Две реки — два рассказа

Северная Двина двадцать пять лет спустя

***

А еще жизнь прекрасна потому, что можно путешествовать.

Н. М. Пржевальский

Если реку можно сравнить с открытой книгой, которую легко и радостно читать путешествующему, то вторичное путешествие по той же реке следует сравнить с перечитыванием книги.

Сравнение это, конечно, не безусловное уже по той простой причине, что река, в отличие от книги, законченного произведения, не остается неизменной — меняется ее русло, фарватер, даже внешний облик, но еще больше меняется жизнь людей на ее берегах. Но есть и правда в приведенном сравнении: как хорошая книга глубже раскрывается в перечтении спустя сколько-то лет, так и знакомая река лучше познается в новом путешествии.

Двадцать пять лет не был я на Северной Двине, а вспоминал ее часто. Вспоминал пермогорские и верхнетоемские берега, заостровские и емецкие луга, сийские озера, удивительный город в устье, деревни и встречи с разными людьми. И все чаще приходила мысль: а ведь Двина все так же течет, как и четверть века назад, и все так же идут ид ней пароходы и теплоходы, и жаль, что я не на одном из них…

Так почему бы не вернуться к воспоминаниям юных лет и не пройти заново знакомым путем? Четверть века — срок немалый. Многое изменилось в нашей стране, многое изменилось и на Севере, Какой стала река теперь, ее города и деревни, ее люди — двиняне?

Что ж, если лучшие книги надо перечитывать, то и путешествия можно повторять.

Котлас

Двадцать пять лет назад мы с другом прибыли в небольшой северный городок Котлас и весь день просидели на речном берегу на штабелях бревен, дожидаясь вечернего парохода.

Тогда еще не было повальной туристской моды на Север, коренные северяне с любопытством посматривали на нас, людей с рюкзаками. Кто тогда ездил на Север? Помимо геологов — редкие экспедиции фольклористов, этнографов, археографов. Но чтобы вот так — двум студентам поехать по своей доброй воле, движимым одной любознательностью, — это был по тем временам случай редкий, который всячески обсулсдался в нашем дружеском кругу, и провожали нас как людей, решившихся на отважное предприятие.

Что нас ждало впереди, к чему мы стремились? У нас не было корыстного чувства собирателей крестьянской старины. Мы просто хотели видеть Север. Тот Север, о котором читали у Чапыгина и Пришвина, памятники зодчества которого рассматривали на страницах «Истории русского искусства» И. Грабаря, былины и песни которого читали в сборниках знаменитых фольклористов. Да, мы хотели видеть все: самих северян, памятники старины, произведения живописи и прикладного искусства, хотели услышать сказания и песни, но больше всего тянули нас северный простор, даль речных плёсов, бесконечное море лесов и еще звали нас в путь приволье и беззаботность молодости.

Ах, хорошее было время! Ничего, что самодеятельная экспедиция наша неважно экипирована и снабжена малыми средствами — проживем, проедем всю Двину. А Двина — вот она, смотрела нам в очи, сверкала на солнце, сливаясь впереди с полноводной Вычегдой…

В давние времена назывался Котлас у народа коми Пырасом. Существовало предание среди коми, что некий кудесник предсказал этому месту великую будущность. Аналогичное предание связывается с именем Стефана Пермского, начавшего отсюда свою миссионерскую деятельность в зырянском крае. Предания эти отражают народное мнение: на столь красном, высоком берегу как не быть городу?

Место действительно замечательное. В семидесяти километрах выше под городом Устюгом Великим Сухона, сливаясь с Югом, образует Северную Двину, которую на участке между Устюгом и Котласом речники называют Малой Северной Двиной. Правый берег Малой Двины — высокий, коренной с выходами пород пермского возраста. В конце прошлого века известный русский палеонтолог В. П. Амалицкий вел близ Котласа раскопки и обнаружил скелеты доисторических животных, динозавров, живших двести миллионов лет назад. Левый берег низменный, отлогий, открывающий вид на давно обжитую округу с лугами, полями, деревнями. У Котласа Малая Северная Двина, сливаясь с Вычегдой, образует Большую Северную Двину. Здесь-то, на устье Вычегды, место самой природой предназначено было для города, а стояло небольшое село.

Перемены в жизни старого села начались с проведением железнодорожной ветки Вятка — Котлас в 1895 году. Пока реки были единственным путем на Север, значение имели старинные города по Сухоне и Двине, но теперь им пришлось уступить первенство. Так, не подходил для перевалочного пункта славный город Устюг, прозванный Великим, — слишком мелководны Сухона и Малая Северная Двина. Котлас же оказался местом удачным — сюда можно было подвести железную дорогу к самому берегу, река здесь полноводнее, и высокий берег удобен для причала речных судов. По новой железнодорожной ветке пошли на Север сельскохозяйственные продукты из Центра и Сибири, в частности сибирский хлеб. На котласском берегу возникли зернохранилища и склады. Начал расти поселок возле железнодорожной станции и в Лименде, где в затоне стали зимовать речные суда и возникли судоремонтные мастерские.

