– Салат брать будете? У меня есть айсберг и романо.

– Айсберг, – ответила она. – Знаешь, у кого на самом деле отличные овощи и фрукты?

– У Сэла Палумбо, – ответил Сальваторе как само собой разумеющееся.

– Нет, – покачала головой дама, – у торговца в моем районе. И абрикосы у него дешевле.

Рука Палумбо, потянувшаяся к аккуратно выложенным в ряд абрикосам, тут же замерла:

– И почем он их продает? – спросил он.

– По восемьдесят пять центов кило.

– Ну так покупайте абрикосы у него, – ответил Палумбо.

– Я бы и купила, да не успела – уж слишком быстро их разобрали, – посетовала миссис О’Грейди.

– Синьора, – вздохнул Палумбо, – если бы у меня кончились абрикосы, прежде чем вы пришли, я бы тоже вам сказал, что они у меня были по восемьдесят пять за кило. Ну, так как, будете брать по доллару? Да или нет?

– Буду, – сверкнув глазами, ответила миссис О’Грейди, – но это сущий грабеж!

Палумбо взял бумажный пакет, положил туда несколько горстей фруктов, затем, поставив пакет на весы, принялся еще добавлять туда абрикосы. В этот момент пуля, прилетевшая со стороны возвышавшейся над лавкой платформы, впилась под острым углом прямо в макушку торговца. Удар швырнул Сальваторе на ящики с фруктами и овощами. Мгновение спустя Палумбо повалился на тротуар, а рядом с ним градом сыпались с прилавка груши, яблоки, апельсины, лимоны – все то, что он так старательно вытирал. Миссис О’Грейди с ужасом посмотрела на эту картину и закричала.

VIII

Карелла и Мейер узнали о гибели итальянского торговца фруктами и овощами только в четыре часа дня, когда вернулись в участок. Вплоть до этого времени они сидели в университете и разбирали архивные данные Энтони Форреста и Рендольфа Нордена.

Данные озадачивали. Они казались противоречивыми и практически нисколько не проясняли картину происходящего.

Энтони Форрест поступил в университет на кафедру менеджмента после окончания средней школы в Маджесте и приступил к учебе весной 1937 года. Ему тогда было восемнадцать лет. Весной сорокового года, когда в университет поступила Бланш Леттигер, он уже был старшекурсником. Учился он плохо, на одни тройки – поэтому его не хотели брать в футбольную команду. В январе 1941 года он получил диплом бакалавра, заняв по среднему баллу 205-е место на курсе. В ходе учебы в университете он посещал военную кафедру, но на службу его призвали только через год после окончания вуза – после ошеломившего весь мир нападения на Пёрл-Харбор.

Рендольф Норден поступил в университет осенью 1935 года в возрасте восемнадцати лет после окончания средней школы имени Томаса Харди в Бет-тауне. Сперва он поступил на факультет гуманитарных наук, планируя впоследствии поступить на юридический. Весной 1937 года, когда Форрест поступил в университет, Норден уже оттрубил полгода на втором курсе. Весной сорокового года, когда в университете появилась Бланш Леттигер, Норден уже успел прослушать курс лекций, обязательных для поступления на юридический факультет, и уже второй год учился на нем. Юридический факультет он закончил в июне сорок первого и после Пёрл-Харбора практически сразу отправился на службу в ВМФ.

Судя по экзаменационным и зачетным ведомостям, на протяжении всего времени своего пребывания в стенах университета Норден учился на «отлично». На втором курсе его избрали в студенческий совет. Рендольф на изумление рано – на младшем курсе – вступил в «Фи-Бета-Каппу»[5], а кроме того, попал в сборник «Кто есть кто в американских колледжах и университетах». После поступления на юридический факультет он стал членом почетного ордена адвокатов и редактором журнала «Юридическое обозрение», издававшегося университетом.

Внимательно изучив документы, детективы пришли к выводу, что Рендольф Норден и Энтони Форрест никогда не пересекались во время учебы. Кроме того, ни один из мужчин не ходил на пары, которые посещала первокурсница Бланш Руфь Леттигер. Оно и понятно – когда Бланш только появилась в университете, Рендольф уже учился на выпускном курсе, а Форрест – на втором курсе юридического факультета.

– И какие выводы мы можем сделать? – спросил Карелла.

– Если бы я знал, черт меня подери, – покачал головой Мейер.

Когда они вошли в инструктажную участка в четыре часа дня, головоломка все еще оставалась неразгаданной. Сперва детективы заглянули в канцелярию, где Мисколо снабдил каждого чашкой кофе. На своем столе Карелла обнаружил записку, извещавшую, что ему звонили из управления уголовного розыска. Стивен решил, что необходимость в фамилиях уголовников, которых защищал Рендольф Норден, уже отпала, однако из вежливости все же решил перезвонить в управление. В тот самый момент, когда он беседовал с полицейским по фамилии Симмонс, в инструктажной зазвонил еще один телефон. Трубку снял Мейер.

