Примкнуть штыки!

В тылу снова захлопали, завыли миномёты, и всё потонуло в клёкоте мин и гуле разрывов.

– Похоже, там, на дороге, прихватили наших, – сказал курсант, лежавший с винтовкой справа от пулемёта.

Макуха протёр пулемёта, сунул тряпицу в карман и спросил:

– Что будем делать, если они нас отрежут? А, товарищ старший сержант?

– Тихо! Кто-то идёт. – Гаврилов вскинул автомат и вскоре опустил его.

Через заросли малинника и жимолости продирался сержант Воронцов. В руках у него был немецкий автомат, а на боку болталась гранатная сумка. Раньше этой сумки Гаврилов у него не видал.

– Гаврилов? Ты? – закричал он ещё издали. – Приказ на отход! Уходим! Кто тут ещё, кроме вас?

– Кто-то стрелял левее, вон там. Видимо, пехотные.

– Всем уходить!

– Что, Воронцов, драпаем назад?

– Приказано отходить. Мы – в группе прикрытия.

– Сплошная везуха, – усмехнулся Гаврилов.

– Я думал, тебя убило, – вдруг признался Воронцов, глядя в лицо помкомвзвода. – Там, на поле.

– Я думал, нам всем там амбец.

– Ладно, давай поживей. Артиллеристы уже ждут. – И Воронцов махнул автоматом в сторону шоссе.

Они быстро сняли со станка «максим», взвалили на плечи его тяжёлые части и покинули окопы. Как только курсанты исчезли за деревьями, к брошенным окопам прилетела маленькая птичка с сизыми крылышками, уселась на ветку орешины и долго разглядывала свежевырытый окоп, россыпь гильз и ровно насыпанный одинокий холмик под сосной.

Параллельно группе Гаврилова отходило боевое охранение из стрелковой роты 108-го запасного полка и группа из полуроты старшины Нелюбина. Они тащили миномёты. Все три группы, слившись в одну, прошли с километр и наткнулись на артиллеристов. Капитан Базыленко сам командовал арьергардным расчётом. Им были приданы две полуторки. Когда соединились, артиллеристы сразу оживились: у них появилось боевое охранение.

Немедля погрузили в машины пулемёты трубы и плиты миномётов. Поставили на передок 76-миллиметровое орудие. Подождали ещё немного, прислушиваясь к звукам недальнего боя, и поехали.

Над деревьями пронеслась стая немецких пикировщиков. Недалеко, примерно в полукилометре, самолёты сделали разворот, разделились на пары, начали пикировать и разгружаться. Там загремело, заухало. Бомбили дорогу. Или колонну.

Курсанты собрали «максим», подкатили к заднему борту, чтобы в любой момент его можно было снять и повести огонь.

Проехали ещё немного, и машина начала притормаживать. Курсанты выглянули из-под тента и увидели следы только что прошедшей бомбёжки. Три горящих ЗИСа и около сорока трупов немецких солдат. Видимо, лётчики приняли своих за отступающих от Угры курсантов.

– По своим долбанули. Ну и ну.

– У них тоже бардак. Вот тебе и немецкая точность.

– Война…

– А грузовики-то наши. Новенькие.

– Новенькие, старенькие… Горят вон все одинаково.

– Где-то ж прихватили наше имущество…

– Они сейчас полстраны прихватили.

– Вот на чужбинке и попались, халявщики…

Курсанты спрыгнули на дорогу, столкнули в кювет оторванный взрывом и согнутый в дугу задний мост ЗИСа. Полуторки поехали дальше. Из леса полоснула очередь. Пули щёлкнули по бортам. Кто-то из курсантов вскрикнул. И тут же из кузовов ответили несколькими длинными очередями и винтовочным огнём.

Выскочили на пригорок. Дальше начинался крутой спуск в лощину, к мосту. Капитан Базыленко, ехавший в первой машине приказал остановиться. Вышел из кабины, огляделся: место для позиции превосходное. Быстро сняли с передка орудие, развернули, зарядили шрапнелью, стали ждать.

Пулемёты тем временем установили по обеим сторонам дороги. Две группы стрелков держали фланги, чтобы немцы не зашли расчёту в тыл. Машины отогнали восточнее и замаскировали.

