Примкнуть штыки!

«Московская битва была проиграна 7 октября».

Корреспондент английской газеты «Санди Таймс» Александр Верт, находившийся в те дни в Москве, впоследствии написал:

«Немцы намеревались блокировать окружённые в районе Вязьмы советские войска главным образом силами пехоты, чтобы тем самым высвободить свои танковые и моторизованные дивизии для молниеносного наступления на Москву. Но остатки 19-й, 20-й, 24-й, 32-й армий и группа генерала Болдина более чем на неделю сковали главные силы немецкой 4-й армии и 4-й танковой группы. Это сопротивление дало возможность Советскому Верховному главнокомандованию перебросить больше вышедших из окружения войск на Можайский рубеж и подтянуть из тыла резервы».

Из «Военного дневника» бывшего начальника штаба сухопутных сил Германии генерал-полковника Франца Гальдера. Запись 7 октября 1941 г.: «Сегодня танковая группа Гёпнера соединилась с танковой группой Гота в районе Вязьмы. Это крупный успех, достигнутый в ходе пятидневных боёв. Теперь необходимо как можно скорее высвободить танковую группу Гёпнера для нанесения удара по юго-восточному участку Московского оборонительного фронта, быстро перебросить к Вязьме пехотные соединения 4-й армии».

Из монографии М.Ю. Мягкова «Вермахт у ворот Москвы»: «Итог “сражения на уничтожение” под Вязьмой и Брянском был тяжелейшим для советских войск. Согласно предварительный оценкам ОКХ от 14 октября 1941 г. в плену оказались свыше 500 000 советских войск, было захвачено 3 тыс. орудий, 800 танков и другая техника. Чуть позже, к 18 октября, 2-я полевая армия доносила о пленении 55 105 человек и захвате трофейного имущества: 477 орудий, 21 танка, 1 066 автомашин и другой техники. В сводке германского верховного командования вскоре появились сообщения о взятии в плен 663 тыс. красноармейцев и командиров, уничтожении и захвате 1 242 танков и 5 412 орудий. По недавно опубликованным данным, за первые две-три недели боёв под Москвой Красная Армия лишилась до одного миллиона человек, из которых (по немецким источникам) около 688 тыс. человек были пленены.

Следует, однако, сказать, что действия окружённых под Вязьмой и Брянском советских частей сыграли важную роль в спасении столицы. Для ликвидации двух огромных котлов ГА “Центр” пришлось привлечь до 61 % своих дивизий (48 из 78) и затратить на это от 7 до 14 суток».

Из воспоминаний бывшего командира 81-й дальнебомбардировочной дивизии, которая в те дни находилась в непосредственном подчинении Ставки, А.Е. Голованова, впоследствии командующего авиацией дальнего действия (с февраля 1942 г.), командующего 18-й воздушной армией (с декабря 1944 г.), Главного маршала авиации. Кремль, 7 октября. «Я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно. Сталин молчал. Напоминать о себе я счёл бестактным. Мелькнула мысль, что что-то случилось, но что? Таким Сталина мне не приходилось видеть. Тишина давила.

– У нас большая беда, большое горе, – услышал я наконец тихий, но чёткий голос Сталина. – Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:

– Что будем делать? Что будем делать?

Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?

Вошёл Поскрёбышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников – Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа только что пережитых чувств. Начались доклады».

Глава пятая

Окруженцы

– Рот-та! Слушай мою команду!..

И взводные лейтенанты тут же продублировали команду старшего лейтенанта Мамчича звонкими, мальчишескими голосами.

– …о-о-од! Приготовиться к бою! – срываясь на фальцет, выкрикнул лейтенант Ботвинский.

На стыке с левофланговым взводом десантников бахнул одиночный винтовочный выстрел, но его не поддержали. Видимо, часовой с перепугу пальнул в темноту для острастки. И этот выстрел не помог ослабить ту незримую пружину напряжения, которая мгновенно придавила курсантские окопы. Немного погодя послышались приглушённые голоса. Надо было хоть как-то разжать пружину.

– Называется, поспали, твою мать…

– После смерти выспимся.

– Да пошёл ты!..

Севернее шоссе в лесу, примерно в полукилометре, загрохотало, лопнуло несколько гранат, дружно отозвались мосинские винтовки, и в небо ярким пуком вскинулись осветительные ракеты. За ними взлетели другие, и, казалось, они зависли там яркой, ослепительной гроздью, озаряя окрестность своим мерцающим светом. Немецкий пулемёт отстучал длинную-предлинную очередь, видимо, израсходовав в один раз остаток ленты, и трассеры выплеснулись из глубины ночи и ушли в чёрное поле беспросветного, бездонного пространства. Взревели моторы. Ухнуло несколько раз. Взошло и качнулась зарево.