Значение Котласа как важного узлового пункта на Севере подтвердили события гражданской войны. Сюда заблаговременно были эвакуированы из Архангельска запасы угля и другие ценные грузы. Здесь временно размещался Архангельский губисполком и находился штаб Северодвинского фронта. В Котласе, городе речников, Павлин Виноградов сформировал свою легендарную флотилию.

Взятие Котласа было решающей ставкой в планах интервентов и белогвардейцев: тем самым им открывался водный путь на Вологду и железнодорожный путь в Сибирь на соединение с белочехами и Колчаком. Но враг был остановлен и не продвинулся дальше среднего течения Северной Двины.

В двадцатые годы значение Котласа в начатом промышленном освоении Севера возросло. Если Архангельск традиционно был «морскими воротами» Севера, то Котлас, можно сказать, стал его «речными воротами». Здесь кончались стальные пути, и дальше попасть в Коми-край, в самые глухие его уголки — на Удору, на Печору — можно было только по Вычегде и ее притокам с волоком через водоразделы. Отсюда отправлялись поисковые экспедиции на Ухту, к ее нефтяным богатствам, на Печору и ее притоки, к новым каменноугольным месторождениям. Интересное описание тогдашних путей содержится в книге открывателя воркутинских углей геолога Г. А. Чернова «Полвека в Печорском крае» (М., «Мысль», 1974).

Котлас, расположенный на стыке железнодорожных и речных путей, транзитный пункт, вынес на своих «плечах» немало и в тридцатые, и в сороковые годы. Через него прошли тысячи людей, и всем надо было ехать, ехать… Перед Великой Отечественной войной было начато строительство Печорской железной дороги и в первый год войны окончено. Значение Котласа еще более возросло: помимо перевалочного пункта, стыка трех речных путей — Сухоны, Северной Двины, Вычегды — он стал и железнодорожным узлом.

Вот в этот город мы с другом и прибыли тогда — двадцать пять лет тому назад. Двадцать пять лет — много это или мало? Вроде бы пролетели они быстро, и все живо в памяти, и помнится тот прекрасный день, которым встретил нас совсем не суровый летний Север, и наши надежды, и нетерпеливое ожидание отправления в путь…

Двадцать пять лет назад… Пять лет только, как окончилась война, и у всех она жила в памяти, не все раны еще зарубцевались. Многое надо было восстанавливать и строить заново. Север трудился с предельным напряжением, добывая стране лес, уголь, нефть.

За повседневными деловыми заботами северным городам не хватало времени присматриваться к своему внешнему облику. Котлас, который мы увидели, был таким же, как и в тридцатые годы. Это был обычный, ничем не примечательный деревянный городок с бревенчатыми домами, дощатыми мостовыми и тротуарами. Деревянными были железнодорожный вокзал и стоящий неподалеку речной. Тогда ходили еще пароходы, и отправлялись они вниз по Двине около полуночи. Пассажиры собирались с вечера, тут были жители двинских деревень, рабочие леспромхозов, цыгане… Бородатый шкипер навеселе рассказывал всякие речные истории…

Я сказал, что не был на Двине двадцать пять лет — это верно, но в Котласе мне удалось ненадолго побывать лет через десять после нашей поездки. Мало что переменилось с той поры, как увидел я его впервые, — железнодорожный и речной вокзалы были на прежнем месте, те же самые, деревянные. Правда, заметная оживленность ощущалась в городе и на реке, часто слышалось слово «Котласбумстрой»…

И вот теперь попал я в новый город. Ищу приметы старого и не нахожу. Прежним осталось только местоположение, а город стал другим. По-прежнему железнодорожный и речной вокзалы стоят невдалеке друг от друга, стоит только площадь перейти, но здания новые, из стекла и бетона. Городской берег стал иным, просторнее, наряднее. Когда-то густо лепились тут домики, пакгаузы, склады, огороженные заборами. Теперь встал здесь новый речной вокзал — горизонтально вытянутое стеклянное здание с башенкой диспетчерского управления. Перед вокзалом — прогулочная площадка, широкие лестницы спускаются к причалам. Пассажиры недолго задерживаются в ожидании: современные теплоходы, суда на подводных крыльях уходят по нескольку рейсов в день на короткие и дальние расстояния, а тот, кто особенно торопится, вылетает на самолете из Котласского аэропорта, откуда можно попасть и в отдаленный лесной район, и в областной город, и в столицу.

Что не изменилось — это высокий двинский откос, прекрасный вид на реку, уходящую за поворот к слиянию с Вычегдой, на заречные дали. Река как будто осталась той же, неширокой в меженную пору, в золотистом окаймлении песков. Но иной ее деловой облик, ни днем, ни ночью, когда расцветится река огоньками, не пустеет ее плёс. А то место, где мы когда-то провели целый день в ожидании на бревнах, теперь не найти — там городской пляж.