Капитан Базыленко в длинной шинели, туго перетянутой портупеей, спокойный и уверенный, как перед учебными стрельбами на полигоне, стоял на середине шоссе и, глядя на то, как деловито, без лишней суеты и шума, устраиваются на новой позиции его артиллеристы, отдавал короткие команды. Время от времени он поворачивался на запад, подносил к глазам бинокль и смотрел в глубину дорожного коридора, обрамлённого аллеями старых берёз и дубов, которые здесь росли, как говорили жители окрестных деревень, с екатерининских времён. Листва с деревьев ещё не облетела, и серая стрела дороги была хорошо видна на фоне этого неуместно-нарядного осеннего золота и багреца. Особенно выделялись дубы. Огромные, раскидистые, будто вылепленные из свежей яркой глины, которая ещё не успела как следует высохнуть. И это их торжество среди других деревьев было настолько явным, что капитан Базыленко несколько раз невольно задерживал на них свой взгляд. Жизнь его всегда проходила мимо красот природы. Так сложилось. Старый солдат, он с годами научился главное отделять от второстепенного. Главным для него всегда была служба. А родные пейзажи он рассматривал по большей части не иначе как в панораму артиллерийского прицела. Но теперь, на этой осенней дороге, Родина так близко обступила его, что он увидел и те черты, которые прежде не замечал.

– Товарищ капитан, вы ушли бы с дороги, – сказал ему заряжающий. – У них снайпера работают. Никитина вон так и сняли.

«Заряжающий прав, – подумал Базыленко. – Если его убьют, расчёт может дрогнуть и не выполнить той задачи, которая на нас возложена. А если его ранят, то сразу, в один миг, из командира, который знает, как точно послать в цель снаряд, он превратится в обузу для расчёта и всей группы боевого охранения, которым и без того будет туго». И всё же он немного помедлил, ещё раз вскинул бинокль и окинул взглядом мгновенно приблизившиеся к нему дубы и старые берёзы, наклонившиеся всей тяжестью своих ветвей и лет к дороге, а затем повернулся и размашисто зашагал к орудию.

Минуту или две ещё длилась тишина и смутное напряжение неопределённости, в которой всегда для бойца находилось место надежде, что авось пронесёт. И кто-нибудь из курсантов ещё мог заметить и торжество придорожных дубов, и блеск паутины на траве, и трепет багряного листа на чёрной ветке, с которой он, последний и будто забытый, вот-вот расстанется, и всё то, что только что разволновало суровое сердце капитана и о чём он теперь хотел поскорее забыть.

– Идут!

– Тихо, ребята! Не высовываться! Не демаскировать!

Вот и всё. Вот и померкло золото осени в глазах солдат. Осталась только просека дороги, где вот-вот покажется противник. Осталось ожидание команды «Огонь!»

– Пехота прёт.

– Где-то до роты.

– Пускай поближе подойдут.

Немцы появились в березняке внизу. Должно быть, они всё же заметили орудие курсантов, потому что тут же спрыгнули с грузовиков и рассыпались в цепь. Послышались команды. И в это время орудие сделало первый выстрел. Затем второй, третий… шрапнель рвалась над головами атакующих. В цепи там и тут появлялись прогалы. Видно было, как немцы утаскивали в тыл раненых. Вскоре цепь потеряла строй, смешалась и залегла.

– Танки!

– Бронебойный! Буссоль… Огонь! – отдавал скупые и точные команды капитан Базыленко.

Он как вкопанный, нагнувшись вперёд, стоял возле орудийного щита и жадно вглядывался в дорожный коридор, заполненный там, в глубине, толовым и пороховым дымом, огнём горящих машин, криками атакующих немцев и рёвом танковых моторов.

Заработал «максим». Иван Макуха стрелял короткими прицельными очередями. Экономил патроны. За дорогой размеренно стучал «дегтярь» пехотинцев.

– Огонь! – выкрикивал зло и скупо комбат Базыленко.

Удар. Орудие содрогалось, немного пятилось назад. Наводчику приходилось снова ловить цель. Удар.

– Есть попадание!

– Горит, товарищ капитан!

– Шрапнелью – заряжай! Огонь!

Они сделали ещё десять выстрелов. Подлетела, ошалело размахивая пробитым брезентом, полуторка, подцепила орудие и так же ошалело рванула по расклёванной снарядами и минами дороге обратно. Курсанты запрыгивали в кузов уже на ходу. Через минуту их позиция, кювет, где валялись стреляные гильзы, березняк, в котором трепетал последний осенний лист, потонули в разрывах.

Отъехали с километр. На мосту остановились. Двое курсантов сняли с кузова деревянный ящик – противотанковую мину.

– Могильный, слушай меня внимательно, – сказал комбат одному из курсантов. – Рванёте мост, когда мы отъедем метров на сто. И сразу – за нами. Мы остановимся чуть позже, вон там, за пригорком.

– Всё понял, товарищ капитан. Сделаем как надо.

– Ну, с Богом.

