Сладкая жизнь Солёной Балки

К слову, была у меня еще и пятая мама – моя незабвенная первая учительница, тоже украинка, Дидковская Александра Филаретовна. Она меня и своего сына, Володю, учила в моем селе Слободзея, с первого класса. Последние свои годы она прожила в Киеве, я как мог, навещал её, а чаще – переписывались, до тех пор, пока, на 93-ем году жизни, её не стало. Она тоже всегда называла меня своим сыном, с тех пор, как я остался без родной матери.

Вот так, дорогой читатель, все и было. Я не хвалюсь тем, что имел пять мам разных национальностей, я – Горжусь этим!.

Закончив, в основном, с обзором ведущих ащелисайских семейных корней, мы несколько остановимся на отдельных словесных, естественно, портретах и групповых снимках, из общего, мощного столетнего «Альбома ащелисайской жизни», поставив перед собой цель – заполнить жизненные разрывы-пустоты между теми «корнями», чтобы как-то выровнять освещаемое жизненное пространство, сделать его более приближенным к реальным людям и событиям, характерным для каждой отдельно взятой личности.

Потому что, и на общем жизненном поле, при одинаковых, вроде бы условиях, каждый стебелек, растет по-своему, то есть живет своей жизнью, хотя и исполняя поставленную свыше программу. Итак:

Портреты и групповые фотографии.

Портреты:

КАСТРУБИН Григорий Ионович.

Мы уже говорили о Каструбине Г.И., как об умелом председателе, грамотном специалисте, благодаря стараниям которого, колхоз «Передовик» стал село образующим хозяйством в Ащелисае и одним из лучших хозяйств, не только Актюбинской области, но и Республики Казахстан, в целом.

А ведь он был еще и человеком. Родился в небольшом селе под Кос-Истеком. В семье было шестеро детей, трое ребят и трое девчат. Трое, сестра Мария, брат Николай и сестра Татьяна – были старше его, он был четвертым ребенком, после него было еще двое – брат-Василий и сестра – Раиса. Все три брата воевали на фронтах Великой Войны, вернулись домой двое – Григорий, артиллерист и – Василий, – матрос сторожевого корабля.

Григорий демобилизовался в 1950 году. Начал работать в райкоме комсомола, потом в районной газете. В 1952 году, выхватил из множества женских лиц, свою юную красавицу Валентину, женился. В 1953 – м появилась первая дочка, Татьяна. В 1954 году был направлен в Ащелисай, в колхоз «Передовик», заместителем председателя и секретарем партийной организации, как тогда практиковалось. Сразу же был послан на учебу в Уральский техникум, на трехгодичные курсы председателей колхозов. В 1957 году, вернулся в Ащелисай, и был избран председателем колхоза «Передовик». Это общеизвестные факты и мы их комментировать не будем.

Каструбина, я впервые увидел в зиму 1957 года. МТС в лице заведующего отделом кадров в то время, Ивана Ежова (он же был и секретарь комсомольской организации МТС), послал меня и Гену Аршина, как комсомольцев со спортивным складом характера, в Актюбинск, на курсы инструкторов-общественников, по боксу и штанге. Жили мы с Геной на заезжем дворе от МТС, хозяином был там некто дед Данько. Снимала МТС у него в доме большую комнату, там всегда горела печь и всегда грелась вода в большом оцинкованном баке, для нужд приезжих. Работники МТС, да и многие ащелисайцы, там часто бывали.

Мы закончили те, спортивные курсы, и ждали оказии, чтобы ехать домой. Машины тогда ходили редко, а трактора с санями, приходили за запасными частями и другим необходимым – почти ежедневно.

Заехала еще днем легковая машина, Газ-69, водитель зашел погреться к нам в комнату приезжих. Разговорились. Водитель сказал, что он из Ащелисайского колхоза, отвез нового председателя на какое-то совещание в областное управление сельского хозяйства и, часа через три, поедет его забирать, а потом – они поедут домой. Мы с Геной постеснялись проситься в пассажиры, зато Данько не постеснялся, (видимо, мы ему уже поднадоели) и сказал водителю: «Цэ, – он показал на Гену – ридный брат главного инженера МТС, Аршина, а – цэ – он указал на меня – пацан из прийзжих, забэрить их пожалуста, с собою до Ащелисаю». Водитель был не против, он так и сказал тогда: «Та нэхай идуть, будэ кому машину товкаты. Я побалакаю с присидателём». Водитель, Василий Слободенюк (как зовут его, я узнал через много лет), тогда как в воду смотрел – пока мы приехали домой тогда, – и накопались в снегу, и натолкались с машиной вдоволь, но доехали.

Заехали ко времени за председателем, он не возражал против пассажиров (нас) и поехали домой. Тогда я впервые увидел Григория Ионовича. Молодой, симпатичный, крепкий мужик, с мягким русским голосом, с нормальной, больше крестьянской речью, он мне понравился. Ехали мы ночью, в машине было темно и на улице – тоже, понятно, что он меня не запомнил, хотя и спросил, как зовут и откуда приехал, да что делали мы так долго в Актюбинске.

Больше наши пути не пересекались, иногда видел его издалека, на улице, в клубе, а больше – контактов у нас не было, потому, что не было. Я работал в других хозяйствах, потом МТС расформировали, ну и т. д…Потом меня призвали в армию.

Демобилизовался я в ноябре 1964 года. Увольнялся со службы с должности освобожденного комсорга войсковой части. Когда я ставал на учет в Новороссийском райвоенкомате (в объединенном тогда районе), мне никто ничего не предлагал, а, через несколько дней, к нам домой (мы жили тогда у родителей жены), прибыла делегация военных, во главе со старым знакомым, Иваном Ежовым. Все трое – в военной форме, даже Ежов с погонами лейтенанта. Оказалось – они представители трех военкоматов – районного, областного и республиканского. Скорее всего, Иван заезжал с коллегами к своим родственникам (Кошарным), ну и узнал, что я вернулся из армии. До армии, мы с ним часто общались по линии комсомола.

Они предложили мне пойти служить в одно из подразделений ПВО, Туркестанского (тогда) военного округа. Между Алимбетовкой и Ащелисаем, недалеко от трассы Орск-Актюбинск, дислоцировался один из ракетных дивизионов, прикрывающих с воздуха промышленный узел Орск-Новотроицк. Был я в том, затерянном в степи, дивизионе, был даже на «смотринах» в штабе дивизии. Они мне предложили место в войсковой части, восточнее Орска, где-то в дальнем углу Оренбургской области, я отказался. Не для того же я раньше отказался от предложений по Москве и области, а позже от военного комсомола на Украине и ушел из армии, именно, ради старых родителей жены, чтобы теперь опять их покинуть, отправляясь туда – не знаю куда.

Решил – пойду в СРМ. Имею документы мастера-строителя, заочно учусь в строительном техникуме, и на тракторе, и на автомобиле могу, – может, найдут какую-то работу, тем более – там меня все знают и помнят…

Перед Новым, 1965 годом, ко мне прибыла местная молодежная группа, и попросила сыграть на баяне в ночь, 31 декабря, на сельском празднике, который будет проводиться на центральной площади Ащелисая. Я согласился. Рядом с магазином (тем еще, старым), установили что-то в виде палатки, поставили примитивный усилитель, микрофон, и я до половины двенадцатого, там играл. В один из перерывов, в палатку зашел Лысенко Илья Тимофеевич, он тогда работал главным агрономом колхоза и был одновременно секретарем партийной организации, а в тот предновогодний день, был там главным распорядителем. Лысенко знал меня по работе в автобазе. Я там отработал на автомобиле уборочный сезон 1958 года, отработал здорово, за рулем практически круглосуточно – днем от комбайна возил зерно, а по ночам еще успевал делать по одному – два рейса на станцию, благо там было недалеко (от Кайракты, новопутинской). Руководство автобазы даже выставило мою кандидатуру тогда в областной автотрест, для присвоения звания лучшего водителя области, так как у меня были не только высокие производственные показатели по перевозкам, но и экономия бензина, около двух с половиной тонн. Экономия, прямо скажу, была липовая, так как мы заправлялись горючим от комбайнов, которые тоже работали на бензине; никаких насосов тогда в поле не было, бочки с бензином просто разбрасывались по полям, где стояли комбайны и заливали мы горючее ведрами, и в комбайны, и в автомобили. Документы на присвоение мне почетного звания, готовил тогда Лысенко И.Т., он работал в автобазе экономистом, в тот год. Потом, я ушел обратно в РТС, женился и на время покинул Ащелисай. Потому и не получил того звания. И не жалею, потому что, хотя я и поработал хорошо в ту уборку, но та «экономия», потом бы меня долго преследовала, морально, а я такое никогда не приветствовал.