– Немец долбает. Танковые пушки. У них звук особый. Полевые орудия мягче бьют. – Помкомвзвода Гаврилов перевёл дыхание, снова вслушался в качающееся, вздрагивающее под чёрным небом зарево. – А это уже наши винтовки. Во, слышите? – И вдруг встрепенулся: – Откуда там наши винтовки? Боевое охранение ушло с пулемётами и автоматами.

Резкие удары мосинских винтовок выделялись среди беспорядочной пальбы, и какое-то время казалось, что именно они там, в лесу, завладели боем, своим напором перекрывая все другие звуки.

– Р-ра-а-а! – вдруг раскатисто пронеслось там.

Но частые звонкие удары танковых пушек потопили этот внезапный крик.

– Братцы! Так это ж наши там!

– Товарищ лейтенант, подсоблять надо!

– Ударим германам в спину – и дело сделано!

– Да погодите вы! – крикнул Ботвинский. – Нет приказа. Без приказа своих позиций не покидать!

– Всем всё понятно? – тут же рявкнул помкомвзвода Гаврилов. – Приготовить гранаты! Не видите, что ли? Наши прорываются!

Последние слова Гаврилов произнёс с таким воодушевлением и восторгом, что курсанты готовы были тут же покинуть свои окопы и ринуться в ночь на помощь прорывающимся.

Ещё в училище порою трудно было понять, кто командовал вторым взводом – лейтенант Ботвинский или старший сержант Гаврилов. Интеллигентный и застенчивый взводный больше был похож на молодого школьного учителя, ещё не освоившегося со своей должностью и миссией. Здесь, на передовой, у помкомвзвода получалось лучше. Грубоватые его команды, сдобренные такими же грубыми армейскими шутками-прибаутками, не вызывали ни отторжения, ни обиды, наоборот, в них курсанты чувствовали уверенность, опыт и основательность бывальца. В бою их всех объединял именно грубый мат и рык старшего сержанта Гаврилова. Взвод сразу же почувствовал: с таким не пропадёшь. Вот и сейчас командиры отделений напряжённо оглядывались на окоп Гаврилова, ожидая, что именно оттуда прозвучит команда.

Лейтенант Ботвинский с пистолетом в руке перебегал от ячейки к ячейке, что-то говорил, указывал на зарево, но, похоже, никто не понимал, что там происходит и что надо делать. Взвод напрягся и приготовился выполнить любую команду. Но Ботвинский не мог отдать её единолично, без приказания ротного.

– Что там видно, Воронцов? – Лейтенант навалился на сырой, скользкий бруствер рядом с Воронцовым.

Лёгким морозцем подсушило землю, опавшую и не опавшую листву, и свежий песок на бруствере покрылся корочкой, которая легко ломалась под руками, обжигала ладони резким сырым холодом. Этот неожиданный пронизывающий холод вдруг напомнил им о том, насколько они беззащитны здесь, на войне, и что любой слепой осколок или шальная, предназначенная совсем другому, пуля может сразить именно его.

– Ничего пока не видно, товарищ лейтенант, – справляясь с собою, с той своей частью, которая буквально тащила его за полы шинели юркнуть на дно окопа и затаиться там, переждать, отозвался Воронцов. – Похоже, действительно наши выходят. Винтовки-то, товарищ лейтенант, наши, точно.

– Похоже.

– Бежит Красная Армия.

– А вот на эту тему помолчи, – резко оборвал его лейтенант и вдруг насторожился: – Ты что имеешь в виду?

– Да ничего.

– Ты, сержант, смотри, среди курсантов такие сопли не размазывай. Все эти разговорчики… За такое, знаешь, в особом отделе по головке не погладят. Так что имей в виду. И курсантов одёргивай, если услышишь что-нибудь подобное.

Похоже, лейтенант, и сам боролся со страхом, и это у него получалось лучше, чем у других. Нужно было просто немного быть похожим на старшего сержанта Гаврилова.

– Всё понял, товарищ лейтенант, – ответил Воронцов.

– А вот это уже хорошо, хоть и отвечаешь не по уставу.

«Хоть бы ушёл куда. Вот пристал…» Лейтенант выговорился, ещё раз назидательно посмотрел на Воронцова и навалился грудью на бруствер. Он молчал. Молчал и Воронцов. Но разговор, который только что состоялся между ними, оставил в душе Воронцова неприятный осадок.

Стрельба в лесу то немного утихала, то возобновлялась с новой и, казалось, гораздо большей силой и ожесточением. Раздался мощный взрыв, и ярко, с вибрирующим треском и скрежетом, полыхнуло густое пламя. Оно сперва ударило вверх, а потом разом опало и расплылось вширь, оплавило кроны деревьев и кромку поля поодаль, озарило лица курсантов, замерших в на брустверах своих окопов в напряжённом ожидании.

– Похоже, танк горит. Так танки взрываются. Боекомплект сдетонировал.

– Чей?

– Чей… Откуда там могут быть наши танки?

– Чем же они его угондобили?

– Да, дела… Наши-то боги войны не стреляют. Молчат.