Машины выехали на пригорок. И тут же внизу раздался мощный взрыв. Эхо укатилось в глубину леса и гулко ударилось там оземь. Внизу, где только что был мост, вверх полетели куски брёвен, камни, земля.

– Снять орудие с передка! Разворачивай! Живо, ребята! Живо! Машины замаскировать! Найдите бревно и подоприте сошники, чтобы орудие не двигалось назад во время огня.

Базыленко снова вышел на пустынную, усыпанную палой листвой дорогу. Стройный, туго перетянутый ремнями, неуязвимый, он вскинул к глазам бинокль и томительно долго, как показалось курсантам расчёта, смотрел на запад. Там ещё догорали разбитые пикировщиками ЗИСы. Дым застилал просеку, расползался по лесу, ухудшал видимость. Из этой пелены вот-вот должны были появиться немцы. Курсанты, стоя на коленях и сидя на корточках за орудийным щитом, напряжённо смотрели то в глубину просеки, то на комбата, на его резко очерченный профиль с крупным носом и плотно сомкнутым ртом, то друг на друга.

– Скорее бы…

– Что-то не слыхать.

– Теперь пойдут с разведкой. Вот что хреново.

Комбат Базыленко снова поднёс к глазам бинокль, и некоторое время видны были только его бугристые от напряжения бледные скулы и подбородок, перехваченный узким ремешком каски. Ветер колыхал полы его шинели, гнал по дорожному покрытию сухие разноцветные листья, и странно было видеть эту обыденно шуршащую осеннюю листву под ногами одиноко стоящего на пустынной дороге человека. Потому что человек этот был воин. И все здесь были воины, за двое суток почти непрерывных боёв с одинаковым хладнокровием научившиеся и убивать, и умирать. Вот и теперь он стоял и караулил врага. Жадно поджидал его, чтобы поразить сразу же, как только тот появится. Его новая позиция была открытой, не защищённой ни окопом, ни бруствером. Но он имел главное преимущество, которым и готовился воспользоваться снова: дерзко, точно и неожиданно ударить первым, нанести своим коротким ударом как можно больший урон и уйти, пока неприятель не пришёл в себя и не открыл ответный прицельный огонь.

Воронцов и Гаврилов залегли метрах в ста правее орудия. Приготовили автоматы. Рядом Иван Макуха и его второй номер торопливо отрывали окоп.

В тылу тяжело, с раскатом, ухнуло.

А впереди появились танки. Они шли колонной. Взрёвывали моторами, обходили воронки. Видимо, опасались мин. Затаившегося орудия пока не заметили. Да и не было ещё такого, чтобы отступающие устраивали им засаду на каждом километре. Обычно всё происходило так: концентрированным ударом после массированного налёта авиации они прорывали противотанковую оборону русских, расположенную, как правило, линейно, и дальше продвигались свободно, даже не ожидая подхода пехоты, покуда хватало в баках горючего.

Здесь, за Юхновом, они не обнаружили линейной обороны. Три капитана и два старших лейтенанта РККА организовали подвижную оборону, располагая орудийные расчёты вдоль дороги уступами, при этом тщательно маскируя их и обеспечивая пути отхода.

Комбат Базыленко стоял у орудийного щита. Первый выстрел должен определить характер боя. В скоротечном бою пристрелочных быть не должно. Каждый выстрел – в цель. Иначе целью станешь сам. В голове колонны двигалсяT-IVс приземистой башней и коротким стволом.

– Так, ребята, надо его развернуть. Осколочным – заряжай! – отдал он неожиданную команду.

Снаряд заменили.

– По первому основному… Угломер двадцать-десять… Огонь!

Выстрел! Орудие подпрыгнуло. Передний танк повернул вправо, резко развернулся и так же резко остановился, перегородив шоссе. С брони посыпались солдаты. Базыленко наблюдал за результатом выстрела в бинокль: взрывом фугасного снаряда сорвало гусеницу. Теперь осталось добить его точным выстрелом в бок. Стоит как манекен, промахнуться просто невозможно. Но башня его начала вдруг вращаться, разворачивая в их строну короткий хобот орудия.

– Бронебойный! Живо!

Дымящаяся гильза выскользнула из казённика, и курсант натренированным точным движением дослал туда новый снаряд. Замок мягко захлопнулся. Замковый отскочил в сторону. Выстрел! И:

– Есть!

– Товарищ капитан, мы его уделали!

– Горит, герман проклятый!

Горел уже второй танк. Третий, освободившись от десанта, перебрался через придорожный кювет и на большой скорости шёл прямо на артиллерийскую позицию. Базыленко на этот раз сам стал к панораме. Выстрел! И танк загорелся. Тем временем Т-IVобнаружил признаки жизни. Несмотря на то, что из откинутого люка его вытягивало бурый дым, который с каждым мгновением становился всё гуще, он начал разворачивать башню и наводить орудие.