Так вот ЛысенкоИ.Т., помня об этом моем прошлом, подошел ко мне в перерыве между танцами, кое о чем спросил, а потом – предложил мне идти на работу в колхоз, без какой-либо конкретики.

Скорее всего, он там же, на площади, переговорил с Каструбиным Г.И., потому что, в самом конце вечера, снова подошел ко мне и сказал, что 2-го января, меня приглашает на беседу председатель колхоза.

Так, через семь лет, я встретился с Каструбиным Г.И., второй раз в жизни. Мы с ним познакомились, как оказалось – надолго, можно сказать – навсегда…

Я ему рассказал все как есть, и откуда приехал, и где, и кем работал до армии, и где и как служил, что закончил в Москве (Бирюлево, к тому времени, уже было в Москве) годичную военную инженерную спецшколу, и что учусь заочно в Полтавском строительном техникуме по специальности ПГС(промышленное и гражданское строительство), показал права водителя и два удостоверения – тракториста и комбайнера. Он все внимательно посмотрел, потом достал из шкафа несколько строительных проектов и сказал: «Мы тут копим деньги, штоб построить вот эти объекты. Посмотри их прямо сейчас и скажи, что ты о них думаешь». Я посмотрел проекты, помню, там были материалы на детский сад, Дом Культуры, спортзал и коровник на 200 голов. Я полистал их и сказал, что это обычные типовые усредненные проекты, их можно взять за основу и доработать под наши условия и нужды. Сказал еще, что не знаю, как к этому (изменениям и дополнениям к проектам) относятся здешние контролирующие органы, потому что в военном строительстве – все это очень строго, накладно и требует много дополнительного времени на всякие согласования, так как каждый опасается и не желает нести какую-то ответственность за даже малейшие изменения.

Каструбин К.И. сказал, что с согласованиями и разрешениями, проблем не будет, мы же будем строить их (объекты) за свои деньги; надо только дорабатывать проекты так, чтобы они нам самим нравились и были комфортны со всех точек зрения – направления деятельности, удобства работающих и определенной внешней привлекательности.

«Вот этим, Василий Андреевич (впервые тогда меня так назвал председатель), ты и займись, этими и другими документами, которые будут связаны со строительством и ремонтом. Сейчас подай заявление секретарю, мы тебе подберем место для работы, оформляйся, обживайся, а на ближайшем заседании правления, секретарь тебе скажет, когда оно будет, мы тебя примем на работу, уже с сегодняшнего дня. Давай, с Богом!». Я, почему так подробно описываю наше с ним знакомство, причем в его портретном описании – да потому, что в наших последующих отношениях все и ВСЕГДА шло как бы авансом.

Приняли меня на работу как бы в качестве мастера-строителя. Я пару недель вникал во все нюансы не только строительного колхозного направления, а интересовался, положениями колхозного Устава, Положения по оплате труда, нормами и расценками на строительные и ремонтные работы, изучал прошедшие и исполненные договоры на строительные и ремонтные работы, то есть, входил в курс событий порученного мне направления. Потихоньку стал привыкать к новой жизни (дома) и к новой работе. Отвыкать от ставшей давно понятной армейской службы. Но. Рядом уже был Каструбин! Опытный, толковый и понимающий. Он никогда ни на кого не «давил», он ставил перед необходимостью. Но ставил перед необходимостью, только тех, кто, по его мнению, может с той проблемой справиться, лучше других.

Сразу после «старого» нового года, он приглашает меня к себе и так, вскользь, говорит: «Тут из района письмо пришло. Какие-то новые веяния пошли, по выполнению новых экономических реформ; требуют разработать и представить какой-то производственно-финансовый план на 1965 год. Я спросил у Лысенко (агроном) – он не знает что это, спросил у Иванова (главный бухгалтер), он тоже ничего не знает, а может и знает, да не признается. Теперича получается, что у нас в колхозе, никто не знает и не видел, что это за пром-финплан и как его делать. Понятно, что и ты о нем ничего не знаешь. Поэтому – сегодня в ночь, – садись на поезд, Орск-Кандагач, он как раз ночью идет в ту сторону и езжай в Новороссийск, там, заодно и на партийный учет встанешь, в нашу колхозную организацию. Возьми справку, что ты уже наш работник.

Я посчитал это, за его разовое поручении и в ночь выехал на станцию. Раньше к поезду ночью парные сани ходили, типа местного такси. К утру был в райцентре, Новороссийске. Это тоже было село, образованное переселенцами. В хрущевские времена, объединенный Новороссийский район, куда входил и наш, бывший Степной, по территории, превышал всю Молдавскую ССР. Нашел там райсельхозуправление, плановый отдел, и был принят его начальником, Мартенсом Иваном Ивановичем. Хороший был человек и грамотный специалист, говорил с сильным акцентом, но вполне понятно. Он спросил, кто я и чего к нему приехал. Я сказал, что колхозный строитель, а послали меня узнать по поводу составления какого-то плана на текущий год. Никто в колхозе не знает, что это и как с ним поступать. Мартенс даже привстал: «Да вы что, совсем там страх потеряли! Это годовой ПЛАН, это программа хозяйства на год и за него будут очень строго спрашивать!». Он принес причитающиеся колхозу бланки планов, формы разработочных таблиц, какие-то отпечатанные на ротопринте инструкции, в которых не было ничего видно, да и ничего не понятно, и сказал – вот это все к плану. Сроки все вышли. Я взял бланк плана – это был тогда очень объемный документ в более чем из ста страниц, испещренных многими десятками таблиц. От плана государственных закупок на первой странице – до капитальных вложений и финансового плана – в конце.

Мне ничего не оставалось делать, как взять все то, что принес Мартенс, и отправиться домой. Но надо было встать на партийный учет. Пошел в райком партии, там посмотрели мои документы, попросили подождать, потом меня пригласил к себе заведующий организационно-партийного отдела и сказал: «Мы решили пригласить вас на работу в райком партии, инструктором». В те времена, такие предложения не обсуждались, а почитались за честь. Я сказал, что только демобилизовался, только устроился на работу, что у меня пока ничего нет, кроме жены и дочки, и еще её родителей, ради которых мы и приехали сюда. Заворготделом заявил, что это все они решат и мне надо оперативно явиться на партийную работу, сюда, в Новороссийск. Максимум через неделю.

Приехав домой, я доложил Каструбину, что с этого года и колхозы должны будут разрабатывать производственно – финансовые планы, представил ему бланки тех планов, разработочные таблицы, технологические карты и все остальное, чем меня нагрузили в районе. Показал и рассказал, что надо делать в первую очередь, потом, в какой последовательности, работать над составлением того плана, где-то внутренне надеясь, что оставлю этот мешок бумаг председателю, а он кому-то поручит всем этим заниматься. Рассказал и о том, что мне предложили в райкоме партии, по поводу работы…

Каструбин меня очень внимательно выслушал, потом прищурился своим особым прищуром не только глаз, а выражением всего лица; он был всегда разным, этот его прищур, в зависимости от ситуации, и просто спросил: «Василий Андреевич, как ты сам думаешь, кто бы в нашем колхозе, смог выполнить эту работу и до середины февраля!? Назови мне такого человека или группу лиц, из всех членов колхоза, кого я должен сейчас пригласить и поручить все это? Ты же всех наших давно знаешь – назови – кого?». Я встал, собрал все то, что я ему выложил перед этим на стол, и молча,…вышел.

Это был первый случай, когда Каструбин, как сегодня модно говорить, – «принудил» меня стать экономистом, думаю здесь более уместно слово «вынудил», из-за сложившейся ситуации. Он, скорее всего, еще тогда понял, что мне можно доверять, в любом деле.