За речным вокзалом вверх по реке к железнодорожному мосту простираются грузовые причалы Котласского порта. Когда-то были здесь деревянные свайные причалы, почерневшие пакгаузы, теперь выровняла берег высокая бетонная стена с запасом высоты на половодье, и отпала прежняя нужда в многочисленных складских помещениях — большинство грузов перевозится в контейнерах. Работают три портальных красно-желтых крана красивой конструкции. Маневровый тепловоз доставляет на берег товарные вагоны и платформы, внизу у причальной стенки стоят баржи с открытыми трюмами. Но это только часть работ Котласского порта. Есть еще угольный причал, где прибывшие из Воркуты, Инты платформы с углем перегружаются на суда. Есть лесной порт в Лименде, куда прибывают плоты с Вычегды. А вообще, как рассказывают портовики, зона влияния Котласского речного порта распространяется по Малой Двине до Устюга, по Большой Двине до Тимошино, по Вычегде до Яренска, то есть порт ведет погрузочно-разгрузочные работы и на этих участках рек.

Но это еще не все. Есть Лименда на Вычегодской стороне города. Название это всем речникам Северодвинского бассейна хорошо знакомо. Здесь затон пассажирских теплоходов. Здесь Лимендский судоремонтно-судостроительный завод. Здесь Лимендское речное училище, где многие северодвинские капитаны, штурманы, механики получили образование. Здесь же поселок речников.

Когда-то был на этом месте пустынный Михейков остров. В 1915 году его соединили дамбой с берегом, перегородив речку Лименду, получился удобный затон. При затоне был оборудован отстойный пункт для ремонта судов, который впоследствии послужил базой для создания Лимендского завода. В годы гражданской войны на Севере здесь вооружалась и ремонтировалась флотилия красных судов. В память об этом событии на здании старых лимендских мастерских укреплена мемориальная доска.

На Лимендском заводе строят грузовые суда — толкачи, плотоводы мощностью от трехсот до пятисот лошадиных сил, а также баржи. Всегда интересно наблюдать, как рождается судно, пусть самый обыкновенный буксировщик, наблюдать процесс сборки каркаса судна из готовых секций, видеть, как голый каркас одевается белоснежной опалубкой. Тут же оборудован слип — рельсы с берега уходят в воду. Готовые суда по рельсам на тележках спускают на воду или поднимают различные суда, начиная от катерка до большого пассажирского теплохода, для ремонта. Нет, неправдой будет сказать, что в Котласе нечего увидеть!

Но это пока только жизнь города, связанная с рекой и портом. А сам город?

Положение транзитного и перевалочного пункта наложило на его облик свой отпечаток. Прежний Котлас строился спешно, бессистемно. Линия Печорской железной дороги разделила город на две части: приречную с обоими вокзалами и собственно городскую. Деление это сохранилось, хотя сам город переменился неузнаваемо.

Он изменился не только тем, что вместо прежних улиц деревянных домов выстроились проспекты новых каменных домов и вместо прежних дощатых мостовых и грунтовых дорог пролегли асфальтовые магистрали. Сам город стал уютнее. Незаметно было в городе зелени, а теперь прежние худосочные посадки превратились в густые аллеи. Да и небольшим его теперь не назовешь — пятьдесят шесть тысяч населения, и город растет, благоустраивается. По новому путепроводу переезжаешь железнодорожные пути и попадаешь в городской центр, где находятся административные здания и самое внушительное из них — Управление Печорской железной дороги. Гостиница, кинотеатры, магазины — здесь есть все, что должно быть в современном городе.

У него деловой, промышленный облик. В городе семнадцать промышленных предприятий — деревообрабатывающий комбинат, лесозавод, завод силикатного кирпича и другие, различные СМУ и СУ, возводящие промышленные объекты и жилые дома. Железнодорожные предприятия находятся в поселке городского подчинения Вычегодском, в пятнадцати километрах от Котласа, где два депо вагонов и два тепловозных депо.

И речной порт, и железнодорожные предприятия традиционно важные в жизни города и по сей день, но не это принесло Котласу всесоюзную известность. Котлас в нашей стране, да и за рубежом славится своим целлюлозно-бумажным комбинатом, «гигантом на Вычегде», как его называют.

Котласский ЦБК имени 50-летия ВЛКСМ… Я помню, как ехали его первые строители на пароходе «Шеговары». Пустынен тогда был вычегодский берег у пристани Коряжма. Стояли на устье речки Коряжемки обветшалые здания монастыря, основанного в XVI веке, а возле небольшой поселок. Сохранилось в народной памяти предание, что здесь, начав путь от Соли Вычегодской, вотчины именитых людей Строгановых, останавливался Ермак со своим отрядом, направляясь в Сибирь.

Иное сказание можно создать в наше время на коряжемском берегу — сказание о бумаге. Бумага — это удивительное изобретение человеческого гения. Самый, казалось бы, непрочный материал и одновременно дающий долговечность человеческой мысли. Самый нами пренебрегаемый («подумаешь, бумажка!») и самый незаменимый. Нашу повседневность (книги, журналы, газеты, письма, тетради, упаковка и так далее) нельзя представить без бумаги. Шутливо философствуя, можно назвать наш век не атомным, а бумажным: такого развития бумажного производства не знали прошлые века, как и всестороннего спроса на бумажную продукцию, обгоняющего предложение. Множество побочных, важных проблем стоит за «сагой о бумаге»: и вырубка лесов, и засорение рек, и очистка вод. Обо всем этом много говорят и пишут. Побывав на Севере, нельзя не увидеть, как добывают лес, транспортируют и перерабатывают. Но нельзя не увидеть и одно из самых удивительных превращений древесины — бумажное производство.

Первое, что видишь, подплывая к коряжемскому берегу, — огромное количество леса. Прибывший в плотах лес накопляется в запани. Мостовые краны поднимают пучки леса с воды, грузят на платформы, платформы подвозят бревна к гигантским кабель-кранам с пролетом в семьсот метров, которые укладывают их в штабеля. Горы бревен в полмиллиона кубометров высятся на вычегодском берегу — запас для бесперебойной работы. Всего за год комбинат потребляет до пяти миллионов кубометров древесины. В расчете на огромные запасы леса в бассейне Вычегды и построен здесь крупнейший в Европе целлюлозно-бумажный комбинат.

Впечатляет уже один вид лесобиржи, но еще больше сам комбинат. Он огромен, его только на машине и объехать. Поражает все: пульт управления с телевизионными экранами — мозг комбината, ТЭЦ с тремя огромными трубами — сердце комбината, полукилометровой длины корпуса цехов, мощь машин, бодрящий рабочий ритм многолюдного современного производства. Все ново, грандиозно, полно движения.

Производство на ЦБК идет по двум потокам: сульфитному и сульфатному. В сульфитном потоке используется еловая древесина, из которой вырабатывается высококачественная вискозная целлюлоза двух сортов, в сульфатном потоке — сосновая древесина, из нее получают полуцеллюлозу, картон, мешочную бумагу.

Бревно начинает путь от лесного цеха. По каналу идет оно к щепяному цеху, где проходит стадии окоривания, разрезки и измельчения. Сначала бревна выползают из окорочных барабанов, затем скрываются в жерле резальных машин, потом разрезанными на куски ползут по транспортерам, пока не свалятся в адский зев крошильных машин. А под полом — там действительно ад кромешный, там гремит, стрекочет, сотрясает — грохот такой, что невозможно разговаривать, — чудовищной силы механизмы ломают, режут, крошат то, что к ним попало, и наружу по лентам транспортера выходит ровная стандартная щепа. Эта щепа и есть исходное сырье для варки, потому что целлюлозу и бумагу варят.

Щепа транспортерами подается в котлы, куда заливается кислота. Сваренная масса идет в промывочно-очистной цех, подается на фильтр, снова в бассейн, так проходит десять фильтров, затем поступает в отбельный цех, а оттуда в сушильный. В варочном и очистном цехах ничего не увидишь — процесс происходит скрытно, за его ходом по приборам наблюдают всего несколько человек. Варщик бумаги не сталевар, вокруг него не взлетают снопы искр, в лицо не пышет жаром, он руководствуется показаниями приборов, но сведущие люди утверждают, что процесс целлюлозно-бумажного производства сложнее металлургического.

Вот где и горячо, и шумно, и весело — это в сушильном. Впечатляют просторы цеха, машины величиной с дом. Здесь тоже все гудит, грохочет, крутятся валы машин, что-то льется и шипит, исходит сухой горячий пар, как в хорошей бане, и, чтобы охладиться, надо встать на вентиляционную решетку. Здесь наглядно видно, как масса подается на сетку, проходит через машину, выходит с каландров готовой продукцией, накручивается в рулоны целлюлоза, картон, бумага — принцип везде один. Потому так и интересно в сушильном, что видишь здесь конкретный результат общих усилий, начатых где-то на лесной делянке.

Но этим на фабрике дело еще не завершается. Рулоны бумаги будут разрезаны на рулоны меньшей ширины, а рулоны целлюлозы и картона будут разрезаны на листы и сложены в пачки. Бумага для мешков пойдет в другой цех, где машины-автоматы будут выбрасывать один за другим готовые прошитые мешки — свыше миллиона в сутки. Целлюлоза будет отправлена на фабрики искусственных тканей и на экспорт. Бумага для глубокой печати пойдет в крупнейшие издательства, в частности в издательство «Правда». Всего же по стране потребителей продукции комбината насчитывается около трех тысяч, а экспортирует свою продукцию комбинат в двадцать шесть стран мира. Это итог его работы.

Для производства целлюлозы и бумаги, знает это каждый, требуется огромное количество воды — на один килограмм двести литров. В день комбинат потребляет столько же воды, сколько город с миллионным населением. Поэтому целлюлозно-бумажные комбинаты строятся вблизи больших рек или водоемов. Понятно также, что отходы производства нельзя неочищенными сливать в реки. Существует система фильтров и отстойников. На Котласском ЦБК гордятся своими очистными сооружениями. На огромной территории расположены прямоугольной и круглой формы бетонные озера: сюда поступает из цехов отработанная вода с примесями кислот и щелочей. Здесь вода проходит процесс аэрации — насыщения кислородом воздуха, затем добавлением солей нейтрализуются кислоты и щелочи, далее вода идет на биологическую очистку в аэротэнки — резервуары с илом, где бактерии поглощают органические соединения. Отсюда вода поступает во вторичные отстойники и уже после этого идет по самотечному каналу в Вычегду, где насосом закачивается в глубину реки на рассеивание. Эта вода считается практически чистой. Каждый день очистные сооружения комбината удаляют сто пятьдесят тонн загрязнений.

Но и это не все из того, что происходит на комбинате. В процессе целлюлозно-бумажного производства утилизуются отходы, из которых вырабатываются этиловый спирт, кормовые дрожжи и другие виды продукции. Есть лесохимический завод, выпускающий канифоль и кислоты. Есть завод древесноволокнистых плит. На коре с мазутом работают топки второй очереди ТЭЦ.

Едва ли не самый легкий предмет — бумажный лист, но попробуйте поднять кипу. Так и бумажное производство — только со стороны может показаться легким, а на деле относится не к легкой, а к тяжелой промышленности.

Котласский ЦБК имени 50-летия ВЛКСМ ордена Трудового Красного Знамени еще молод. Правда, строительство его задумано было еще до войны, но началось только с 1953 года. В 1961 году комбинат вступил в строй, в 1965 году была введена в строй вторая очередь, сейчас строится третья. С вводом на полную мощность Котласский ЦБК будет давать половину всей выпускаемой в стране бумаги для глубокой печати.

Вот что произошло невдалеке от того невзрачного городка, который мы с другом увидели двадцать пять лет назад…

Но и это еще не все даже в беглом рассказе о комбинате. В двух километрах от него расположена Коряжма, поселок бумажников. Монастырские здания и кедровые рощи по-прежнему расположены на окраине поселка, а сам поселок (по административному делению он поселок городского типа) вернее назвать городом. У него облик нового города, построенного по современным стандартам. Типовые дома, широкие проспекты, площади, клубы, кинотеатры, магазины, профилакторий. В поселке проживает тридцать пять тысяч жителей. Ему еще предстоит расти и строиться. У него много забот. Комбинат расширяется, приходят новые рабочие, а жилищное строительство отстает. Котлас, чье имя в названии комбината и в чьем подчинении находится поселок, вроде бы недалеко — тридцать восемь километров по железной дороге от станции Низовка и рекой примерно столько же, а шоссе пока нет. До сих пор нелегко на Севере решить проблему бездорожья.

Нет, не все просто складывается на Севере, и не смогу нарисовать я идиллических картин. Да и вряд ли похвалят за это сами северяне. Это мы с другом, наивные путешественники, четверть века назад искали таких картин. Искали их, судя по литературе прошлого, а уже Котлас показал нам, что Север не таков, что иной его облик. Тогда мы многого не понимали и не замечали, простим себе по молодости, теперь нельзя не заметить того, что перед глазами, — его великой работы.

Красноборск

Реки Сухона и Северная Двина составляют единый водный путь. Путь этот известен был людям с незапамятных времен, и до начала нашего века был он главной дорогой на Север. Почему же не имеет он единого названия, а делится на две реки? Потому что так это и есть, у каждой из рек свой облик и свой характер. Сухона течет из земель вологодских. Сухона — значит сухая река, мелководная. Пройдя пятьсот шестьдесят километров, сходится она с Югом у горы Гледень, и начинается не похожая на обе Северная Двина. Но это еще не та могучая река, воспетая в песнях, прозванная народом «кормилицей Севера», не хватает ей шири и полноводья, потому и зовется она на семидесятипятикилометровом протяжении Малой. Ей навстречу из земель коми, пройдя тысячу сто километров, устремляется Вычегда, Эжва, по-коми означает «желтая вода». И не бурно сталкиваются обе реки, и не впадает одна в другую, а плавно сливаются, обе повернув в одном направлении, и, ни одна другой сестре не уступив первенства, дают начало Большой Северной Двине, которой более шестисот километров идти вдоль людных берегов «к Архангельскому городу, к корабельной пристани».

По имени реки называется эта земля Двинской, или Подвиньем, она и открывается перед нами. Открывается за мелями, за песками, за островами, за лугами, открывается селениями на высоких берегах, лесными далями, просторными плёсами. И просторно, неторопливо и споро течет время в пути по реке.

По-разному начинали прежде путь на Двину: одни от Великого Устюга, другие от Соли Вычегодской — в то время, когда город Котлас не стоял, — и, проплыв пятьдесят верст Большой Северной Двиной, оказывались у первого двинского города Красноборска.

Городов встарь по Двине было больше, чем теперь. Сейчас Котлас и Архангельск, а прежде были Красноборск, Емецк, недолгое время просуществовавшая крепость Орлецы, Холмогоры, древняя столица Севера. Иные понятия у нас теперь о городах, ни один из названных прежних двинских городов не подходит теперь под это понятие. Так и Красноборск ныне по административному делению село, хотя и центр большого района. Но все-таки ведь был городом, и имя у него городское. Будем же называть его в уважение к историческим сединам если не городом, то хоть городком.

Красноборск… Городок на красном бору. Красивое название. Он и стоит красиво, и залюбуешься им, подплывая на теплоходе, когда по левому возвышенному берегу откроется зеленая слитная масса, в которой живописно пестрят крыши домиков. Поднимаешься от пристани на береговой откос, и тебя встречает аллея старых дедовских берез. Березы на Севере не столь величественно-стройные, как в среднерусской полосе, они несколько приземистее, корявее, но, как везде, прекрасны эти веселые, звонколистые деревья.

Уже первые впечатления душевно располагают путника к симпатичному городку. Приятно пройти его набережной, особенно в вечерний час, окидывая взглядом широкий речной простор и ряд одноэтажных деревянных домиков, уютно пристроившихся друг к другу, наблюдая спокойную жизнь их обитателей, а потом присесть где-нибудь на скамеечке и смотреть в речную даль в розовом блеске долго не гаснущей северной зари… Есть своя тихая светлая поэзия в таких вот небольших далеких городках!

А самого красного бора нет в Красноборске. Стоял здесь бор в те давние времена, когда возникло на этом месте первое поселение, но когда это было?

Многие небольшие ныне городки и села имеют в прошлом глубокую историческую память. Велик на Севере был некогда Устюг, знатен был Сольвычегодск. Только памятники старины напоминают теперь о их былом величии. В Красноборске же и памятников старины не сохранилось, и никакими, кажется, значительными событиями не ознаменовано его бытие… Вот, к примеру, что говорится о нем в старом дореволюционном справочнике:

«Заштатный г. Красноборск, Сольвычегодск. уезда.

Красноборск находится на Сев. Двине, в 611 в. от Вологды. Жителей в нем 840 душ обоего пола; когда он возник, в точности неизвестно, лишь в 1680 г., как видно из летописей, по указу Федора Алексеевича был передан Соловецкому монастырю. В 1780 г. преобразован в город Велико-Устюжской обл., а в 1803 г. обращен в посад Сольвычегодск. уезда. В настоящее время он служит торговым центром. В нем бывает 5 ярмарок — Алексеевская с оборотом до 150 тыс. руб. Является административным пунктом. Здесь живут: земский врач, становой пристав и земский начальник. Красноборск — родина художника Борисова».

Действительно, как будто бы ничего особенно примечательного.

Никакими значительными событиями не ознаменована история старинного заштатного городка Красноборска на Двине, но это если измерять масштабами страны. Без истории, без своих былей и легенд не стоит ни один город, ни одно село. Есть они и в Красноборске, и есть люди, которые помнят родное прошлое, — местные краеведы, энтузиасты своего дела. Это не профессиональные историки, конечно, а служащие, учителя, но знают они свой край превосходно и, главное, любят его.

Их стараниями устроен в Красноборске краеведческий музей на общественных началах.

Музей создан как пришкольный, и во многом с помощью учащихся. С чердаков домов несли почерневшие иконы и старопечатные книги, из бабушкиных сундуков — сарафаны и кокошники, из чуланов и горенок — туеса и прялки, с поветей (сараев) — расписные конские дуги. И музей получился интересный. Все в нем с любовью расставлено, каждой вещи, каждому документу найдено свое место. И проходит перед нами вся история городка от дальних времен до наших дней…

Мы узнаем, что некогда принадлежали здешние места Суздальскому княжеству. Красноборск был его порубежьем, граничившим с новгородскими владениями. В дальнейшем власть над северными землями переходит к Московскому княжеству, объединившему всю Русь. Слободка на красном бору никогда не пустовала, копилась и множилась, жила своей деятельной жизнью, пока не стала городом. Как всякий город, имел Красноборск свой герб: две красные сосны на серебряном поле. Герб этот мы видим на старых деловых бумагах.

По документам и предметам быта восстанавливаем мы жизнь городка. Это был один из торговых центров крестьянского Севера, куда на местные ярмарки съезжались с Пинеги и Ваги, из зырянского (коми) края. Привозили продукты сельского хозяйства и охотничьего промысла, изделия кустарей, нехитрую домашнюю утварь.

В прошлом Красноборск славился местными кустарными промыслами, в особенности изготовлением цветных кушаков. Стоили такие кушаки довольно дорого, и подпоясывались ими только по большим праздникам. С Цывозера везли нехитрые скобяные изделия — косы, серпы, ножи, выплавленные из местного железа. Из Пермогорья — ладные расписные сундучки и расписные прялки. Любитель народного искусства дорого бы дал, чтобы побывать на старой красноборской ярмарке!

Теперь все эти предметы — изделия из дерева и бересты — прялки, туеса, короба, сундучки и прочее — мы видим в залах местного музея. Все это детали, штрихи забытого старого быта, но детали яркие, колоритные, в них выражен бодрый, жизнерадостный художественный вкус северянина.

Ну а сами северяне? И о них, о знаменитых земляках хранит село-городок свою память. Таков каменотес Самсон Суханов. Когда мы видим величественные здания Ленинграда, мы произносим имена: Воронихин, Захаров, Монферран, Тома де Томон… Но мы подчас забываем, что осуществляли замыслы зодчих — Казанский собор, Адмиралтейство, Исаакиевский собор, Биржу — рабочие-строители, каменотесы, обладавшие пониманием прекрасного, настоящие мастера своего дела. Строгие линии колонн, каменные завитки аканфовых листьев капителей — все, чем мы любуемся при виде знаменитых зданий, вытесано с великим искусством, и создано это каменотесной артелью Самсона Суханова. Образ этого талантливого человека воссоздан в книге архангельского писателя К. Коничева «Повесть о Воронихине», представленной в музейном стенде.