– Восемьдесят седьмой участок, детектив Мейер слушает, – произнес он.

– Кареллу к телефону позовите! – потребовал голос на другом конце линии.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил Мейер.

– Детектив Манхейм, сто четвертый участок, Риверхед.

– Он сейчас говорит по другому телефону. Можете обождать?

– Не вопрос, – ответил Манхейм.

Карелла поднял на напарника вопросительный взгляд.

– Сто четвертый участок, Риверхед, детектив Манхейм, – прошептал Мейер.

Карелла кивнул и проговорил в трубку:

– Получается все, кроме одного, по-прежнему за решеткой. Я вас правильно понял?

– Совершенно верно, – ответил ему Симмонс.

– А что скажете про того, кто уже откинулся?

– Его зовут Фрэнки Пирс. Откинулся еще в прошлом ноябре. Отсидел пятерик с мелочью, вышел по УДО.

– За что сидел?

– Попытка кражи со взломом, – отозвался Симмонс.

– Раньше арестовывался? – быстро спросил Карелла.

– В пятнадцать лет попал в базу данных по малолеткам, два раза брали во время разборок между подростковыми бандами. Больше ничего.

– Оружие?

– Один раз взяли на разборке с самопалом. Хотели его закатать за незаконное хранение огнестрела, но адвокат постарался – дали условный срок.

– Значит, по УДО он вышел в ноябре? – задумчиво переспросил Карелла.

– Ага, в ноябре, – подтвердил Симмонс.

– И где он сейчас живет?

– В Изоле. Улица Хортон, дом триста семьдесят один. Это рядом с нами, неподалеку от моста Калмз-пойнт.

– А кто за ним надзирает? – поинтересовался Стивен. – За кем его закрепили?

– За Маклафлином. Знаете его?

– Вроде да. Ну и как этот Фрэнки? Много от него геморроя?

– Как вышел – тише воды, ниже травы. Но, мне кажется, он скоро возьмется за старое, – без особого оптимизма промолвил Симмонс, – это ведь неизбежно. Точно?

– Не всегда.

– А что, у вас в районе кто-то квартиры начал обносить? – спросил Симмонс.

– Нет, у нас убийства.

– Ну и как? Дело движется?

– Пока не особенно, – мрачно произнес Стивен.

– Не расстраивайтесь раньше времени, – успокоил его собеседник, – рано или поздно убийство всегда удается раскрыть. Верно я говорю?

– Бывает по-разному. Большое вам спасибо.

– Не за что, – ответил Симмонс и повесил трубку.

Карелла тут же нажал на кнопку, чтобы переключиться на другую линию.

– Да, я вас слушаю.

– Это вы, Карелла?

– Я.

– Говорит Манхейм, Риверхед, участок сто четыре.

– Как поживаете, Манхейм?

– Прекрасно. Слушайте, это вы занимаетесь снайпером?

– Я. У вас для меня что-то есть?

– Ага, – ответил Манхейм.

– И конкретно?

– Еще один жмур.

Роза Палумбо очень плохо говорила по-английски, даже когда была в спокойном состоянии. К тому моменту, когда Карелла добрался до ее деревянного каркасного домика в Риверхеде, бедняжка была вне себя от горя. Некоторое время детективы пытались общаться с ней на английском, но ничего не поняли из того, что сквозь рыдания пыталась донести до них Роза, то и дело повторявшая слово «топсия». Наконец один из ее сыновей по имени Ричард Палумбо объяснил Карелле, что хочет сказать матушка: она переживала, что тело ее мужа изрежут, когда станут делать аутопсию. Карелла попытался заверить женщину по-английски, что их всего-навсего интересует причина смерти ее мужа, но женщина, рыдая и прерывисто дыша, все твердила свое про «топсию». Наконец Стивен взял ее за плечи и тряхнул:

– Ma che vergogna, signora![6] – крикнул он.

– Mi dispiace, – всхлипнула Роза, – та поп posso sopportare l’idea che lo taglino. Perchè devono tagliare?[7]

– Perchè l’hanno ucciso, – ответил Карелла, – e vogliamo scoprire chi è stato[8].

– Ma che scoprirete tagliandolo?[9] – спросила Роза.

– La palla è ancora dentro, – объяснил Стивен. – Dobbiamo trovare la palla perchè ci sono stati altri morti. Altri tre[10].

– E tagliarono gli altri?[11] – Вдова посмотрела на Кареллу.

– Si[12].

– È peccato contro Dio mutilare i morti[13], – возразила Роза.

– È un più grosso peccato contro Dio di uccidere[14], – парировал Карелла.

– Что она говорит? – поинтересовался Мейер.

– Она возражает против вскрытия.