По прошествии лет, могу сказать Ащелисаю, что я оправдал тогда доверие председателя. Взявшись за эту, вроде бы обычную для других и абсолютно неизвестную для меня работу, я пробыл в районе больше трех недель. Днем в управлении было как в пчелином улье, там особенно не сосредоточишься, а по ночам – я оставался там один, работая карандашом, протирал насквозь, до дыр (даже раньше писалось – «смотри в дырку»), таблицы и рабочий бланк того плана, два-три часа спал в плановом отделе на стульях и работал, и учился. Для меня каждый день тогда, наверняка, можно было бы приравнять к семестру в среднем нашем техникуме, столько всего неизвестного я познавал, и сам производил. Видя мое старание, начальник экономической службы, очень толковый и справедливый был специалист, даже разрешил мне по ночам, чтобы никто не видел, пользоваться его единственной в отделе электрической счетной машинкой «Быстрица-2». Было там еще пару ручных, вечно ломающихся машинок «ВК-1» и несколько еще довоенных примитивных «зубодробительных» «Феликсов», а я удостоился чести работать на – электрической. Конечно, мне тяжело было справляться со всем эти скоплением цифр и, особенно, с их логической увязкой. Помогало то, что я прошел много по жизни практически. Пахал, сеял, боронил, косил, убирал и возил. Позже, через годы, принимая на практику студентов сельхоз направлений разных уровней, обучающихся сразу после школы, я видел, насколько они не готовы и не приспособлены к текущей жизни, не имея представления, что такое – «болт и резьба, зерно и комбикорм, лемех плуга или сошник сеялки». То есть – практическая основа у меня была, как определенный базис, надо было выразить экономическую и финансовую сторону всего этого процесса. Получилось.

Тот первый производственно-финансовый план, я защитил и сдал во все положенные соответствующие районные органы, Вторым, обойдя практически все многочисленные колхозы и совхозы, огромного объединенного района. Первым сдала план опытная станция, там объемы были несравнимые с нашими и опытные экономисты. В приказе по райсельхозуправлению, колхоз «Передовик» был отмечен по итогам плановой кампании, как один из лучших в районе.

Ну, наивно и подспудно думал я, передам все это хозяйство кому-то и опять займусь доработкой строительных проектов. Но, из района опять поступили указания – довести соответствующие планы до каждого производственного подразделения и пошло-поехало…

В 1966 году, в колхозах отменили трудодни и перевели их на гарантированную денежную оплату. Это было очень неразумное решение, но его надо было выполнять. Оно перевернуло всю колхозную жизнь, ибо раньше, мы (все колхозники) получали оплату в трудоднях (как коэффициент трудового участия) а в конце года, на трудодни начислялась часть дохода, полученного колхозом по итогам годовой работы. С введением гарантированной оплаты (деньгами и ежемесячно) увязка оплаты с результатами работы хозяйства – терялась, а значит – терялось главное – интерес к итоговым экономическим результатам и– самое плохое, – к нивелировании или уравнивании результатов работы подразделений.

Мною была разработана и внедрена решением правления, система внутрихозяйственного расчета, определены задания всем производственным коллективам, рассчитаны расценки оплаты за продукции, пересмотрены и уточнены нормы выработки на многие виды работ и проведены другие, связанные со всем этим, мероприятия. Система в нашем колхозе, была поддержана Каструбиным и правлением, начала работать, надо сказать – довольно успешно. В результате, в 1967 году, за достойную постановку экономической работы в колхозе и внедрение действенного внутрихозяйственного расчета, я был признан Лучшим сельским экономистом области, был поощрен обкомом партии и стал участником ВДНХ СССР.

Да, когда я еще работал над планом в Новороссийске, меня пару раз приглашали в райком партии и напоминали о работе, причем – серьезно. Выручил тот же Каструбин. В то время, когда я работал над планом в райцентре, он приехал на какое-то районное мероприятие, пришел в плановый отдел, поговорил с Мартенсом, потом взял меня с собой, и мы зашли к первому секретарю райкома (тогда – парткома) партии, Мишину Ивану Михайловичу. Очень был порядочный руководитель. Каструбин объяснил ему при мне, что колхоз, мол, ждал этого парня из армии, он давно в Ащелисае живет, первоцелинник, людей знает, а люди – его. Работает нормально, старается, а райком хочет забрать его у нас и сделать инструктором. Ну, и будете вы его гонять по огромному району, а у него – ни жилья, ни денег, только семья и престарелые родители жены. Карьерное продвижение ему не грозит, так как за ним никакие родственники и связи, – не стоят, парень нам очень нужен, а инструктора найдете другого. Мишин даже не стал настаивать, просто сказал – я не знал – мне доложили, предложили – я – согласился. Задал мне несколько обычных в такой обстановке вопросов и – пожелал удачи. Первый – первым, но аппарат райкома, на то и аппарат, и они отреагировали тем, что оперативно сделали мне дополнительную серьезную нагрузку – избрали секретарем партийной организации колхоза. Так безработный демобилизованный, стал одновременно в колхозе – Строителем, экономистом и парторгом.

Ясное дело, что отказ от работы в райкоме партии, определенным образом завис надо мной постоянной угрозой, чуть, где споткнешься – сразу получишь…

Я так обрадовался, когда, в начале 1966 года, Новороссийский объединенный район, разъединили и наш, бывший Степной район, снова выделили отдельно, под названием – Ленинский. Центром района с год, был Кос-Истек (Ленинское), потом его перевели в поселок Батамшинский. Оказалось – радовался зря. Меня вызвали уже в наш, новый райком партии, и все повторилось сначала – снова предложили идти в райком партии – инструктором…

И опять Каструбин отстоял меня уже перед новым райкомом. Райком не стал создавать себе проблемы с Каструбиным, членом обкома партии, уже окрепшим, как председатель колхоза и авторитетным человеком в районе. Но надо мной, на все мои дальнейшие годы работы, повисло очень непрозрачное облако «районного недовольства» – как это он посмел пойти против мнения райкома!!! И любые мои производственные и общественные достижения, в лучшем колхозе Актюбинской области, – никто и никогда не замечал. Да мне это и не особо было надо, слава Богу, что не трогали (благодаря Каструбину), и то ладно. А бояться – я никогда не боялся. Потому что нечего было мне бояться, да и время было совсем другое, не такое бандитское, как сегодня.

Ситуация с моей «переквалификацией», заставила меня перевестись из Полтавского строительного техникума, в наш областной, Темирский сельхоз– техникум, на экономическое отделение, просто надо было подтвердить то многое, что уже знал, – соответствующим документом. Правление колхоза перевело меня из мастеров-строителей в экономисты, потом в главные экономисты. А то, выполняя три должностные нагрузки, я получал одну и самую низкую, оплату строителя. Когда стал главным экономистом, получал 90 трудодней и плюс тридцать рублей деньгами, в месяц. Трудодни могли в конце года оказаться нулевыми, а тридцать рублей на ВСЁ в месяц, хватало только на обед, при почти ежедневных вызовах в район, по любому из курирующих мною направлений – строительство, экономика и партийно – комсомольская работа. Три должности на одну «трудодневую» зарплату, ничего, кроме тысячных долгов подотчетных денег, мне не приносили, к сожалению. Но никому это интересно не было. Уже много позже, Каструбин, как-то мне скажет: «Когда-то, Вася, (он так меня назвал единственный раз в жизни), нас с тобой, назовут дураками». С тех пор, я не раз вспоминал эти его слова. Умный был человек, понимающий, но он по – другому, жить не мог; программа в него такая была заложена: «Красиво сделать, выгодно продать и все– в колхозную кассу!». Это главное, – а про себя подумать, – где-то далеко, хорошо, если на пятнадцатом месте.

Второе и очень серьезное «принуждение-вынуждение», я получил от Каструбина, в 1969 году. Мне дали десять дней отпуска съездить к отцу, в Слободзею. Мы с женой и двумя дочками, вернулись в Ащелисай в начале августа. У меня было хорошее настроение – все, что было необходимо к началу главного нашего действа-Уборки урожая, из того, что касалось меня, как экономиста и парторга (Строительством занимался уже другой человек, у меня оставались заботы по проектам), было сделано, уборка началась и шла уже полным ходом. Приятное время для тех, кто считает, когда ежедневно с наших токов, идет в адрес государства сотнями тонн, поток зерна, а в обратном порядке – идет поток денег на колхозный счет!