Рассказывается в экспозиции музея и о славном матросе, полном георгиевском кавалере, герое миноносца «Стерегущий» Федоре Юрьеве. При гибели миноносца в неравном бою во время русско-японской войны уцелело четыре человека, и среди них красноборец. Памятник героям «Стерегущего» стоит в Ленинграде.

Не забыты и современники. Среди них один из тех людей, кто был участником борьбы за установление Советской власти на Севере, — старый журналист Виктор Евгеньевич Страхов. В витрине выставлены его книги — о лесной реке Пинеге, о родной Северной Двине. В книге «Двинские дали» автор колоритно и образно рассказывает о предреволюционном бытии заштатного городка, о становлении нового, о перспективах развития Подвинья.

Трогательна та заботливость, с которой устроители музея берегут память своих предков, вплоть до похвальных листов и грамот. Быть может, в профессиональном музее такой экспонат не выставят, но здесь музей свой, домашний, музей села, где все друг друга знают, где семейные роды живут на одном и том же месте по сто и больше лет. Потому, как в простой семье гордятся успехами своих детей и вывешивают на видном месте их наградные листы, так по-семейному выглядит и краеведческий музей Красноборска. И это хорошо, когда люди чувствуют себя одной семьей, ощущают семейную привязанность к родному месту.

Особенное внимание уделено событиям Великой Отечественной войны. Не записано в летописи Красноборска военных баталий, всегда был здесь мирный край, но, как и везде, шли и отсюда люди на защиту страны. В витринах лежат заржавелая каска, оружие, ордена и медали участников войны, и золотыми буквами на алом стяге написаны имена красноборцев, отдавших жизнь за свободу и независимость нашей Родины: «Никто не забыт, и ничто не забыто».

Я так подробно остановился на местном музейчике и потому, что он заслуживает доброго слова, и потому, что он конкретно, зримо иллюстрирует историю городка. Но я еще не сказал о самом знаменитом уроженце Красноборска — о художнике Борисове. Ему в музее отведен почти целый зал. Здесь картина художника с видом Соловецкого монастыря, репродукции его работ, книги, им написанные, оригинальная мебель из его дома, созданная по чертежам самого художника…

Но о Борисове, художнике Севера, лучше говорить не в музейном зале, а там, где он жил, — среди северной природы.

Путь к даче Борисова — вверх по реке, по обрывистому берегу Двины мимо подгородных деревень. Берег крут и высок, к воде не спустишься, но жить здесь людям, наверху, весело и просторно. Внизу река, во всю ширь река, уходит, теряется в песках, снова блестит, плывут по ней суда — весь день она в движении. На откосе поставлены скамеечки — понимают люди красоту своих мест.

Дальше понижается берег, а из-под берега бьют родники. Бегут по деревянным желобам потоки железистой целебной воды, студеной, аж зубы ломит. Еще дальше по берегу — хозяйственные строения совхоза, а за ними бывшая борисовская дача.

Сейчас здесь детский легочный санаторий «Евда» (по названию впадающей невдалеке речки). Выстроены новые каменные корпуса, в которых дети живут и учатся круглый год. Санаторий в здешних местах устроен недаром — окрестности Красноборска славятся сухим, здоровым климатом, и места здесь привольные.

Дача Борисова вырисовывается своей башенкой с острым шпилем среди обступивших ее вековых деревьев. Стоит она на вершине берегового холма, с которого открываются далекие виды. Река здесь несколько отступила от холма, завернула, и перед домом расстилается неширокая луговая полоса, за ней река, идущая здесь в низких берегах и мелях, за рекой вдали луга, заречные деревни, леса. Такой пейзаж видел художник из широкого, во всю стену, окна мастерской, выходящего, как положено, на северную сторону. Ныне разросшиеся ели и березы парка совсем скрыли дом и вид на заречные дали.

Дача-мастерская была построена Борисовым по собственному проекту в десятых годах нашего столетия, когда он стал прославленным художником, а жизненный путь художника начался в простой крестьянской избе.

Александр Алексеевич Борисов родился в 1866 году в окрестностях Красноборска, в деревне Глубокий Ручей. Как любознательный крестьянский паренек ощутил в себе тягу к живописи? Никто не учил его в детстве рисовать, да и карандашей и красок не было в его доме. Но однажды мальчик увидел в Красноборске, как артель богомазов расписывала местную церковь. Живопись провинциальных богомазов вряд ли можно было назвать искусством, но на ребенка она произвела захватывающее впечатление. Отныне мир красок завладел его воображением.

Но случилась беда — ребенка придавило бревном, и у него отнялись ноги. В отчаянии мать художника дала обет соловецким святым Зосиме и Савватию: в случае выздоровления сына послать его потрудиться на Соловецкую обитель. Мальчик выздоровел, и, когда подрос, был отвезен на Соловки «трудником».

Слава Соловецкого монастыря была велика не только на Севере, но и по всей России. Десятки тысяч паломников стекались к его стенам со всех концов страны. Монастырь был богат, имел прекрасно налаженное хозяйство, которое содержалось трудами добровольных «трудников», работавших не за плату, а «по обету». Таких «трудников»-крестьян бывало каждый год до тысячи человек.

