стариком с манерами и осанкой актера, специализирующегося на произведениях Шекспира. Голос его звучал раскатисто и зычно. Говорил профессор с таким напором и экспрессией, словно стоял на сцене перед публикой и хотел, чтобы все присутствующие зрители – даже на галерке – не пожалели денег, потраченных на билеты. Карелла ни на секунду не усомнился, что каждое слово Ричардсона было ясно слышно даже в родном восемьдесят седьмом участке на другом конце города.
– Бланш Леттигер? – переспросил он. – Бланш Леттигер?
Грациозным жестом он поднес руку к голове, увенчанной гривой седых волос, и, зажав переносицу между большим и указательным пальцами, смежил веки, погрузившись в воспоминания. Наконец он кивнул, открыл глаза и промолвил:
– Да.
– Значит, вы ее помните? – уточнил Карелла.
– Помню. – Ричардсон повернулся к мисс Мориарти. – Душа моя, вы помните кружок «Парик и башмак»?
– Помню, – ответила Агнесса.
– В таком случае вы непременно должны помнить, как они поставили «Долгий путь домой».
– Боюсь, эту постановку я как-то упустила, – тактично ответила проректор, – на кафедре столько театральных кружков… Они ставят так много спектаклей…
– М-м… Да, пожалуй, вы правы, – согласился Ричардсон и повернулся к Карелле. – По решению кафедры я был куратором «Парика и башмака» целых четыре года. Бланш принимала участие в постановке того спектакля.
– Вы про «Долгий путь домой»?
– Да, – с достоинством кивнул Ричардсон, – славная, очень славная девушка. Я прекрасно ее помню. Как, собственно, и сам спектакль. Первая постановка в том году… Да, конечно, конечно, Бланш Леттигер… Она играла одну из… как бы помягче выразиться… одну из женщин легкого поведения…
– Вы хотите сказать, проститутку? – рубанул напрямик Стивен.
– Ну… – Ричардсон, замявшись, кинул взгляд на мисс Мориарти и, наконец, кивнул: – В общем, да.
Детективы переглянулись, но при этом ни один из них ничего не сказал.
– Чудесное, очаровательное дитя, – вздохнул Ричардсон. – Да, она была впечатлительной, эксцентричной, порой задумчивой, но при этом очень-очень славной и милой. Прекрасная актриса. Девушка, которую играла Бланш, по сюжету должна была говорить на кокни[3]. Так вот, Бланш практически сразу же удалось ухватить правильную интонацию и произношение. Очень впечатляюще, очень. И память у нее была превосходная. За первые два вечера репетиций ей удалось запомнить все свои реплики, а у нее была едва ли не самая большая женская роль в спектакле. Она играла Фриду. У нее длинный диалог с Ольсеном, а потом еще и музыкальный проигрыш, когда она опаивает его. Мы решили играть на круглой сцене, сделать нечто вроде цирковой арены – впервые за всю историю кафедры. Естественно, изначально сцена была обычной – нашей, кафедральной, но мы ее окружили бочками, а студенты играли посередине. Здорово, очень здорово. В одной из сцен… надеюсь, вы помните сюжет…
– Мистер Ричардсон, нам бы хотелось узнать…
– …один из матросов, Дрисколл, – как глухарь на току, продолжил профессор, – выплескивает пиво в лицо пьяного русского моряка Ивана. Так вот…
– Мистер Ричардсон, вы не знаете…
– …когда актер выплеснул содержимое стакана, он забрызгал с десяток зрителей в первом ряду. Если вы никогда не играли на круглой сцене…
– Мистер Ричардсон, – твердым голосом произнес Карелла, – Бланш Леттигер…
– …то вы и представить не можете, насколько это сложно. А Бланш с этим справилась прекрасно. Какое чувственное лицо! Какая экспрессия! Понимаете, в той сцене с Ольсеном ей по сюжету нужно много слушать – задача, с которой справится не каждая профессиональная актриса. А Бланш было сложно вдвойне – поскольку мы играли в круге, любые, даже самые мелкие перемены в выражении лица, любой нюанс – все сразу же становилось заметно зрителям. Но девушка прекрасно справилась с задачей. Она играла изумительно, просто изумительно.
– Она не изъявляла желания…
– При этом, знаете… не скажу, что «Долгий путь домой» входит в число моих самых любимых спектаклей, – признался Ричардсон, – если брать весь цикл пьес о пароходе «Гленкерн»[4], мне куда больше по душе «Луна над Карибским морем» или даже «В зоне». Сложность с «Луной над Карибским морем» заключается в том, что там четыре женских персонажа и все – негритянки. Таким образом, мы лишаемся свободы маневра в выборе актрис, который становится весьма ограниченным, а ведь нам как-никак надо думать о ролях и для белых студенток. Что же касается пьесы «В зоне», там вообще – одни мужские…
– Вы не в курсе, вынашивала ли мисс Леттигер…
– …роли, а у нас образовательное учреждение с совместным обучением юношей и девушек, поэтому от данной пьесы тоже пришлось отказаться. Впрочем, должен признать, что «Долгая дорога домой», несмотря на очевидные недочеты, просто идеально нам подошла. Если не брать в расчет двух эпизодических ролей в самом начале, количество и объем реплик у всех персонажей приблизительно одинаковы…
– Мистер Ричардсон, – Карелле наконец удалось вклиниться в монолог профессора, – вы не знаете, мисс Леттигер собиралась стать профессиональной актрисой или же для нее участие в постановке было обычным факультативным занятием?
– Честно говоря, я даже не знаю, насколько серьезны были ее намерения посвятить себя театру. Несколько раз мы мимоходом касались с ней этой темы, и у меня сложилось впечатление, что на тот момент она еще не успела принять окончательного решения. А может, перспектива стать актрисой ее пугала. Даже не знаю… Мне кажется, она никак не могла отойти от впечатления, которое произвел на нее наш город. Оно и понятно, восемнадцатилетняя девчушка, приезжает к нам из крохотного городишка… Вполне возможно, что планы покорения профессиональных театральных подмостков представлялись ей слишком далеко идущими…
– Отчего же? Ведь она поступила на кафедру драматического и ораторского искусства.
– Совершенно верно, – кивнул профессор, – но она у нас проучилась даже не год, а всего семестр.
– Она никогда не делилась с вами планами бросить учебу?
– Ни разу, – покачал головой Ричардсон.
– Ее уход вас удивил?
– Мистер Карелла, – вздохнул старик, – за долгие годы…
– Просто Карелла, – поправил детектив.
– Да, разумеется, простите. Так вот, Карелла, за долгие годы работы в университете преподаватель усваивает одно важное правило: никогда не удивляться поступкам и словам студентов.
– То есть вы хотите сказать, что ее поступок все же вас удивил? – хмыкнул Стивен.
– Ну… – профессор замялся, – девочка прекрасно училась и, как я вам уже сказал, была очень талантлива. Да, пожалуй, ее поступок меня удивил.
– Она участвовала в каких-нибудь других постановках?
Поделиться книгой: