Круиз для среднего класса

Вы должны понять, как трудно Тимуру Тимофеевичу: душу, как лицо на портрете Дориана Грея, разъела порча, да и возраст противится реформам и реконструкциям. Знакомые все чаще спрашивают, как у него со здоровьем, явно подразумевая голову. По правде говоря, у меня есть сомнения, что он доведет начатое до конца, но Тим-Тим упорен и уверяет, что уже прошел точку невозврата.

Подумай о красе ногтей

По известным лишь ему причинам из пушкинских афоризмов Максим превыше других ценил именно этот: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Но одно дело думать, а совсем другое – стричь себе эти самые ногти. Занятие это он сызмальства не любил; у старых ножниц вечно не сходились кончики, кусачки рвали заусенцы, пилка оставляла острые уголки, которые потом цепляли одежду. Противнее же всего было, распарив ноги в чугунной ванне, скоблить пятки безопасной бритвой. Как только тупое от рождения лезвие «Балтика» натыкалось на трещинку, вода окрашивалась кровью, будто римский патриций вскрыл себе вены. Пятку приходилось заклеивать пластырем, сквозь который все равно сочилась кровь, пачкая домашние тапки.

Так что еще в возрасте тинейджера Максим клятвенно пообещал себе, что рано или поздно прекратит эту самодеятельность. Выходцу из бедной семьи понадобились годы труда, чтобы сказать: теперь наконец-то могу себе позволить. Урегулирование ногтевого вопроса было перенесено в косметический салон и поручено молодой женщине по имени Лина. По первым же боязливым реакциям визитера – напряженному подрагиванию пальцев, неотрывному наблюдению за тем, что делают с его конечностями, – маникюрша безошибочно определила, что она у него первая. Таких клиентов приручить проще.

У Лины обычно была плотная запись на месяц вперед, но для Максима всегда находилось окошко. Он являлся в салон как на праздник, всегда с улыбкой и коробкой конфет, усаживался, опускал ноги в ванночку с горячей водой и морской солью, укладывал руки на длинную подушечку и закрывал глаза в предвкушении релакса.

Маникюр-педикюр, прошу заметить, при должном мастерстве исполнителя становится процессом вполне интимным. Нежная обработка кутикул, мягкое касание электродрели, снимающей с помощью разных насадок огрубевшую ткань, полировка, шлифовка, впридачу скраб для ног и эфирные масла для рук – все это так чувственно. А в разложенных на столе щипчиках, кусачках и пилочках, во всевозможных маникюрных лопаточках, копьях и скребках мерещится садо-мазо. Венец эротического сеанса – массаж кистей и стоп. Пятьдесят оттенков ногтей, по-другому не скажешь.

Часа через полтора магия заканчивалась, Максим возвращался из нирваны, платил Лине полуторную таксу, и они на пару недель забывали друг о друге. Так прошло, чтоб не соврать, с десяток лет.

Однажды Максим, как с каждым из нас бывало, почувствовал, что его бесит абсолютно все: работа, друзья, женщины, дети, квартира, еда. Сам себе противен, наконец. Нужно срочно сменить картинку. Недельный отпуск в Риме был в самый раз.

Через три дня хандра ушла, но взамен накатила апатия и желание тупо валяться в постели. Огромная двуспальная кровать, старинная, но с комфортным современным матрасом, намекала, что она рассчитана не на одного человека. Максим потер глаза и увидел свои отросшие ногти. Подумал, что пора к Лине, и застыл. Существует редкий вид внезапного притяжения, когда вдруг вспомнишь знакомого человека, с которым никогда ничего не связывало, и спросишь себя изумленно: где ж ты раньше был? Вот же тот, кто тебе нужен!

Максим набрал Лину. Привет, ногти отросли, требуется помощь. Нет, на сей раз не я к вам, а вы ко мне. Куда? В город Рим. Сегодня вечером. Нет, я трезвый, тут раннее утро. При чем тут ваши клиенты? Скажите, что заболели. Высылаю эсэмэской телефон своего турагента, продиктуете данные загранпаспорта, на шестичасовой рейс будет билет. Отбой.

Около часа он ждал, пока Лина перезвонит и скажет, что все это несерьезно, она не готова, придумает какую-нибудь отмазку. Телефон молчал. Максим набрал турагента, тот подтвердил, что Ангелине Васильевне зарезервировано место в экономе. Переоформите на бизнес-класс, сказал Максим. Сердце застучало.

Он завтракал, когда от Лины пришло сообщение: «Встречай». Максим усмехнулся: они всегда были на «вы». Он собирался обдумать линию поведения, но синьорина сама дала ему ключ. Встретив ее в аэропорту «Да Винчи», он немедленно полез целоваться. Она удивленно отстранилась и со значением произнесла: «Такого уговора не было». Попытка обнять ее в такси тоже встретила внятное противодействие. Концепция зависла.

Когда вошли в номер, Лина спросила: «А где я буду спать?» – «Ну, я думал… кровать большая, всем места хватит», – попробовала отшутиться принимающая сторона. «Я полагала, у меня будет собственный номер. Все же я не девочка по вызову». Прозвучало грубо, мастер по ногтям показала когти. «Хорошо, – сказал Максим, борясь с искушением выставить гостью вон, – завтра я сниму номер для тебя… для вас».

Вечером они никуда не ходили, молча поужинали в отеле, поднялись в номер и улеглись по краям кровати. Максим лежал неподвижно, как чурка, а внутри все ходило ходуном. Не девочка по вызову, говоришь? То, что уже не девочка, – это точно, но ведь приехала именно по вызову. Всех бы девочек в Рим вызывали!

Утро принесло новые неприятности. Свободных номеров в отеле не оказалось. И не пытайтесь искать, сейчас туристический пик, сказали на рецепции. Я готова улететь сегодня же, гордо заявила Лина. Максим позвонил агенту и выяснил, что на ближайшие три дня все места на рейсы до Москвы проданы.

Вот так на римских каникулах они оказались не вольными патрициями, а прикованными друг к другу галерными рабами. Бесцельно бродили по центру, на душе было муторно. Максим искоса поглядывал на Лину, – ухаживать за ней, добиваться ее не было ни малейшего желания. В кофейне граппа с капучино развязали язык. Раз уж так вышло, сказал Максим, давай не портить обедню. Может, и хорошо, что ничего не получилось, а вдруг бы мы друг другу не подошли, – как бы я потом к тебе на маникюр ходил? Общие неудачи сближают, и они легко съехали на «ты». Если хочешь, я могу гулять одна, предложила Лина. Да перестань, фыркнул Максим, все же не чужие.

Задышалось легче, и был объявлен праздник живота. В колбасной лавке им настругали копченостей, которые отлично пошли с несоленым тосканским хлебом и красным вином. Пустив хмельную слезу, Лина рассказала, что за последние полгода трижды обожглась, чересчур быстро согласившись на интим, и ни один мужчина после первой ночи даже не перезвонил. Максим понятливо кивал: вот же козлы.

Зашли в сыроварню и налегли на горгонзолу, вымоченную в вине и посыпанную сушеной клюквой. Максим внушал Лине, что не стоит думать, будто крепкие отношения возникают исключительно после продолжительных ухаживаний, с тем же успехом случайный секс может оказаться началом долгой и прочной связи. Такой уж век, – а, впрочем, было ли иначе?

Они бродили по Риму, складывая в себя всё подряд: пиццу с морскими гадами, коктейль сграппино из мороженого, лайма и водки, тонкие ломтики говядины Вителло Тоннато… Пропахшие чесноком, черным перцем, базиликом, мятой, всеми аппенинскими травами, они говорили о своих романах, успешных и провальных, они топили, растворяли в вине и кофе былые горести-печали.

Из последней траттории, где уже поздним вечером умяли ризотто с трюфелем, выходили с трудом, глядя друг на друга хоть и мутным, но вполне дружественным взором. Максим осторожно приобнял Лину за плечо, она икнула и положила свою руку ему на поясницу Дошли до отеля, не включая свет, стянули одежду, каждый плюхнулся на свой край кровати. Не беспокойся, я к тебе не притронусь, промычал Максим. А я и не боюсь, ответила Лина, и оба мигом уснули.

Наутро Максима разбудило какое-то неясное, но вроде бы знакомое ощущение. Он с трудом открыл левый глаз. Рядом сидела Лина, она держала его руку и знакомой пилочкой с алмазным покрытием осторожно, чтобы не разбудить, полировала ему ногти.

Ищите ответы в старых газетах

Кто вам сказал, что газета живет один день? Полноте. Это новости назавтра прокисают, а сама газета – вечна! Можно открыть издание многолетней давности и вычитать то, что у вас сегодняшнего вызовет целый веер веселых и горьких мыслей, ассоциаций и параллелей. И это, поверьте, очень интересно.

Особенно если прочитанное вами же и написано.

Это открылось мне, когда в поисках какой-то стародавней заметки залез в свои архивные папки и завис там на несколько дней. Перечитывание собственных сочинений оказалось увлекательным не по ностальгическим причинам (о, моя утраченная свежесть!), – интерес состоял в том, чтобы наложить тогдашние свои наблюдения, эмоции, предчувствия на последующие реалии. И чем длиннее был мост времени, отделяющий дату публикации от сегодняшнего дня, тем неожиданнее и ярче оказались впечатления.

Вот репортаж 25-летней давности. На дворе год 1992-й. Уже минул эпохальный 91-й, уже накрылся

СССР, но еще не наступил 93-й, в Белом доме пока нет пробоин от танковых снарядов. Новая страна по имени Россия пребывает в полупозиции: энтузиазм тухнет, благосостояние народа критичное, надежды, однако, остаются. И тут в городе Сочи устраивают первый всероссийский конкурс «Шоу-королева». В качестве гостей прибывает культурный бомонд, по-нынешнему – селебрити. Итак, фрагмент репортажа.

Трон шоу-королевы не наследуют, на него карабкаются. А нам – зрителям, гостям, журналистам – ни на какой трон ползти не надо. Мы – свита, которая играет королей, а также и королев. Наше дело – радоваться жизни, изливать восторг, и чем натуральнее мы это делаем, тем лучше исполняем назначенную роль. И вот сидим за длинными столами, сервированными не едой, но блюдами. Грохочет концерт художественной самодеятельности «звезд», с наслаждением валяющих дурака и даже забывших дневные споры о том, почему твой номер в отеле лучше, чем мой. И фонтаны бьют из наших глаз, фонтаны хохочущих слез, с которыми исторгаются из нас обиды, страх, зависть, беспомощность, злоба. Со слезами мы выдавливаем из себя раба, и не по капле, а струями, будто клоуны в старом цирке.

Кружит бал, и все мы любезны и сыты. Горит, щелкая и поднимая искры в ночное небо, груда досок, сложенная наподобие вигвама, и дым отечества нам наконец-то сладок и приятен. Но ухо ловит чью-то фразу: «Пир во время чумы».

И вот тогда приходит вопрос, простой до идиотизма: умеем ли мы быть счастливыми? И вправе ли? Почему в столь редкостную минуту радости вонзается в тебя мысль: не кощунствуешь ли, не юродствуешь? Какой там еще Сочи, когда были, есть и, скорее всего, будут Сумгаит, Тбилиси, Фергана, Душанбе, Баку, Ош, Вильнюс, Рига, Цхинвал – далее везде? Объясни, как жить. Стыдясь собственной улыбки?

Каждый ищет свой ответ, но все мы вместе сидим и слушаем со сцены мужское пение: «Россия, Россия, мне избы серые твои, твои мне песни вековые…» – и далее по А. Блоку. Но натренированное в средней школе ухо тут же усекает купюру: из песни слово выкинули, славное такое словечко, аккурат между двумя «Россиями». Помните? «Нищая». Ну и правильно, что выкинули. Не к месту оно сейчас.

Что с нами, где мы? Или это что-то наподобие острова Крым, отсеченного аксеновской импровизацией от материка и оказавшегося недосягаемым для доблестной Красной армии? Мы живем здесь без напряга, как у себя дома, и вежливы, предупредительны, как в гостях. Остров Сочи. Российский – и все же счастливый. Он, и только он, нужен нам, а никакой не остров Манхэттен, не остров Крит и даже не остров Пасхи. Только на русском языке мы можем быть милыми, обаятельными, галантными, раскованными, вальяжными, элегантными, артистичными, остроумными, кокетливыми… Даруй нам, Сочи, легкость мысли необыкновенную!

Но сказка кончается. В аэропорту на крыше павильона лозунг: «Перестройка – продолжение великих свершений, начатых Октябрем». Последняя сочинская мистификация. Прощай, остров. Береги себя.

Не знаю, как вы, а я в этом тексте, написанном четверть века назад, улавливаю предчувствие будущих событий. Наверное, некоторым читателям, особенно молодым, надо напомнить или пояснить, что Сумгаит, Фергана, Ош, Цхинвал и другие перечисленные в публикации города – это те места, где начиная с середины 80-х годов представители братских народов Советского Союза вдохновенно истребляли друг друга. Когда я писал репортаж из Сочи, кто мог подумать, что всего через год Москва, которая только что отслужила панихиду по трем погибшим во время путча парням, будет скорбеть уже по сотням убитых, а потом полыхнет Чечня, рухнут взорванные дома в столичных Печатниках и на Каширке, случится «Норд-Ост», потом Беслан, и люди по всей стране понемногу начнут привыкать к террору.

Автор не приписывает себе дар предвидения, никакой я не оракул и не вещун, просто в тот период времени нервы у всех были обнажены настолько, что недобрые ожидания не покидали нас даже на крутой гламурной тусовке (занимательная деталь: все три слова – «крутая», «гламурная» и «тусовка» – в то время вообще не входили в лексикон, все было впереди). Хотелось освободиться от этой навязчивой тревоги, но мешали уколы совести, и наше тогдашнее настроение лучше всего передают послевоенные стихи Александра Твардовского:

Я знаю, никакой моей виныВ том, что другие не пришли с войны,В том, что они – кто старше, кто моложе —Остались там, и не о том же речь,Что я их мог, но не сумел сберечь, —Речь не о том, но все же, все же, все же…

Но вернемся к газетному тексту. Заметьте, какие странные обнаруживаются намеки, аналогии, связки. Гуляет город Сочи, еще не догадывающийся о своей олимпийской судьбе. И приходят в голову сравнения беззаботного курорта с придуманным Василием Аксеновым островом Крым, хотя откуда автору репортажа знать, что не успеет остыть огонь сочинской Олимпиады, как начнется коллизия с присоединением Крыма, Россия окажется в блокаде вчерашних союзников и начнется новый отсчет времени. А напомаженная и пафосная столица олимпийских рекордов станет столицей грандиозной допинговой мистификации.

Как же, оказывается, все рядом, как все сплетено! Но предугадать подобные извивы истории может лишь тот, кто владеет искусством креативной визуализации – так сегодня называют умение видеть будущие события. Всем же остальным, включая автора этих строк, остается наблюдать и удивляться, расшифровывая произошедшее, что называется, постфактум.

Но это, как я пытаюсь вас убедить, увлекает. И для удовлетворения интереса подобного рода самый подходящий источник – старые заметки, плод давних стараний журналистов. Имея удовольствие принадлежать к этой профессии, позволю себе передать привет из нашего доблестного прошлого.

Иные мои коллеги, сделав серьезные лица, расскажут вам, сколь тяжела доля журналиста. Трое суток шагать, трое суток не спать, – вранье, никто никуда не шагал, все ехали и летали. На самом деле профессия легчайшая, именно поэтому в нее шли либо лентяи, либо те, кто на иное не был способен. Я, к примеру, успешно совмещал первое со вторым. Серьезные занятия мне точно недоступны, будь то медицина, кулинария, математика, балет, слесарное дело, авиастроение, классический вокал, животноводство, авиация, преподавание домоводства младшим школьницам. В этих делах невозможно притворяться, тут или умеешь, или нет.

Бывалый журналист притворится знатоком чего угодно. Надо написать об изучении, предположим, радуги. Приходишь к профессору по радугам и сходу даешь понять, что ты в курсе, каковы цвета радужного спектра. При этом крутишь в памяти: Как Однажды Жак-Звонарь Головой Сломал Фонарь, что по первым буквам означает: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Но ты называешь ему не все семь цветов, а, допустим, пять, и он радостно добавляет: «А еще есть оранжевый и фиолетовый». В глазах профессора ты образован и весьма не глуп, однако, не умнее его, так что доброжелательный контакт установлен, а дальше – дело техники.

Есть и другие достоинства. Профессия журналиста почетна: ты властитель дум, формируешь общественное мнение, по твоим публикациям могут даже принять постановление правительства! Еще профессия выгодна. Можно удовлетворять личное любопытство за казенный счет. Редакционная корочка открывает многие двери, твоя записная книжка полна полезных имен и телефонов. В командировках тебя встречают, провожают и, главное, угощают. Поди плохо.

Наконец, быть журналистом приятно. Результат твоих усилий моментален: написал нетленку – и уже назавтра ты в ферзях. На тебя с интересом смотрят люди, в том числе женщины, ты же должен неуклонно следовать завету старика Хэма: никто и никогда не должен видеть газетчика за работой. Твой цинично-романтичный образ украшает какая-нибудь фигура речи типа: «Три принципа советской журналистики – обман, шантаж и подкуп». Красиво. Хотя на подкуп денег раньше не давали, а за шантаж можно было схлопотать. Оставался обман, довольствовались им.

Словом, масса достоинств. И одно из главных (по крайней мере, для меня) состоит в том, что в журналистике полно неожиданных и подчас веселых хитросплетений.

Случается, что одна и та же тема упорно бродит за тобой. Вот газета ровно сорокалетней давности, 1987 год. Мой дебют в центральной прессе. В редакцию пришло письмо о том, что малокультурные люди повадились в подъезде жилого дома справлять малую нужду. Представьте, до сих пор помню имя жалобщика: Виктор Макарович Никишков из города Химки. Проверять письмо отправили, естественно, салагу, не публицистов же ленинской школы занимать всякой мурой. Факты подтвердились, я красочно живописал затопление подъезда фекалиями, но старший коллега сказал, что надо мыслить масштабно, а именно – поставить проблему строительства общественных туалетов в Химках. Пришлось ехать назад, расспрашивать тетку из горисполкома, в конце концов материал вышел, и я до сих пор горжусь похвалой главного редактора: «От этой заметки не пахнет мочой».

Представьте, спустя восемнадцать лет туалетная тема вернулась ко мне, но уже в ином ракурсе. Вот отрывок из очерка, написанного после командировки в США в 1995 году.

Ни слова об ампире, модерне и барокко! Расступитесь, будуары королев, приемные покои кардиналов и усыпальницы фараонов! Право же, не до вас. Пора воспеть новый дар человеческого гения – американский туалет 90-х годов уходящего столетия.

Туалетизация американского быта уходит корнями… Впрочем, не знаю, куда она уходит, но совершенно неоспорим тот факт, что переселенцы с европейского континента быстрыми темпами догнали и перегнали англо-франко-германо-испано– и сопредельно проживающих трудящихся как по количеству, так и по качеству замкнутых пространств, характерных наличием фонтанирующих струй и фаянсовых скульптур. А что это за пространства! В техническом смысле – «Шаттл» пополам с «Бураном». В архитектурном – дворец венецианских дожей. В философском – место, где свобода перестает быть осознанной необходимостью. Верьте мне на слово и не требуйте доказательств.

И зачем я, в самом деле, буду рассказывать о ванне, которая, кажется, сама выгибается, чтобы вам удобнее было в ней ворочаться; о скрытых в ее чреве дырочках для подводного массажа – всякого там поглаживания, покалывания и почесывания; о позолоченных крантиках и трубочках, в которых отражается ваша увлажненная физиономия. И что толку вам знать, что фаянс бывает любых цветов и оттенков; что двери и окна приятно украсить витражами; что у хозяина и у хозяйки есть свой туалетный столик, но только у ее столика – выемка для ног (сядет и займется макияжем), а у его – нет (бриться удобнее стоя); что в этом пространстве, приравненном к метражу однокомнатной московской квартиры, каждому из хозяев полагается еще по небольшой остекленной комнатке, где для мистера – унитаз и душ, а для миссис – унитаз и биде, а душ она не уважает, предпочитает ванну. Нет, правда, к чему вам эти совершенно бесполезные сведения?

Но и техническое, и дизайнерское совершенство этих мест необщего пользования, если вдуматься, означает больше, чем показатель уровня богатства страны. Речь идет, не смейтесь, просто-напросто о человеческой свободе – свободе превращать как бы стыдливое помещение, предназначенное для чего-то не вполне приличного, в территорию если не культовую (хотя один американец на полном серьезе сказал мне: «В туалете душа с богом разговаривает»), то по крайней мере в такую, где забота о священной человеческой плоти обставлена с величайшим к этой плоти уважением.

Все, довольно. Чувствую, разозлил, надобно объясниться. Пиршество туалетной мысли устроено вовсе не для того, чтобы подразнить читателя, для которого совсем недавно пределом мечтаний был чешский унитаз. Это лишь повод для того, чтобы лучше понять себя.

Принято считать, что история и уклад Соединенных Штатов воспитали независимых и сильных одиночек. Замечаем мы или нет, но многие дееспособные российские граждане (а может быть, и большинство граждан) кто верной, кто неверной дорогой движутся к тому же – к личной независимости, которая и есть первый и главный признак силы. Послушаем социологов: всего пару лет назад около трех четвертей опрошенных полагались на государственную поддержку, теперь же три четверти надеются лишь на себя. Вы как хотите, а я утверждаю, что эта перезагрузка общественного сознания – главное, в чем изменилась страна за последние годы. Как ни относись к нынешнему моменту, никто, полагаю, не оспорит того, что у нас появилось богатство если не жизни, то выбора. И если у вас достаточно денег, можете оборудовать себе сортир не хуже американского, причем уже не надо идти на поклон к завскладом и товароведу, просто загляните в салон сантехники – и будет вам счастье.

Однако там, где появляется свобода, в том числе свобода выбора, непременно возникают ограничители – стандарты. Но они не враги, напротив – стандарт и свобода, толкая друг друга, на самом деле друг другу помогают. Свобода управляет стандартом, стандарт направляет свободу. Вот американский стандарт: если ты куришь, не следишь за зубами, вовремя не стрижешься, если отрастил пузо, страдаешь одышкой и редко меняешь сорочки – значит, не ценишь самого себя; почему в таком случае должны тебя ценить другие? А вот американская свобода: они курят, не прочь выпить, полно лохматых, а толстяки есть такие, что адвокат Макаров рядом с ними что балерина Макарова (в то время Андрей Макаров еще не садился на диету. – М.Щ.). Ты свободен, ты независим и потому можешь сломать общий стандарт – и установить индивидуальный, для себя любимого. В конце концов, лучшее из вегетарианских блюд, как известно, – кусок мяса.

Перечитываю сейчас эти строчки и думаю: а для кого я их писал? Это ведь неправда, что журналист пишет для всех. То есть, он, конечно, хочет, чтобы его прочитали как можно больше людей, но все же имеет перед собой определенного читателя. Своего.

В середине восьмидесятых я работал в газете с самым крупным тиражом в мире – 21 миллион экземпляров. Абсолютный и никем не превзойденный рекорд. Колоссальная аудитория, чего еще желать автору, если бы ни одно «но». Подавляющим большинством наших читателей являлись рабочий класс и колхозное крестьянство. Гегемон. И редакционная политика была направлена исключительно на защиту его интересов. В конфликте главного инженера с токарем или председателя колхоза с комбайнером правы должны быть токарь и комбайнер, если же в результате проверки выходило иначе, материал отправлялся в корзину. Соответственные требования предъявлялись к тексту: доступность и простота, чтобы ежу было понятно. Помнится, когда я по неопытности написал в заметке «ахиллесова пята», был выставлен на всеобщее осмеяние.

Не то чтобы я не уважал аудиторию нашей газеты или относился к ней свысока (хотя вру, иногда это прорывалось), но все же готов был пожертвовать ее «подавляющим большинством» ради обретения того типа читателя, который близок лично мне. С которым мы на одной волне. Или, если угодно, одной группы крови. Ему бесполезно что-либо навязывать, он готов сомневаться в очевидном, способен оценить изящество мысли и игру слов, умеет и любит читать между строк. До него не надо снисходить, более того – он еще сам тебя многому научит.

Такой читатель, которого я для себя вычислил, в стране точно был, он есть и сейчас, причем в немалом количестве, вот только остались сомнения, удостоил ли он меня своим вниманием и расположением. Тем не менее, с надеждой писал и продолжаю писать именно для него. Неплохо было бы классифицировать его по какой-нибудь социальной графе, вот только по какой? Долго об этом думал, и все чаще в голове всплывал термин, который вошел в обиход в новейшей нашей истории. Во всяком случае, в СССР он не употреблялся. При том, что восходит аж к Древней Греции.

Впервые словосочетание «средний класс» упомянуто в трагедии Еврипида «Умоляющие». «В государстве три класса есть: во-первых, богачи, для города от них нет пользы, им бы лишь для себя побольше. Но опасны и бедняки и чернь, когда свое с угрозою подъемлет на имущих отравленное жало, подговорам послушная витий. Лишь средний класс для города опора».

Сегодняшнее расхожее определение куда менее поэтично: средний класс – это социальная группа, которая может позволить себе все необходимое, но без излишков и роскоши. Излишества, правда, не расшифрованы, но мы ведь люди догадливые, не так ли?

Именно среднему классу – при всей условности и размытости термина – я доверяю больше других. Принадлежащие к нему люди чаще всего совестливы, а это качество неприемлемо для настоящих богачей (ну, или для большинства из них). Так что олигархами мои гипотетические читатели не стали. Но и на дно не ушли, поскольку умны, упорны, предприимчивы и активны, что позволяет удалиться на безопасное расстояние от черты бедности. Словом, они размещаются как раз посредине. Таких людей я знал еще в пору так называемого развитого социализма, они тоже могли себе позволить все необходимое: трехкомнатную квартиру на четверых членов семьи, панельно-щитовой домик на шести сотках, «Жигули» 5-й модели и отпуск в Ялте или даже в Болгарии. Конечно, с нынешними не сравнить, труба была пониже, дым пожиже, но я вам скажу, что однажды побывал в бывшей квартире Л.И. Брежнева на Кутузовском проспекте и был ошарашен скромностью метража и планировки. Дети сегодняшних воротил туда бы не вселились, ну разве что по приколу.

Так вот, тех, чье мнение мне было важно, я называл приличными людьми. В это понятие входил и моральный компонент (соблюдают приличия), и материальный (имеют приличное, в смысле существенное, обеспечение). Пусть теперь они именуются средним классом, для меня суть не меняется. По-моему, я их неплохо знаю, уж точно лучше, чем богачей или бедняков. Вслед за Еврипидом считаю их опорой страны, и меня беспокоят экспертные суждения о том, что российский средний класс на глазах киснет и гаснет. Я тревожусь за их судьбу, – не исключено, еще и потому, что у нас с ними одни интересы.

Перелистываю свои старые публикации и не нахожу среди них глобально-постановочных статей о реформировании народного хозяйства или совершенствовании внешней политики государства. Умом не вышел. Или просто думал о другом. О том, к примеру, что любезному моему сердцу читателю, как и мне, осточертело жить в убогом, унижающем приличного человека экстерьере.

Именно эта идея на несколько лет погрузила меня в архитектурную тематику, где я довел себя до того, что на полном серьезе считал, будто стоит изменить наше пространственное окружение, как преобразятся сами люди и жизнь наладится. Типа красота спасет мир. Ага.

Пробегите фрагмент очерка начала восьмидесятых.

Плохую книгу можно захлопнуть. От плохой картины – отвернуться. С плохого концерта – уйти. Но есть искусство, которое воздействует на людей постоянно и независимо от их желания. Это архитектура.

Каноническая формула гласит: «Архитектура – организация пространства» (а не проектирование домов и прокладка улиц, добавим от себя). Но что такое организация пространства как не организация жизни людей в его границах?

Если понять профессию зодчего так, а именно так и нужно понимать, сразу становится ясно, что три измерения, которым пользуется архитектор, – длина, ширина, высота – обессмысливаются, если опускается еще одно, четвертое, измерение – человек.