– Как же наши стрелять будут? Это ж надо на открытую позицию выкатывать. На прямую наводку.

– А слыхали, братцы, артиллеристы-то наши буссоль в Подольске забыли?

– А что это такое?

– Да хреновина такая. Прибор для определения дальности. Чтобы по цели не мазать.

– А как же они стреляли?

– Вот мудаки!

– Как же они так лопухнулись?

– Как… Забыли углём в требе записать…

Курсанты засмеялись.

– Ничего, они и без буссоли лупанули их хорошо.

По поводу буссоли курсанты говорили правду. Ещё утром, когда дивизион начал готовиться к первому бою, вдруг обнаружилось, что нет буссоли. Без буссоли стрелять с закрытых позиций невозможно. Пришлось выкатывать орудия на прямую наводку, что и привело к такому ошеломляющему успеху.

– Там настоящий бой идёт, братцы!

– Что ж мы тут сидим, товарищ лейтенант?

– Прекратить разговоры! Всем оставаться на местах! Это может быть провокацией!

В зареве, в гуще пальбы, снова послышалось отчаянное: «Ур-ра-а-а!» И снова впереймы этому многоустому крику застучали длинными очередями немецкие пулемёты.

– Пулемёты установили.

– По всему периметру лупят. От наших окопов отсекают.

– Теперь вряд ли выпустят.

Сзади послышались торопливые шаги и в траншею обвалился Алёхин. Отряхнул полы шинели, пристроил на бруствере рядом с винтовкой Воронцова свою СВТ и сказал:

– Старшина отпустил. Иди, говорит, Алёхин, воюй.

Ещё после первого боя Алёхина отправили в тыл, в Воронки, сопровождать раненых. Там был организован общий для курсантов и десантников пункт сбора раненых. И вот Алёхин вернулся. Значит, раненых уже отправили в Подольск.

Воронцов вздохнул с облегчением. Отделение снова было полным.

С Алёхиным они вместе, в один и тот же день прибыли в Подольское пехотное училище. И сразу же, с самого первого дня, у них завязалась крепкая дружба.

– А чей танк горит, Сань? – спросил Алёхин, блестя воспалёнными глазами и стараясь разглядеть в маслянисто-слюдяной темени хоть что-нибудь.

– Кто его знает… Лейтенант говорит: может быть, провокация.

И тут в траншее заговорили наперебой:

– Да наши это!

– Прорываются! Неужели не понятно?

– Наши. Слышите? Кричат! Немец так разве будет кричать?

– Наши, конечно. Они и германа гробанули.

– Прекратить разговоры, я сказал! Вести наблюдение! Без приказа не стрелять!

Так, на брустверах, они продежурили час или, может, полтора. Боевое охранение, выставленное впереди и окопавшееся с двумя ручными пулемётами за лощиной над дорогой на бугре, тоже молчало, будто его там и не было. Но вскоре из-за речки приполз курсант в одной гимнастёрке и доложил, что бой идёт не дальше чем в полукилометре на поле и в пойме, что, по всей видимости, выходит какая-то наша часть и немцы пытаются её перехватить, бросили в дело танки, бронетранспортёры и миномёты, но стреляют вслепую. Лейтенант Ботвинский выслушал связного и, не задавая вопросов, тут же отправил на доклад к командиру роты. Связной вскоре вернулся. Постоял в траншее, поправил каску, потуже подтянул ремешок под подбородком и как-то отстранённо, будто не о своей участи, сказал:

– Ну, я пошёл. – Перемахнул через бруствер и, припадая к земле, побежал в пойму, в чёрную её бездонную прорву, время от времени рассекаемую вспышками недальнего боя и угловатыми тенями деревьев.

По цепи передали приказ старшего лейтенанта Мамчича: позиций ни в коем случае не оставлять, себя не обнаруживать, вести наблюдение и обо всёх изменениях обстановки немедленно докладывать командирам отделений.

Помкомвзвода Гаврилов понюхал воздух и сказал своему соседу, курсанту Денисенко:

– Возьми-ка, выпей. У меня тут малёхо осталось от вчерашнего. – И протянул в темноту стеклянную трофейную фляжку с остатками шнапса.

Денисенко бережно отвинтил крышку, отпил небольшой глоток и спросил:

– Что, товарищ старший сержант, сейчас начнётся?

– Начнётся, начнётся. Не дрейфь. Да что-то не начинается…

– Это да. Лучше бы уж сразу…

– Учти, Денисенко, в бою всегда всё складывается не в твою пользу, но ты это должен учитывать. Заранее! Ну, чего трясёшься?

– Да я ничего… А чего трясёт, я и сам не знаю.

– Давай дуй до конца. Чтобы не трясло. Сейчас опять за трофеем пойдём. Что-то командиры долго думают-гадают, чья свинья к нам в огород залезла… Эх, побьют ребят на выходе! Жалко.

– Крепкий. – Денисенко закашлялся.