Год проработал крестьянский сын Борисов на рыболовецких тонях. Соловки многое дали будущему художнику. Он увидел древнюю архитектуру, прекрасную природу острова и само Белое море. Познакомился подросток и с монастырской иконописной мастерской, и с библиотекой. Отбыв установленный год трудничества, Борисов приехал домой, но вскоре, выправив паспорт, вернулся на Соловки, чтобы поступить в иконописную мастерскую. Для него, крестьянского парня без образования, это была единственная возможность получить хоть какие-то навыки в живописи.

Наверное, так и остался бы Борисов соловецким иконописцем, если бы не счастливый случай. Высокопоставленные лица, осматривавшие Соловецкий монастырь, обратили внимание на талантливого юношу. Борисов получил возможность продолжать художественное образование в столице.

С упорством рвущегося к знаниям человека из народа он подготавливается к поступлению в Петербургскую академию художеств и поступает в нее. Он занимается сначала под руководством И. И. Шишкина, а затем А. И. Куинджи. Именно Архип Иванович Куинджи, замечательный пейзажист и не менее замечательный педагог, воспитал в Борисове художника. Оригинальное творчество Борисова развивалось в русле куинджевской реалистической школы.

Срок обучения Борисова в Академии художеств подходил к концу. По правилам каждый выпускник академии должен был представить конкурсную картину. Где было искать сюжет для картины молодому северянину? «Крайний Север, с его мрачной, но мощной и таинственной природой, с его вечными льдами и долгой полярной ночью всегда привлекал меня к себе, — вспоминал позже Борисов. — Северянин по душе и рождению, я всю жизнь с ранней юности только и мечтал о том, чтобы отправиться туда, вверх за пределы Архангельской губернии». И он едет на Север — сначала на Мурман, а затем на Новую Землю.

Подлинные художественные находки ждали молодого художника на Новой Земле.

Борисов попал на Новую Землю в годы, когда этот искони русский северный остров открывался заново, и, конечно, не только как удивительный объект художественного изображения. Новая Земля была известна русским людям издревле. Пустозеры (жители городка Пустозерска на Печоре) и мезенцы называли этот суровый остров ласково «Маткой». Щедрые дары давала «Матка» отважным промышленникам, но и губила их немало. Еще в XVIII веке кемский помор Савва Лошкин обошел вокруг всей Новой Земли — великий подвиг, который смог повторить только в 1910 году В. А. Русанов. Навек связаны с Новой Землей имена Пахтусова, Розмыслова и других исследователей. Но к концу XIX века остров пребывал в забвении, царская администрация мало интересовалась им. Под давлением общественного мнения было решено заселить прежде необитаемый остров колонистами из ненцев и русских. Были организованы становища, построены дома и склады, налажено постоянное судоходство — два рейса в навигацию.

В эти годы и прибыл Борисов на остров.

Речь у нас идет о Новой Земле, о скалистом острове, где и летом в ложбинах лежит снег и не тают полярные ледники, а находимся мы с вами, читатель, на Северной Двине у Красноборска, летом в меженную пору, когда и на Севере стоит такая же жара, как и в среднерусской полосе, река обмелела и обнажила пески, люди купаются и загорают, и не ощутимо никакой суровости северной природы. Да и как говорить о суровости, когда в окрестностях Красноборска в садах встречаются яблони! Конечно, будет впереди и дождливая осень, и долгая зима — и осень скучнее и непригляднее на Севере, и зима длиннее — на то он и Север. Но все-таки Север — еще не Арктика…

Голые бурые скалистые пространства, разноображенные бликами снега и жалкими полосками травянистой растительности. Отвесные скалы «птичьих базаров». Гигантские голубые льдины. На сотни километров пустынный берег. Выброшенная волнами разбитая лодка. Кресты на скалистом берегу. Удивительный свет полунощного незаходящего солнца. Несколько домиков на заливе под горами — становище, где живет горстка людей на этой безлюдной и безмолвной земле. Спокойные, приветливые лица ненцев. И снова тундра, и скалы, и льды… Такой предстает нам Новая Земля с картин и этюдов А. Борисова.

Борисов был первым художником, ступившим на Новую Землю. Название острова стало для него символическим — он открыл для себя «новую землю» и жадно, с неослабевающим юным жаром живописал ее.

Изобразил художник и новоземельцев, в частности своего друга и проводника Константина Вылко. Вылко был одним из ненцев, переселившихся на остров с материка на постоянное жительство. У него было несколько сыновей. Младший из них — Тыко (Илья — ненцам при крещении давали русские имена) с особенным вниманием присматривался к работе художника. Ненецкий паренек стал позже замечательным художником. И не только художником. Это он, Тыко Вылко, был проводником Владимира Русанова в его новоземельских экспедициях. После революции он стал первым председателем поселкового Совета, «Президентом Новой Земли», как ласково назвал его М. И. Калинин.

Безусловно, поездка Борисова на Новую Землю имела важное жизненное значение не только для него одного, имела она и большое общественное значение. Этюды и картины Борисова, представленные на академической выставке, написанные свежо и непосредственно, привлекали внимание публики. Зрителей покоряла новизна тематики, достоверность изображенного. И. Е. Репин назвал Борисова «русским Нансеном». Известный собиратель П. М. Третьяков сразу же купил большую часть этюдов и картин Борисова для своей галереи.