Архитекторы располагают немалым профессиональным инструментарием для того, чтобы создать именно те пространственные условия, которые нам потребны. Однако… На съезде писателей СССР Юрий Бондарев произнес с трибуны: «Если архитектура, к примеру, должна выражать основной дух эпохи, то почему мы без устали строим и строим бездушные прямоугольные города с огромными, продуваемыми ветрами проспектами… Современный город из “коробок”, даже засаженный тополями, стал символом борьбы человека с природой – с солнцем, с воздухом и, если хотите, с самой радостью жизни… Мы не хотим сознавать, что типовые дома и типовые города рождают людей с типовым мышлением».

Этот уже не простой упрек – обвинение. Архитектуре предъявлен иск не привычного эстетического порядка, в безликости и однообразии, а социального. Можно было бы назвать точку зрения писателя крайностью, но в последние годы солидарные голоса раздаются все чаще. Иногда они даже доносятся из профессиональных архитектурных сфер. Все полнее осознается тот факт, что архитектурная среда не пассивный фон, а действенное средство формирования личности. И стало быть, зодчий – это человек, наделенный немалой социальной ответственностью.

Иногда по торжественным случаям архитекторов называют современниками будущего, имея в виду то, что результаты их труда остаются следующим поколениям. Тяжкое бремя, если вдуматься, – знать, что созданное тобой переживет тебя. И не просто сохранится как некий необязательный предмет – твоими домами, улицами и городами будут ежедневно пользоваться. Они будут пробуждать радость или навевать тоску. Приносить успокоение или раздражать. Вызывать гордость или стыд. Заставлять думать или порождать безмыслие. Архитектура будет помогать воспитанию всесторонне развитой личности или растить тех самых людей с типовым мышлением. Сегодняшний зодчий держит ответ не только перед нами, но и перед детьми, перед внуками нашими.

Звучит, конечно, пафосно, морализаторски и утопично. Но тогда это было оправдано: требовалось, подпустив политики, как следует взбить пену. Потому что профессию зодчего необходимо было спасать. Бал правили строители, и любая попытка архитектора хоть как-то разнообразить типовой проект приравнивалась ими к посягательству на святая святых – на выполнение плана по валу. Люди ждут жилья, больниц, школ, а вы лезете со своими балконными ограждениями и козырьками над входами. Кому нужны ваши финтифлюшки, когда впереди ввод объектов! В конце года, когда шла авральная сдача-приемка всего построенного, а также и недостроенного, в газете даже появлялась специальная рубрика: «Пора большого ввода». Завидя ее, наборщицы в печатном цехе загадочно хихикали.

А я добровольно поставил себя на службу загнанным под лавку зодчим. Расписывал достоинства новых жилых районов Минска и Вильнюса, реконструкцию старого центра Тбилиси, защищал талантливых архитекторов из Ашхабада, Ленинграда, Москвы… Печатался в разных изданиях, даже в официозной «Правде» и легендарном «Новом мире». Меня зауважали, приняли в Союз архитекторов СССР, несмотря на отсутствие соответствующего диплома, и я получил право беспрепятственно посещать их ресторан и бар, где мы с героями моих публикаций отметили выход долгожданного постановления ЦК КПСС, направленного на развитие советской архитектуры и соответственно на укрепление позиций архитекторов.

И вот теперь, когда городское пространство той же Москвы и других городов куда живописнее и человечнее, чем тридцать пять лет назад, не впору ли автору напомнить о себе, испросить признания прежних заслуг? Приятно было бы прочитать о себе что-то в таком роде: исправно выполняя волю культурных и терпеливых читателей, автор долгое время точил каплями камень, за что награжден Орденом Небесполезных Стараний. Пока что не посмертно!

Но заранее знаю, что услышу в ответ: все начало меняться, когда в стране возникла частная собственность, образовались частные инвесторы и строительные компании, заработали финансовые рычаги, а уж дальше по цепочке вспомнили про архитектуру. Ни ты, ни постановление ЦК КПСС тут ровным счетом ни при чем. И, кстати, с возведением красивых строительных объектов люди ничуть не изменились: любят деньги, легкомысленны, в общем, напоминают прежних – и далее по Воланду-Булгакову. Так что ошибочка вышла.

Очень жаль. Награда была бы ценна для меня еще и потому, что последующие сочинения не дали вообще никакого результата. Правда, тема была другая – попса. Тогда она называлась иначе: советская эстрадная песня.