Но. Нельзя же, чтобы было так хорошо и всегда. Я пришел на работу, как раз было воскресение, ну уборка урожая – это не для выходных, захожу в бухгалтерию, там один главный бухгалтер, собирает отчеты по уборке. Он мне и говорит: «Андреич, приходи к 10 часам, ко мне домой, дело есть!». «Хорошо, приду» – сказал я и пошел в колхозный гараж. Там встретил главного инженера, Клинк В.А., поговорили о текущих делах, он спрашивает: – Тебя бухгалтер звал к себе на 10 часов?». «Звал» – отвечаю. «Так он сегодня уезжает, семья уже с вещами – уехала, а он заказал машину на сегодня, поедет к поезду, налегке». Оказывается, пока меня не было, бухгалтера уволили. Ну, уволили и уволили, другого, пришлют, подумал я тогда и, вместе с инженером, мы поехали к Иванову домой.

Там в пустом доме, посреди большой комнаты, на расстеленных на полу плакатах, был приготовлен стол, как раньше говорили – «на вынос трупа». Для размещения гостей были предложены старые газеты. Ну, поговорили мы на прощание, выпили, конечно. А в конце Иванов спрашивает Каструбина: «Григорий Ионович! А ключи от бухгалтерии, ящиков и сейфа, кому передать?». «А отдай Василию Андреевичу» – ответил Каструбин. Иванов бросил мне через импровизированный «стол» связку ключей. Потом он уехал и мы разошлись.

На другой день, в понедельник, я пришел на работу, зашел к себе в кабинет, посмотрел партийную почту, а потом – пошел в бухгалтерию, ключи-то у меня, рабочий день начинается. Дернул за ручку двери – открыто, – там уже находился заместитель главного бухгалтера, Шотт Мартын Мартынович. Я с ним поздоровался, мы были всегда с ним в хороших отношениях, поговорили о моем отпуске в Молдавию, потом я сел за стол главного бухгалтера.

Начали подходить люди, бригадиры, водители, куда-то надо были доверенности и т. д… Шотт все выписывал, что надо, начали спрашивать, а кто будет подписывать документы. Ответил, что сегодня буду подписывать все за главного бухгалтера – я. Никто не удивился, что главный экономист сегодня замещает главного бухгалтера. Не удивились даже женщины-работники бухгалтерии, только шутливо спросили, а что, мол, у нас новый главный бухгалтер? И – все.

Я открыл стол бухгалтера, там лежала масса незнакомых мне документов, в том числе – платежных, уже прошедших через Госбанк, всевозможных выписок и т. д… То, что я в тот день испытывал, трудно кому-то объяснить, и сведущему, и не сведущему в этих делах, это просто надо пережить самому. Я понимал всю серьезность и ответственность момента. Хотя у меня внутри, далеко-далеко тлелась искра надежды, что завтра придет кто-то и примет на себя учетную службу и в такой сложный момент, как уборка урожая.

Очень понятливый Каструбин, в тот день, так и не зашел до обеда в бухгалтерию. Он просто дал мне как-то придти в себя. После обеда пришла секретарь – меня приглашает председатель. Когда я зашел – Каструбин встал, пошел навстречу, поздоровались, он, так, по-хорошему спросил: «Ну што – живой!? Ну и слава Богу! В районе обещали на днях прислать главного бухгалтера, поглядим, кто там будет. Присмотри там за всем хозяйством, у тебя теперь забот хватит, но главное – зерно и…деньги. Они нам сегодня очень нужны, начинаем большое строительство, детсад есть, клуб есть, теперича – начнем подымать производство животноводческой продукции. Готовь проекты по двум молочным фермам и молочарке, будем определяться, и с того года, начнем строить.

Ждали, ждали мы от района, того нового главного бухгалтера, а его так и не прислали. Много лет позже, я думал об этом, уже находясь вне колхоза и понял, что, скорее всего, Каструбин и не просил никаких новых главных бухгалтеров у района, да и не собирался их просить, а мне обещал, что пришлют, просто потому, чтобы протянуть время и дать мне возможность самому разобраться в учетных и финансовых премудростях, а дальше история снова повторится, как с моим назначением экономистом. Он в меня просто поверил и за это ему первое большое спасибо. С каким трудом достался мне тот первый учетный год – знает только Бог и я!.

Мне нельзя было терять лицо перед работниками бухгалтерии, в работе которой я мало что понимал, перед всеми специалистами и материально-ответственными лицами. Помогли годы работы экономистом, парторгом, механизатором, водителем, строителем и даже годы моей комсомольской работы в армии.

Но этого было мало. Я в своей жизни видел очень многих главных бухгалтеров, некоторые сидели по часу с важным видом в бухгалтерии, курили «Казбек», что-то там подписывали и потом уходили, чтобы появиться завтра и повторить все с начала, некоторые – вообще по несколько дней не появлялись – те, у которых были влиятельные папы – мамы-дяди или они были определенной, привилегированной национальности в том или ином регионе, такое тоже бывало. У меня – ничего такого не было и мне надо было двигаться самому, работать и доказывать свою состоятельность, как специалиста. Для этого – надо было все время учиться и учиться.

В техникуме – я перевелся на отделение чисто «Бухгалтерский учет в сельском хозяйстве», затем решил еще ускорить процесс своего обучения. В 1970 году, я закончил второй курс техникума. Это как бы уровень средней школы. «По горячим следам», подал заявление в Алимбетовскую среднюю школу, с просьбой разрешить мне сдачу государственных экзаменов за полный курс средней школы – Экстерном. Разрешили, получил Аттестат и уже по нему, поступил в сельскохозяйственный институт под Москвой. Получилось, что я, одновременно учился на третьем курсе техникума и на первом курсе института, и по одной и той же специальности «Бухучет в сельском хозяйстве».

Я так долго об этом говорю в разговоре о Каструбине, потому, что именно благодаря ему, я и стал в основном тем, кто есть сегодня. Не подвел я его, и не зря он в меня поверил с самого начала. Да, пришлось здорово над собой поработать. Когда ты не знаешь почти ничего, а должен делать все и даже больше – надо учиться и учиться беспрерывно. Мои молодые годы, так сложилось у большинства, особенно сельских ребят, моих ровесников, прошли в постоянной физической работе, а я очень хотел всегда учиться, и, когда представилась такая возможность – усиленно этим пользовался.

Мне до сих пор стыдно перед ребятами, которые при мне работали в районе, бухгалтерами и ведущими экономистами, в то время, когда я стал главным бухгалтером, практически ничего в учете не смыслящим; не знаю, что они обо мне тогда думали, а я все-таки выучился и стал специалистом. До сих пор, а прошло более сорока лет после того, как я покинул Ащелисай, я поддерживаю дружеские связи с замечательными ребятами и прекрасными специалистами, помогавшими мне в те трудные мои годы становления. Это бывший начальник службы учета Ленинского райсельхозуправления тех лет, – Гибадуллин Жантлеу и начальник планово-экономической службы, мой ровесник, Токшимов Орынбасар. Мы переписываемся, перезваниваемся, даже иногда, видимся. Я им дарю свои книги и всегда благодарю за помощь и поддержку в трудные для меня годы. Я их тоже не подвел по жизни.

После многих лет работы в колхозе, я позже, работал и был признанным руководителем финансовой службы в Слободзейском (моем родном районе), где уровень учета был очень солидным, а в каждом хозяйстве работали десятки бухгалтеров с высшим и средним образованием. Так вот в то время, я уже не был новичком в учете и планировании, в то время я сам уже был Справочником по всем нашим сельским вопросам, а ведь все оно начиналось от колхоза «Передовик», да с легкой руки дальновидного его председателя – Каструбина Г.И., благодаря его умелому, своевременному и разумному «принуждению-вынуждению».

Кроме этих, двух главных поворотов изменивших всю мою жизнь, благодаря вмешательству Каструбина, у меня с ним было еще немало похожих «вынуждающих» моментов, в которых Каструбин, как бы был и ни причем, но я за многие годы, изучив его отношение ко мне, всегда чувствовал, откуда, как говорится, дует ветер. Я знал, что и он это чувствует и верит, что я поступлю именно так, как сегодня надо. Не мне – а всем.