– Сейчас накроет! – закричал замковый, с ужасом выглядывая из-за орудийного щита.

– Бронебойный! – ровным голосом командовал комбат. – Огонь!

Болванка ушла в глубину дорожной просеки, в смрадный дым, в железный лязг и вопли войны, в хрупкое золото осени. Молнией вспыхнул и тут же погас её стремительный, мгновенный след. И T-IV, одной гусеницей провалившийся в кювет, а другую размотавший по обочине шоссе, вздрогнул и сразу осел, будто попавший на рогатину зверь. Он так и не успел сделать доворот башни и выстрелить. Танк сразу окутало дымом, и в люк выбросилось высокое ветвистое пламя.

Заработали пулемёты. Немцы, атаковавшие густой беспорядочной цепью, оставшись без поддержки танков, залегли. Но вскоре залёгшие начали волнами перекатываться вперёд. Над головами курсантов засвистели пули.

– Осколочный! Огонь!

Чёрные кусты взрывов начали вспарывать землю в окрестном березняке, откуда по-прежнему пыталась атаковать пехота. В какое-то мгновение цепи были прижаты к земле артиллерийским и пулемётным огнём. Но вскоре снова появились на дороге и в березняке, теперь уже так близко, что курсанты хорошо видели их лица, распахнутые шинели и прыгающие в руках автоматы.

– Уходим! – крикнул комбат. – Орудие – на передок! Машину! Полковников! Сомов! Живо!

Макуха сделал ещё одну очередь, полоснул по серо-зелёным фигурам, мелькающим в дыму и копоти. Немецкая цепь перекатывалась, обступала. Вот она вырвалась из полосы разрывов артиллерийских снарядов и начала стремительно приближаться.

– Воронцов! А ну-ка, помоги! – крикнул Макуха и вскочил на ноги.

Они подхватили пулемёт и поволокли его к дороге, к машинам, уже подошедшим к позициям артиллеристов. Пули щёлкали по берёзам, срубали куски коры, рыскали вокруг, искали живое. Воронцов старался пониже пригнуть голову и не оглядываться назад. Быстрее! Быстрее! Немцы, наблюдая их поспешный бег и поняв, что оборона перед ними слабая и немногочисленная, стали обходить с флангов. В лесу слышались их крики. Другие осмелели и выскакивали на шоссе, стреляли с колена из винтовок и автоматов. И Воронцов, втянув голову в плечи, изо всех сил тащил тяжёлый пулемёт. Ему казалось, что пуля, если сегодня она попадёт в него, то непременно в голову. Автомат с пустым рожком больно колотил по спине. Пули стали посвистывать гуще и ближе. И вот одна из них прошила полу шинели, а другая задела предплечье. Воронцов придерживал пулемёт за горячий кожух и едва не выронил его, когда руку вдруг обожгло. Ну вот, ранен… Ранен по-настоящему. Пулей. В бою. И почему-то не в голову. «Слава богу, что не в голову», – подумал он и посмотрел на маленькое отверстие в рукаве. Как будто за гвоздь зацепился… По руке потекло тёплое, закапало на кожух. Кровь показалась Воронцову необычно чёрной и густой. Такой он у себя никогда не видел и потому смотрел на неё, как на чужую.

– Воронцов, ты же ранен!

– Попало…

Он поднял глаза, свет в них уже мутился, деформировался, становился липким, навязчивым… Попытался отмахнуться, но увидел небритое спасительное лицо Гаврилова, оскал его распахнутого рта, что-то говорившего ему. «Гаврилов… Я ранен, Гаврилов! Что мне делать? Хорошо, что рядом Гаврилов…»

– Кость задело? – наконец услышал Воронцов голос помкомвзвода.

– Кажись, нет. Немеет…

– Беги вперёд! К машинам! Уходи!

Гаврилов перехватил «максим», побежал рядом.

«Дегтярь» ещё стрелял короткими очередями. Часто, вразнобой, бухали винтовки. Стрелки упорно удерживали свою позицию, прикрывая отходящих курсантов. Но через мгновение и их стрельба стала редеть. Воронцов оглянулся. Пехотинцы бежали к дороге гурьбой – тащили раненого. Среди бежавших, как ему показалось, он узнал знакомого бойца. Где он мог его видеть? Да, точно, там, в лощине, когда особисты хотели расстрелять окруженцев…

– По машинам! Быстро!

– Раненых! Раненых грузите!

– Помогите сержанту!