Тридцать лет назад (опять эти немыслимые интервалы, но, с другой стороны, мы же знаем, что большое видится на расстоянии), так вот, тридцать лет назад вышло так, что ответственные лица с Центрального телевидения предложили мне стать ведущим «Песни года» – главной музыкальной программы страны. В отечестве стало модно разводить дискуссии по любому поводу, изображать перестроение, на этом фоне советская песня с одними и теми же авторами и допущенными до телеэкрана тремя десятками исполнителей сильно напоминала стоячее болото, за это дежурным по культуре могли навалять. В музредакции ЦТ подсуетились, и решено было заменить объявляющих номера дикторов на журналиста, хоть что-то понимающего в музыке (а я делал вид, что понимаю).

Ведущий должен был придать передаче полемичность, точнее – видимость полемичности, поскольку на самом деле никто ничего менять не собирался. Другими словами, обострить, не обостряя. Задача дурацкая, но именно этим она меня поманила. Стало интересно, смогу ли сварить бульон из неразбитых яиц. Получив один-единственный урок по поведению в кадре (не сутулься, не верти микрофон, не размахивай свободной рукой, не наклоняй голову, а то появляется второй подбородок, не гнусавь, не хихикай, у тебя смех противный, стой к камере левой стороной, потому что левый профиль у тебя еще более-менее, а с правым совсем беда), я был выпущен в эфир, где состроил вдумчивую физиономию и погнал пургу. Причем гнал ее одновременно и на Центральном телевидении, и в центральных газетах.

Представляю вам образец глубокомыслия 1987 года.

Известно: личностные качества имеют в искусстве первостатейное значение. Их не оставишь за кулисами или за кадром, они явятся вместе с тобой – и лучи рампы, а тем более телевизионный крупный план еще и выделят, подчеркнут их. Уровень нашей музыкальной эстрады зависит от личностного уровня работающих здесь людей, который, в свою очередь, напрямую связан с уровнем профессионализма.

Не так давно по телевидению шел фильм-воспоминание о Майе Кристалинской. Наверное, должно было пройти немалое время, многое в жизни и музыке измениться, чтобы сейчас, глядя черно-белую пленку, понять, какие возможности скрыты во внешней статике, если есть внутренняя гибкость. Мы отвыкли от чуть заметного жеста, от легкого движения губ, от намека… Нам не хватает исполнителей, не певцов, а именно исполнителей! Вдумайтесь, всмотритесь, сколь богата самыми разными чувствами и оттенками чувств реальная наша жизнь – и насколько беднее палитра чувств на эстраде.

Разумеется, каждый автор хочет написать шлягер; это в порядке вещей. Но чтобы стать шлягером, песня должна угодить множеству совершенно разных людей. Как быть? Многие композиторы и поэты идут на сознательную нивелировку, на упрощение. Одни делают это радостно и без усилий, ибо только в рамках стандарта чувствуют себя уверенно. Другие ценой немалого напряжения, ломая себя, подгоняют к среднеарифметическому уровню свое музыкальное и поэтическое мышление. Вот так и растет, набирая силу, этот поток. И присматриваясь к «камушкам», которые он несет, все чаще обнаруживаешь их сходство.

Ходил занятный слух, будто композитор Френсис Лей имел претензии к советскому коллеге в связи с тем, что первые три ноты известной всему миру «Лав стори» совпадают с тремя нотами популярной у нас песни. Три ноты – смехота! А что сказать о целых музыкальных фразах, отрывках, совпадающих один к одному? Те, кто интересуется зарубежной эстрадой, вполне могли обнаружить ласкающие слух приметы незаконного родства наших и «ненаших» шлягеров. Ноты стали липкими.

Иногда, впрочем, и не различишь, сознательный это плагиат или просто срабатывает установка на стертость музыкальной мысли, на ширпотреб. Работает система типового проектирования модных песен, и тут иной раз рискованна сама возможность написать что-то выходящее за рамки стандарта. Внутренний сторож говорит: не мудри, делай «верняк». И авторы в самом деле не мудрят. Все, что написано, должно идти в дело: ни ноты в отходы. Стыд порой запрещает то, чего не запрещают законы, утверждали древние. Сегодняшняя песенная лихорадка заставляет стыд умолкнуть.

А кто вообще сказал, что советскую песню любят и непременно будут любить? Обстоятельства складываются так, что сейчас, в период духовного углубления, песни низкого художественного уровня вместе с подобными им исполнителями начнут казаться неуместными. Потому что они не дадут пищи нашим мозгам и сердцам, тренирующимся с возрастающей нагрузкой. И чем больше людей окажутся втянутыми в такие тренировки, тем насущнее станет для песни необходимость пересмотреть систему ценностей. Вот тогда-то ей, быть может, придется бороться за место под солнцем.

Спору нет, песня нужна разная. Песня-призыв и песня-игра, песня-размышление и песня-фантазия…

Но во всех случаях это должно быть произведение искусства, удостоверяющее интересную, ищущую личность – вернее, личности его создателей. И предполагающее такую же личность слушателя. Не нужна только песня, текст которой утверждает скудость мысли, а музыка – бедность чувств.

Такая песня оскорбительна.