– Скажи ей, что нам и не требуется ее разрешение, – пожал плечами напарник.

– По-твоему, это нам сильно поможет? – осведомился Карелла. – Ты погляди на нее, она же лишилась разума от горя. – Повернувшись к женщине, он произнес: – Signora, è necessario individuare il tipo di pallottola che l’ho uccise. La palla è ancora dentro, поп comprende? Dobbiamo sapere che tipo[15].

– Si, si, capisco[16], – закивала Роза.

– È per questo che dobbiamo fare un’autopsia. Comprende? Cosi potremo trovare I’assassino[17], – продолжил Карелла.

– Si, si capisco, – повторила вдова.

– La prego, signora. Provi. – Стивен похлопал ее по плечу и повернулся к ее сыну, Ричарду.

Ему было лет тридцать. Перед Кареллой стоял крепкий, широкоплечий мужчина с узкой, как у танцора, талией.

– Мистер Палумбо, вы не будете возражать, если мы вам зададим несколько вопросов? – промолвил Стив.

– Вы уж простите мою мать, – произнес Ричард, – она не очень хорошо владеет английским.

– Ничего страшного, – мягко ответил детектив.

– Мой отец неплохо говорил по-английски. Выучил его после того, как приехал сюда. Очень старался. Но мама… – Ричард покачал головой. – Думаю, ей всегда казалось, что мы переселились в Америку на время. Скорее всего, она никогда не оставляла надежду, что рано или поздно вернется в Неаполь. А отец был совсем другим. Ему здесь нравилось. Америка была его страной, и точка. Страна действительно пришлась ему по душе. Поэтому он и выучил английский. И хорошо на нем говорил. Да, с легким акцентом, едва заметным. Он был потрясающим человеком.

Ричард произнес эту тираду, глядя в одну точку, расположенную где-то за плечами Кареллы. Он вообще избегал смотреть на детектива. И говорил так, словно читал молитву у могилы отца. Ричард не плакал, но его лицо покрывала мертвенная бледность, а взгляд продолжал сверлить некую невидимую точку за спиной детектива.

– Он вкалывал всю свою жизнь, – промолвил Ричард. – Когда мы приехали в Америку, я был еще совсем маленьким. Это было давно, в тридцать восьмом. Мне было восемь лет, а брату всего три годика. Мы голодали, можете это представить? Мой отец работал в доках – пахал там как конь. Видели бы вы, каким он был тогда тощим. Накачался он в порту, потому что постоянно таскал тяжести. Понимаете? Мой отец был потрясающим человеком. – Он показал рукой на маленькую фотографию Сальваторе, стоявшую в рамке на каминной полке в гостиной. – Понимаете, он всего добился сам. С нуля. И дом, и магазинчик… Ничего этого не было. Зубрил английский, откладывал каждый грош… Сперва на деньги, что отец скопил, работая в доках, он купил себе ручную тележку – почти такую же, как у него была в Неаполе. И он таскался с этой сраной тележкой по всему городу от зари до темна. Домой приходил выжатый как лимон. Да, он орал на меня, а один раз даже ударил, но не оттого, что разозлился на меня, а просто потому, что устал как собака. Но ведь он все-таки пробился, так? Он же добился своего? Он ведь открыл свой магазинчик? И магазинчик-то был отличным! Мой отец был очень хорошим человеком.

Карелла и Мейер переглянулись, но ни один из детективов не произнес ни слова.

– Значит, его кто-то убил. Кто-то застрелил его с крыши железнодорожной станции. – Ричард помолчал. – Но за что? Мой отец ни разу в жизни никому не сделал зла. Он и меня-то, своего родного сына, шлепнул один-единственный раз, да и то не по злобе, а потому что очень устал. Он никого никогда и пальцем не тронул. А его убили.

Ричард едва заметно пожал плечами и недоуменно развел руками:

– Что тут думать? Я ничего не понимаю. Да и как такое вообще можно понять. Мой отец всю свою жизнь вкалывал, чтобы открыть магазинчик, чтобы обеспечить семью, и вот кто-то взял и так застрелил его… Он разве не понимал, что убивает моего отца?! Он не понимал, что это моего отца увезли в морг на скорой? Он не понимал, что это моего отца теперь будут хоронить?!

Теперь в его глазах стояли слезы. Ричард продолжал смотреть в одну точку за плечами Кареллы.

– У этой сволочи что, своего отца нет? Как он мог… Как он мог вот так запросто взять и застрелить его? Как он мог нажать на спусковой крючок? Это же был мой отец у него на прицеле, мой, черт вас всех подери! Разве он не понимает, что натворил? Он не понимает, что мой отец больше никогда не придет к себе в магазинчик, никогда больше не будет собачиться с покупателями, никогда больше не засмеется… вообще больше никогда ничего не сделает… Он этого не понимает?! Как он мог такое сотворить? Как, объясните мне?