1966 год. Я – главный экономист и парторг колхоза. Разгар уборки. Самый сильный урожай был в том году за 10 лет предыдущих. Сидим мы с Лысенко И.Т., в моем кабинете, считаем показатели по итогам уборки одного из новых сортов пшениц, посеянных на таком-то поле. Заходит Гришко Дмитрий Степанович, очень ответственный и серьезный был человек и сразу ко мне: «Ты мэнэ извыны, Васыль Андриевыч, но у мэнэ срочнэ дило. Прышло нам в Актюбынск ище тры комбаина, надо до обида сгрузыть и забрать з базы. Каструбыну позвонылы, вин мэни сказав – бэры, кого знайдэш и бигом за комбайнамы. А кого я знайду, уже всих, кого можно и кого нэльзя, – посадылы на нови комбайны, шо прышлы ранише. Я взяв Ивана Грузына, закрылы мы пока его мельныцю, и Пантелея Яцука, от склада запчастей, там пока Барг остався за його, завидуючий мастерскою. Бильше нэма никого, хоч убыйтэ мэнэ. Воны вже сыдять в кузови, Петро Гаркуша поиде и я с ным…А ще одного чоловика нэма. Шо я скажу тому Каструбину?!».

«А ничего говорить не надо, – ответил я Гришко, – поехали. А вы, Илья Тимофеевич, закроете потом кабинет». Я как был – так и поехал. Лето, жарко, в кузове – нормально. Получили мы те комбайны, заправили и выехали уже почти к вечеру. До Ащелисая от базы -150 километров. В тот год (1966-й) начали строить дорогу от Актюбинска до Каргалы (речки). Местами подняли насыпь, местами были впадины для будущих мостов. Жатки от комбайнов и отдельные узлы повезли в колхоз машины «Сельхоз техники», ну а сами комбайны, пришлось гнать нам троим, «комбайнерам». Я до армии работал на самоходном комбайне, да и на автомобиле тоже, Иван Ефимович Грузин, работал только на прицепных комбайнах, причем недавно, лет десять тому назад, а Яцук, – никогда на самодвижущемся транспорте не ездил, а комбайн, без жатки и копнителя, как заводная детская игрушка, его бросает из стороны в сторону при неопытном водителе. Как мы ночью, при одной фаре каждый, ехали, как съезжал неоднократно с трассы комбайн Яцука, сколько я раз останавливал попутные машины и возвращался, садился за руль его комбайна и проезжал опасные участки – это отдельная повесть, но я опять вернусь к Каструбину, его правильной и грамотной организационной политике. Комбайны мы пригнали в Ащелисай к утру. Поставили возле старой тогда еще конторы и пошли по домам. Утром я пришел пораньше, смотрю – возле тех двух комбайнов, что пригнали Грузин и Яцук, крутятся какие-то люди, (Позже выяснилось – Жора Бусенко, белорус, прекрасный был парень, и старший сын Малюченко Г.А. -Николай). Потом они завели комбайны и уехали…А «мой» комбайн сиротливо стоит под складом, никому не нужен. Я еще подождал с полчаса, стало мне все понятно, завел комбайн. Поехал в гараж, там оперативно навесили жатку, собрали копнитель, одели цепи, ремни и т. д., пропустили жатку и молотилку, подъехал Володя Курносенко, он тогда был бригадиром третьей (бугумбайской) бригады и мы с ним, двинули в Бугумбай. По дороге я заехал в контору, сказал в бухгалтерии, что еду на комбайне косить хлеб, в Бугумбай. Никто ко мне из руководства не подошел, получилось так, как вроде бы я сам, по своей инициативе, сел за штурвал комбайна. Каструбин после, приезжал в Бугумбай, спрашивал, как дела, но вовсе не ругал, что я «без спроса» пошел косить…Мне это засчитали, как само организованность секретаря партийной организации. Помните, как на фронте – «Коммунисты – Вперед!». Хотя, после десятилетнего перерыва, менять карандаш на штурвал комбайна, было не совсем комфортно. Но – так было надо.

А мне даже было интересно, да и ребятам комбайнерам – тоже. Все рядом – свой коллега комбайнер, он же экономист, может любую норму объяснить, а если будет надо, – то на месте её доработать, он же и парторг, при необходимости – можно поговорить на любые темы, я находил минуты просматривать газеты и журналы после работы, ребят они мало интересовали, а, имея определенный опыт, я быстро выбирал, то, что могло быть им интересно и делился с ними.

Был у меня в плане «вынуждения» и еще одно пересечение с Каструбиным, когда я уже в колхозе не работал. Приехал я в свой первый отпуск, работал я в то время главным финансистом Слободзейского районного совета колхозов. Приехал в Актюбинск, встречал меня на вокзале, Шотт Петр, водитель Каструбина. Он так обрадовался, как раз была суббота и у его дочери была свадьба в тот день; он меня привез в Ащелисай и попросил поездить с Каструбиным за рулем, выходные дни, пока пройдет у них свадьба. И я, и Каструбин, встретили это предложение с удовольствием – пару дней, в такое горячее время – начиналась уборка зерновых, мы будем вместе, поговорим, вспомним и т. д… Мы объехали многие поля, были на элеваторе, на токах. На второй день – заехали во вторую бригаду, Синицы А.П., а там комбайн стоит, и никого возле него нет. На вопрос Каструбина, – кто на нем работает, Синица ответил, что – Сашка Кабельский, сын Петра Кабельского. Психанул чего-то и ушел из бригады перед самым началом косовицы. Ждали, что придет – а он – не появился больше. Тут Каструбин делает рекламный ход и говорит мне, – а ну, поедем к тому Кабельскому Сашке, в Преображенке. Приехали, постучали, вышла довольно старая бабушка. Каструбин спрашивает: «Где Сашка?», она отвечает – : «Он поехал в хорот(город)». «А чего он поехал в город?» – Каструбин. «Его бригадир ругал. А Саша у нас хордый. Он, когда школа ходил и учител называл его Казоль(козел) – он больше школа не ходил. Очень хордый!». Когда я привез вечером Каструбина домой, он сказал: «Отдохни, сходи на рыбалку на новое озеро, потом встретимся, я дам знать». Это был посыл, который мы знали оба, но не говорили вслух.

На другой день, в понедельник, я пошел с утра в гараж, не могу же я гулять по селу в такое время, когда все в поле. Попросил машину из тех, что стояли в гараже, дали самосвал и послали во вторую бригаду! Работать на току – зерно с буртов – возить на очистку. Скучно, но везде свои люди, с ними – уже интересно. Пару дней повозил я зерно, потом подошел к Синице, давай говорю, я займусь тем, Сашкиным комбайном. Синица начал меня отговаривать, потом куда-то уехал (наверняка встречался с Каструбиным), а когда приехал – подошел ко мне и сказал: «Ну, дывысь сам, Андреич, раз тоби так хочется, сидай и косы». Вечером – я уже был на комбайне в гараже, главный инженер, Клинк В.А., по-свойски «наградил» меня огромной десятиметровой жаткой ЖВН-10 и, через день, я выехал в поле. Каструбин несколько раз подъезжал ко мне, один раз даже с Алма-атинским телевидением, но ни разу не посетовал, зачем, мол, ты связался с тем комбайном и т. д., так как прекрасно понимал, что это было бы лишнее, а я бы все равно сделал бы так, как сделал.

Двенадцать лет я проработал с ним рядом, был участником всех главных происходивших в колхозе событий. Даже работая главным бухгалтером, я продолжал принимать участие в строительной жизни хозяйства. Последним моим практическим действием была выкладка стеклянного пола в столовой. Не знаю, жива ли та колхозная прекрасная столовая или нет, но в большом зале пол был выложен из двух цветов большой стеклянной плиткой. Я две ночи располагал орнамент раскладки листов так, чтобы было не только красиво, но и прилично – под каждый стол, спроектировал черный квадрат, на общем голубом фоне. И считаю своей заслугой такую мелочь: – По моему эскизу выложили плитку по всему залу и ни одного! повторяю – ни одного листа, не пришлось резать. Так было правильно все расположено и потом уложено.

В отличие от многих руководителей и не только сельских, Каструбин, никогда не договаривался сам с подрядчиками – строителями. В колхозах тех лет это были обычные приезжие бригады. У нас за год их бывало по 20–25, это в среднем. Мы к ним постепенно приноровились. Знали, что например, грузины и западные украинцы, могут быстро и качественно строить объекты любой сложности, армяне – стелить асфальт, это была прерогатива этой нации, скорее всего, проплаченная до самого «верху», другие представители Кавказа, из дагестанских народностей, чеченской и других северокавказских национальностей, качественно строить, чаще всего не умели. Мы их использовали на ремонтных работах, они перекрывали старые кошары и т. п. постройки, где работали с глиной и ветками.

Естественно, мы заранее готовились и знали, что и где в этом году будем делать, – строить или ремонтировать. Где было надо – уточняли и согласовывали проектную документацию, и определяли «вилки» договорной оплаты за производство работ – Минимум – Максимум.

Где-то с февраля – марта, начинался «договорный» период. Приезжали посыльные с разных мест, как правило – руководители бригад, и мы вели с ними переговоры, с каждым в отдельности, выбирая интуитивно в процессе бесед – лучших потенциальных подрядчиков. Постепенно, у нас сложились четкие деловые отношения с некоторыми солидными бригадами, и они многие годы приезжали и работали. Мы знали их способности и возможности, они, в свою очередь, – знали, что мы и обеспечим их всем необходимым, и гарантировано рассчитаемся по договору. Повторяю, председатель никогда и ни с кем не договаривался лично. Обязательно были – «в приемной комиссии» – прораб, экономист или главный бухгалтер. Все годы, работая рядом с Каструбиным, мне довелось принимать участие в тех, договорных кампаниях, и в качестве прораба-экономиста-парторга, и в качестве главного бухгалтера. Каструбин умел договариваться. Помню, хотели мы строить зерновой склад на центральной территории, ну принимаем одну бригаду, аварцы были из Дагестана, веселые такие ребята, со всех сторон. Каструбин говорит, – предлагаем работу, – построить склад для зерна, здесь в селе». Их бригадир тут же заявляет: «Двадцать пять тысяч!». Каструбин даже развеселился: «Да ты хоть спроси, что и как надо построить, объемы работ и т. д.! так нет же – сразу 25000! В честь чего?». «А мне все равно, что будем строить, нас пять человек в бригаде и всем надо заработать за лето по пять тысяч!». «Ну с вами все понятно – сказал Каструбин – погуляйте пока, ребята, на этот объект мы других поищем, а если что-то останется свободным – вас пригласим». Это так, мелкий штрих, но построили мы за те годы, пока я работал в колхозе – очень много объектов разного направления. И, собственно, с тех пор ничего нового в колхозе и не было построено. Просто уже не было необходимости.

Что бы я хотел здесь добавить, дорогой читатель. Опытные строительные подрядчики, неважно – это частные бригады или государственные организации, со своей стороны – тоже заранее узнавали и выясняли, с кем будут иметь дела, в плане заказчиков. Чтобы сказать все это одним предложением – проходимцы искали (и находили) проходимцев. Всю эту «кухню» за свою сельскохозяйственную жизнь, я изучил досконально. Там стоит только один раз споткнуться…, а дальше ты пойдешь, как говорится, по – рукам.

Каструбин внимательно присматривался к людям, и – или Доверял полностью, или не доверял вообще. В условиях Ащелисая, это было вовсе не так легко, как казалось со стороны. Этот сплоченный, сросшийся клубок внутри сельских связей, можно было только катить, слегка поглаживая и подталкивая в нужном направлении, но не пытаться его разматывать или кого-то из него вытягивать. Скорее тот клубок тебя втянет, чем ты кого-то из него вытянешь…

Каструбин это хорошо понимал и, если мы указывали на какие-то недостатки отдельных лиц, с которыми надо что-то делать, он прямо говорил: «У вас и у меня – здесь родни нет, а ащелисайцы все между собой – родня. Попробуй, тронь, любого, революцию не сделаешь, а просто начнешь бесполезную, грязную и бесконечную гражданскую войну, которая погубит и нас, и само дело…».

Я один раз столкнулся, пусть даже и отдаленно, с этой ащелисайской «едностью». Придумал на женский день, 8марта, было это в 1966 году, преподнести всем женщинам колхоза по отрезу на платье, где-то по 4 метра, уже не помню. Заказали мы около 1000 метров ткани, два вида, я так попросил, чтобы все женщины не были в одинаковых платьях, как в каком-то лагере. Привезли в сельпо красивый добротный материал, порезали по 4 метра, и мы роздали их нашим любимым женщинам. Что там было! Одна половина одаренных женщин, упорно утверждала, что у второй половины – материя была лучше. При этом – вторая половина, и тоже упорно, утверждала – обратное. Они меня с полгода третировали, где бы ни встретили – на работе, на улице, в клубе или в магазине. А я слушал и радовался, что мы не умудрились подарить каждой женщине – отдельную расцветку…Тогда бы этих претензий было в сто раз больше…

Каструбин, благодаря своей практичной крестьянской сметке, сумел найти оптимальный способ организации и управления уже до него сложившимся крепким ащелисайским монолитом, одеть на него мягкую уздечку, а потом спокойно, ненавязчиво, но целенаправленно, да, с сумочкой (условной) – «приманки-овса» на дышле этой телеги, – вести её по жизни. И получилось правильно.

Ему очень нелегко было начинать руководить в колхозе. В то время, в колхозах зоны, окружающей Ащелисай, работали довольно опытные и авторитетные руководители: В «Красном поле» – Мушинский, в «Чапаеве» – Пашкевич, в «Буденном»– Замирайло, в «Новом пути» – Котенко. Это была элита, гвардейцы послевоенных пятилеток. Каструбин не стал вступать с ними в соревнование, он просто начал делать так, как сам считал нужным и у него – получилось.

Некоторые руководители, не зная истинного положения дел в низовых коллективах, пытаются решать возникающие там мелкие проблемы, сами, наскоком, с резкими какими-то выводами, как правило, – бесполезными, чем еще больше усугубляют ситуацию. Каструбин, наоборот, постоянно вникал и прекрасно знал положение дел на местах, но, в большинстве случаев, перекладывал решение каких-то мелких проблем на руководителей подразделений, любых, и, только в случае, если возникшая где-то проблема, начинает задевать интересы всего колхоза – вмешивался сам, применяя весь арсенал имеющихся у него средств, как руководителя и человека.

Его действительно уважали колхозники. Кто имел за собой какие-то мелкие грехи – даже его боялись. И не потому, что он мог побить (а он мог по своей мощи, с любым в селе такое сделать), нет, боялись, что рано или поздно, он все равно узнает. Его не обманешь и от него ничего не скроешь, так как он практически знал по колхозу все: где, кто, что и т. д.

Он был для всех нас, как настоящий (не условно-липовый) Гарант всей колхозной жизни – справедливости, уважения к каждому работнику, порядка, оплаты и охраны труда, правовой и социальной защиты. Каждый колхозник знал и верил – есть Каструбин, – значит все будет так, как надо. Он не был диктатором, он был диктором, направляющим и отвечающим за все происходящее в хозяйстве.

Как человек, выросший на горной речке, он очень любил такой элегантный вид рыбной ловли, как – на петлю. У него всегда с собой была милимитровая по толщине, капроновая леска. Если удавалось побывать на реке, нашей, ащелисайской, или на Каргале, где чистая и прозрачная родниковая вода, он обязательно – делал петлю, прикреплял её к палке и, усмотрев стоящую на страже щуку, заводил петлю на неё с хвоста, а потом – резко вынимал рыбу на берег. У него это получалось ловко и красиво.

Один раз мы с ним ехали из Актюбинска, заехали на Каргалинский переезд (раньше на Каргале моста не было и речку переезжали вброд). Лето, после обеда. Жара. Решили окунуться и ехать дальше. Пока мы с водителем раздевались, – слышим Каструбин зовет: «Идите сюда, я тут крокодила поймал!». Подбегаем, смотрим: – у его ног, какая-то образина, медленно так извивается. Оказалось – Щука, вся корявая, страшная такая, обросшая какими-то наростами, похожая на ржавую подводную лодку и хлопает своим зубатым ртом. Водитель спрашивает: «А чем вы её взяли?», Каструбин смеется: «А вот, этой талой». Рядом валялась длинная тонкая ветвь тальника (вербы), со сломанным тонким концом. Каструбин, возбужденный такой весь, рассказывает: – когда подошел к Каргале и начал раздеваться, машинально бросил взгляд на воду. Думал, коряга какая-то стоит под подмытым корнем, а оказалась – древняя щука, наверное, еще при царской власти родилась. А под рукой ничего нет. Тут куст талы рядом, я, говорит, тихонько ветку сломал, простейшую петлю сделал, завел под неё, и – дернул. Получилось…Вот такая она оказалась беспечная, наверное, все её контролирующие органы, уже потеряли свою координацию…

Мы полюбовались на это чудовище, в руки его брать было страшно, потом Каструбин перевернул её ногой и сбросил в воду – «пусть себе живет, может еще лет пятьдесят протянет».

Настоящий, простой крестьянский русский парень, он был частью породившей его Природы и любил все природное – землю, лес, воду, небо и солнце. Он очень любил жизнь, не восторгаясь ею в поэтическом плане. Он просто жил той самой жизнью. И жил так, как надо. Искренне уважал и любил своих сестер и младшего брата, Василия, помогал ему, чем мог, когда тот одно время возглавлял колхоз «Авангард», в Кос-Истеке. Он души не чаял в своей семье, очень любил жену, Валентину Антоновну, четырех своих прекрасных детей (Татьяну, Наташу, Любу и Александра). Они сегодня все имеют свои семьи, детей, а кое-кто и даже внуков, но безвременный уход его из состава семьи, конечно же, значительно усложнил жизнь, всем, кого он оставил, и в первую очередь, Валентине Антоновне. Наша семья продолжает поддерживать дружескую связь с семьей Каструбиных, но без главного опорного столпа – им, всем, все эти тридцать с лишним лет, – невероятно трудно. На сегодняшний день, в Ащелисае, остался их младший сын, Александр, кстати – точная внешняя копия отца.

Конечно, это не самый главный аргумент, но, при Каструбине, ни один из колхозников не был осужден, понимается серьезно, не сел в тюрьму. Каструбин берег людей. Всех, независимо от его полезности и ценности.

Как яркий пример: – в начале 1971 года, по небрежности ночного сторожа, загорелась свиноферма возле Преображенки. Когда мы туда добрались, – там действительно было страшно. Ночь, на улице сильнейший буран, а по ферме бегают и бешено визжат, горящие живьем свиньи. Не дай Бог кому такое видеть. Посчитали убытки – по самым, естественно, щадящим ценам, нанесен ущерб в восемь тысяч рублей. Это, в то время, стоимость двух легковых автомобилей…А сторож-старик-пенсионер. За такой ущерб дали бы не меньше 10–15 лет тюрьмы. В то время за 10000-й ущерб, могли присудить и высшую меру.

Каструбин вызвал меня, узнал сумму ущерба, мы пока иск никуда не предъявляли, посмотрел на меня, я понял его невысказанную мысль, пошел в бухгалтерию, набрал чистых бланков платежных ведомостей и вернулся к нему. Он написал своей рукой в ведомости:– Каструбин Г.И. -аванс -300 рублей, я тут же написал -100 и расписался. Ни слова не говоря, я вышел из кабинета. За два дня таким образом, мы собрали добровольных взносов на 8000 рублей, отнесли людям как аванс в счет зарплаты, а деньги внесли в кассу, как бы от того сторожа, в счет погашения ущерба. Можно понять было состояние того старика-сторожа и его семьи, когда они узнали об этом…Мы в тот год оперативно восстановили свинопоголовье, собирали молодняк по всей округе. Помню, зимой, ездили вдвоем с Сашей Опалатенко, (замечательный парень, мой ровесник, представитель колхозной «Лейб-гвардии», мы знакомы с ним более 60 лет, и до сих пор иногда общаемся), даже в Домбаровку, Оренбургской области, искали поросят, чтобы по быстрее закрыть эту проблему.

За долгие годы совместной работы, я изучил многие его (Каструбина) привычки и восприятия. Мы гуляли с ними в одной постоянной компании. Там собрались неплохие и уважаемые в селе люди. Могу поделиться с читателями, порядком и организацией нашей компании. Состав – всегда постоянный. На все годовые праздники, как Новый год, 23 февраля, 8марта, 1-го мая, Троица и др., устанавливалась четкая очередность на весь год вперед. К примеру, мы получили в этом году праздник 8 марта. По общим установленным правилам – наша семья на этот праздник, готовит все у себя дома и за свой счет (кроме напитков). И так, каждая семья заранее знает, когда её очередь принимать всю компанию и заранее готовится. Скажу вам – это было очень неплохо, да и компания у нас была какая! – веселая, певучая, танцевальная и – вообще – приличная.

Естественно, я всегда был с баяном. Знал все любимые песни Каструбина. У него был приятный, сильный, «народный» такой голос, в хоре особенно звучащий. По мере набора веселости, у него, как и у многих в компании, менялся репертуар. Если он запевал сам, то обязательно начинал с патриотических песен, таких как: «Никогда нигде не унывала, никому не кланялась Москва…», Мог запеть и украинскую:– «Стоить гора высокая, а пид горою гай…». Очень любил флотские песни: «Матросские ночи, Золотые огоньки и др.».

Я видел впервые, как он непроизвольно всхлипывал, сидя в зале нашего Дома Культуры и слушая песни военных лет, в исполнении ащелисайских самодеятельных артистов, 8мая 1975 года, на концерте в честь 30-летия Победы. За несколько месяцев до этого, когда мы шли семьями с празднования Нового, 1975 года, я пообещал ему, как фронтовику-артиллеристу, что постараюсь организовать концерт к Юбилею, такой, которого никогда в Ащелисае еще не было, до сих пор… И мы сделали такой трехчасовой концерт, с одни моим баяном, вживую, без микрофонов и т. п. технических средств. Мы исполнили многие десятки военных песен, и хоровых, и для ансамблей, и сольных, сделав приятно, и Каструбину, и всем, тогда еще жившим, участникам войны. Если те, кто сегодня живет в Ащелисае, были на том концерте, то, наверняка, помнят его и, – думаю, они подтвердят мои слова.

Он никогда не искал и не кичился, славой. Слава сам его находила, а потом шла впереди его. В каком-то году, у нас вышла средняя урожайность зерновых в целом по колхозу, довольно высокая для нашей зоны, в 19,8 центнера с гектара. Районные власти сетуют – неужели нельзя было сделать, чтобы было 20 центнеров?!. На что Каструбин резонно заметил, – а мне мусор в амбаре – не надо. У нас тогда, ничтожные с экономической точки зрения показатели, такие, как Урожайность и Продуктивность, считались за главные. Мне приходилось видеть много таких руководителей, «передовиков производства», которых прославляли и награждали за эти показатели, но никто не считал (и не хотел считать!), что по итогам года, они списывали по 12–15 % валового сбора того же зерна в «мертвые отходы», а молоко выходило в целом с жирностью около 2,5 %, при базисной 3,5 %. Вода, а не молоко. Но так это же было известно уже после окончания года, когда все ордена-медали, премии и должности уже были распределены, и принимались новые «повышенные» обязательства уже под новый год. Под «обязательства-обещания» тоже можно было успешно прожить целый год. А на следующий, – опять брать новые обязательства.

Каструбин выступал на различных вне колхозных форумах редко, тем более никогда ничего заранее не обещал, он просто Делал. Для высказывания обещаний, были штатные – другие. Это властям нравилось, когда кто-то обещал, тогда и они, в свою очередь получали право на обещания. Помню, был у нас в районе, один такой ловкий и классический «обещальник». Выступал на любом районном мероприятии. Обсуждается, к примеру, на каком-нибудь партхозактиве, вопрос подготовки к посевной кампании. Он тут же выступает: – «У нас в колхоз для посева – все готово: – сеялка ест – колес нету, котел ест-каша нету, землянка ест – люди нету и так далее, а в конце – Мы сев проведем в сжатые строки!». И все ему хлопают в ладоши. А что там будет на самом деле – да кому это интересно!. Мы в то время, постепенно довели эту ситуацию с обещаниями, до полного абсурда.

Когда мне довелось возглавлять экономические службы самого мощного в то время в Советском Союзе, (в экономическом плане) аграрного района, моего родного, Слободзейского, то застал апогей (вершину) этого самого «обещательства». Наш район тогда выдавал на стол государства до 400000 тонн плодоовощной продукции в год! Один район! Давал почти по два килограмма овощей и фруктов, на каждого жителя Союза, от Калининграда до Чукотки, включая грудных детей! Люди работали на пределе своих возможностей и даже тогда нам предлагали – ну, пообещайте, что вы еще увеличите производство, хотя бы на одну треть. А мы, (молдавская власть тех лет) пообещаем Москве, дать всего по миллиону тонн – овощей, винограда, фруктов. Ну, пообещайте, приказываем вам! А мы – под обещания, – многое чего получим, да и вам что-то перепадет… Так и было, к сожалению.

Каструбин, повторяю, никогда не обещал и тем уже был неугоден властям, всех уровней. Таких не любят. Любят тех, у кого «рыльце в пушку», кто знает свои грехи и боится. Тот постоянно «на крючке», его и ловить не надо, он «пойман» сразу, при назначении на должность. С ним всегда можно (власти) работать и что хочешь с ним делать. Он выполнит любой приказ и любой каприз…Он всегда примет, накормит, напоит и даже спать уложит…, при желании. Он – наш вечный должник, мы его для этого и держим.

Это было не только в нашем районе. Это-система.

Где вы сегодня увидите, чтобы председатель такого мощного колхоза, каждый день! И круглый год, начинал свой рабочий день в 5 часов утра. Каждый день, он переходил по навесному мосту на другую сторону местной речушки, и смотрел, как дела в колхозном животноводстве, начиная от фермы молодняка крупного рогатого скота, потом молочно-товарных ферм, пункта первичной переработки молока, потом шел вдоль речки до моста, между Ащелисаем и Преображенкой, заходил на свиноферму и к семи часам утра – приходил в гараж, где к этому времени собирались мы, колхозные специалисты и руководители подразделений. Каструбин, приходил, уже зная положение дел, где, что и как, на основных проблемных участках. Ему уже не надо было от кого-то получать текущую информацию – он обладал ею сам и требовал каких-то конкретных действий от ответственных лиц, если в этом была необходимость. Это была – Система, настоящая, рабочая и эффективная. И, повторяю, в любую погоду и в любое время года! Мне стыдно об этом говорить, но сам видел, как в моей родной Слободзее, в перестроечный период, председатель местного колхоза, шел на работу, в 10 часов утра, с похмельной головой, чтобы подписать в конторе несколько бумажек, а потом, вместе с приближенными, продолжать пропивать свой колхоз дальше. Такие были на селе контрасты. Потому и все закончилось так, как закончилось. Нас привели к тому целенаправленно, умышленно. Мне даже страшно подумать, как бы отреагировал Каструбин, если бы застал всю эту, в том числе Ащелисайскую, вакханалию…

Ходил он всегда, не торопясь, твердо и уверенно ступая по земле, не сутулясь. Всегда в одной (чаще в правой) руке, носил связку ключей. Часто что-нибудь строгал перочинным ножом, какую-нибудь свежую веточку или спичку (в то время не было зубных палочек в продаже). Был умерен во всем, – в разговоре, еде, питье. Человеческое ему ничто не было чуждо, мог и сто граммов выпить, там, где было надо, и веселую историю рассказать. По-особому, громко, заразительно и приятно (по-Каструбински) – смеялся. Он просто был Человеком. Жил и работал, как настоящий Человек.

Что было у него плохо. Плохо было то, что он не уделял хотя бы элементарного внимания своему здоровью. Его порядочная сельская русская ментальность, не позволяла ему выпячивать или подчеркивать какие-то свои недуги. А они накапливались, и не пустом месте. С семнадцати лет – три года на фронте; четверть века нести на плечах нелегкий колхозный груз, тем более, так как он его нес, «нелюбовь» властей, а где-то и – зависть, серьезно подорвали его могучий организм. А он все это переносил в себе, не жаловался и не искал каких – то поблажек и привилегий, Я помню отдельных пятидесятилетних «стариков» и по Ащелисаю – тоже, которые были всегда «рекламно-больными», и требовали себе различных льгот, спецпитания (мед, масло, икра, цитрусовые и т. д.), причем все их окружающие с этим соглашались. Потом уже их дети стали стариками, а они, простите, так и продолжали «болеть» и стонать дальше…

Он так не мог. Он и сам молчал о проблемах со здоровьем и родным об этом не разрешал рассказывать. Не буду брать грех на душу и заявлять, что многие годы, все те, кто ему завидовал и не очень «любил» его, как «неподконтрольного» в их понимании, руководителя, со всеми вытекающими последствиями, потихоньку «добивали» его. Нет, я так сказать не могу, но могу сказать другое – никто из всех уровней властей, и, к сожалению, он сам, не сделали ничего, чтобы он и сегодня был с нами. Это мое мнение и я только так думаю.

Руководитель мощнейшего хозяйства – Более 90 тракторов, около 60 автомашин, около 80 комбайнов, 3000 голов крупного рогатого скота, около 10000 голов овец и 17000гектаров посевных площадей и до 20000тонн зерна в год, плюс пять сел вокруг! Это минимум полнокровная механизированная дивизия, во главе человек с генеральским статусом! И никто не поинтересовался – а как ему живется, как у него со здоровьем?. Да таких людей надо заставлять проходить профилактические медицинские осмотры и минимум раз в полгода, отправлять их на обследования и необходимое лечение. Вместо этого, его систематически травят и травят. Каструбин был не простым человеком, он прекрасно понимал ситуацию и отношение к нему, особенно со стороны властных структур. Не знаю, кому он так мешал и на каком уровне, но, если человек носит на груди (уже!) две высших награды СССР, два ордена Ленина, плюс орден Октябрьской Революции (второй по статусу), потом добивается вообще фантастических показателей в производстве, продав государству за пять лет, десятилетний плановый уровень продажи зерна, а ему, как бы в насмешку, дают – один, а позже второй, – орден… Трудового Красного Знамени – это как называется?. Да лучше бы вообще ничего не дали, – ему бы не было обидно и так полная грудь наград. Нет, дали, но показали, и раз, и второй раз, что мы тебя не любим, как говорил когда-то Аркадий Райкин. На уровне Каструбина, это глубочайшее, тем более абсолютно незаслуженное унижение; хорошо хоть не додумались дать ему значок – «ударника коммунистического труда». А звание Героя, дали трактористу, у которого показатели были приписаны примерно в три раза. Это я, как экономист вам говорю, потому, что сам видел, когда представлял тогда документы на награждение в район. Я ничего не имею против того Ивана – Героя из колхоза, такие награды всегда выделялись субъективно, но если ему дали Героя, то Каструбину, извините (соразмерно), можно было бы дать таких Звезд шесть-семь.

Здесь еще уместно добавить, в тему: – за все годы расцвета колхоза «Передовик», ни один наш колхозник, не был удостоин звания Героя соцтруда!. И даже не это показательно, – сколько раз, еще при Кунаеве, и позже, в сторону Ащелисая, выезжали первые лица Республики, а ведь никто из них так в Ащелисай, лучший сельский поселок и колхоз с высочайшими показателями, так и ни разу не доехал! Подвезут их на «чапаевскую» гору, посмотрят они оттуда на все это наше великолепие и уезжают обратно. А до этого, нас несколько дней терзают – Готовьтесь, САМ приедет!. Мы и готовимся – варим – жарим-печем и для кого!?. Интересно, кто же тогда не советовал первым лицам, в Ащелисай заезжать, какой уровень власти – район, область, Алма-ата!?. А может, боялись на нашем фоне, в других местах убогость показывать. Не знаю, но так было!.

Признаться достали они нас в те годы, нашими же достижениями и нашим же достатком, – как какое-то массовое районное мероприятие, – какой-нибудь там слет (кого угодно – доярок, свинарок, трактористов, комсомольцев…или приезд – индусов, мексиканцев, австралийцев и т. п.), – так в порядке поощрения…Нас – , их массово, везут – к нам, – кормите их, поите, ублажайте, у вас же все лучшее – Дом Культуры, столовая, асфальт и т. п…К «своим» не везут – там нечего показать и не о чем рассказать. К своим – они для души, малым составом поедут…

А у нас – пожалуйста – вся местная власть – на высоте. Это – они гостей принимают… Это их заслуги, что у нас так хорошо. И всем им хорошо, кроме нас. До сих пор стыдно и противно…Это что за отношение было к лучшему хозяйству района и его председателю.?!.

Как ты думаешь, дорогой читатель, легко ли было переживать Каструбину, такие плевки в нашу (его) сторону и, как отражалось все это на его здоровье!?.

А как позорно его потеряли?! Да такого человека, депутата Верховного Совета Республики, ценнейшего руководителя хозяйства в районе, когда он плохо себя почувствовал, надо было срочно доставить минимум в районную больницу или даже прислать вертолет и отправить в область. Вместо этого, пришла местный врач, что-то там уколола ему, скорее всего, не зная, для чего и отчего, и на том история жизни этого замечательного человека, закончилась. Не утверждаю, просто чувствую, – был бы тогда в Ащелисае, когда с Каструбиным беда приключилась, наш добрый «Айболит», просто фельдшер (но какой!) – Мартын Петрович Вибе, может быть, жил бы Григорий Ионович, до сих пор.