Примкнуть штыки!

Атаковать Юхнов. Да знает ли маршал, что сейчас происходит в Юхнове? Сколько там войск и какие? Атаковать Юхнов…

– Танки… Что ж, дадим и танки. – Будённый снова посмотрел на десантника.

Капитан явно нравился маршалу, хотя чувствовалось, что он – себе на уме. И ему хотелось подольше побыть с ним, поговорить. Его потрёпанный, воинственный вид бывалого рубаки внушал уверенность в том, что всё не так уж и плохо, что не только на Извери на Варшавском шоссе, но и на сотнях таких же рек и речек держат занятые позиции, отчаянно дерутся такие же вот капитаны и старшие лейтенанты. А разведка сгущает краски. Одно сообщение противоречит другому. И то, что дороги забиты выходящими из окружения… Пусть лучше выходят, чем… У страха глаза велики. Бегущей роте всегда кажется, что фронт рухнул. Вот – капитан! Он – держится! За одного битого двух небитых… Врылся в землю на своей Извери и не думает отступать. А помочь ему надо. Только вот чем?.. Туда бы ему свежий стрелковый полк, да усилить его артиллерией и танками. Полк… С артиллерией… Где всё это взять? А капитан хоть и рубака, но тоже явно сгущает. Реальную обстановку он знает, конечно же, лучше, чем вся фронтовая разведка. И чувствует противника на расстоянии. Как зверь. Наверху ждут отчёта. А что докладывать? Что немцы захватили Юхнов и продвигаются по шоссе на Медынь? Но ведь это признать, что немецкие колонны маршируют в тылу Резервного фронта. Его, Маршала Советского Союза, фронта! А значит, что и этого фронта попросту уже не существует. Буденный поморщился. Да, рано или поздно придётся признать, что фронт рухнул. И масштабы катастрофы, возможно, могут оказаться куда более огромными, чем летние события под Минском. За минскую историю Павлова расстреляли вместе со всем штабом… И там тоже Мехлис кружил вороном… А у меня в активе одна курсантская рота с капитаном-десантником во главе. Вот и докладывай в Ставку о трофейном танке… Нужен хороший «язык», желательно офицер.

Вошёл порученец и напомнил маршалу, что его ждут неотложные дела в Малоярославце. При слове «Малоярославец» у маршала холод пробежал внутри. «Да, да, Малоярославец, – вздохнул он, – последний рубеж. Доты не достроены. Окопы не отрыты. Но и в том, что уже готово, размещать некого. Этот капитан со своими молодцами стоит целого полка. И все они останутся здесь…»

– А без танков, товарищ маршал, атаковать трудно и бессмысленно. Потеряем последних людей и ничего не достигнем. – Старчак был неумолим; он чувствовал сомнение командующего фронтом и понимал, что слово «танки» сейчас не должно сходить с его уст.

– Дадим и танки. Только не эти. – Маршал посмотрел в окно, потом на капитана, и, заметив его разочарование, уточнил: – Этими не я, а Ставка распоряжается. Завтра, на рассвете, придут к вам танки. Бригада майора Клыпина вам поможет. Подержитесь, капитан. Ещё двое суток, дорогой мой Иван Георгиевич, надо продержать их здесь! Скоро вас сменим. Всех отличившихся отметим боевыми наградами Родины, орденами и медалями. Всем курсантам – лейтенантские звания! Досрочно! Достойны! Обещаю вам.

– Бойцы и курсанты воюют, не думая о наградах, – сказал Старчак.

– Думают, капитан, думают и о наградах. Это я вам скажу как старый солдат. И вот что: сегодня же ночью постарайтесь взять языка и срочно доставьте его под охраной в Подольск. Да, в Подольск. Прямо в училище. Я буду ждать вестей от вас там. Действуйте, капитан.

Назад, на Изверь, Старчака доставили на том же мотоцикле.

Теперь уже не спалось. Неожиданный вызов к маршалу, к самому Семёну Михайловичу Буденному, кумиру его юности, нелёгкий разговор с ним, ощущение пустоты в душе после этого разговора, неопределённость обещаний командира такого высокого ранга, который, как выяснилось, тоже немногое может в создавшихся обстоятельствах. «Для чего он меня вызывал, – думал Старчак. – Для того чтобы мы ему притащили в качестве ценного “языка” немецкого штабного офицера? Но неужели этого не может сделать вся фронтовая разведка, подчинённая ему?» К тому же пленных немцев они уже отправляли в тыл, и именно сюда, в Медынь. Да, конечно, обстановка меняется с каждым днём и с каждым часом, и в этом стремительном изменчивом потоке всё время надо менять тактику поведения, чтобы не захлебнуться и не потонуть. Вот и понадобился маршалу, у которого уже нет больше резервов, а значит, и реальной возможности повлиять на изменчивый поток обстоятельств, свежий «язык». У маршала нет резервов. Не то что дивизии или полка, но и нескольких танков. Нет даже роты, взвода в резерве. Не таким он представлял себе командующего фронтом. Не такой представлял себе и встречу с ним. В штабном уютном вагончике он увидел не маршала, а осунувшегося, усталого человека, озабоченного тем, что ему надо каким-то образом объяснить хозяину, что волк порезал почти всё стадо, и чтобы его рассказ выглядел не просто правдоподобным, а по существу являлся таковым… И только пышные чёрные усы напоминали о прославленном военачальнике, о его бесчисленных портретах, с которых он, маршал, герой Гражданской войны, смотрел иначе, поистине геройски. А теперь у него в резерве не было даже танковой роты, истребительно-противотанкового артполка, чтобы выполнить ту задачу, которую он поставил перед сводным отрядом, с трудом державшим оборону недалеко отсюда…

Шоссе было абсолютно пустынным. Лишь кое-где на обочине лежали остовы опрокинутых, сгоревших полуторок и ЗиСов, валялось какое-то грязное тряпьё, да ветер разносил бумаги. То ли немецкие листовки, которые их самолёты методично рассыпали вдоль шоссе, то ли какую-то канцелярию из разбитых грузовиков. Мотоциклист не всегда успевал объезжать ухабины и вывернутые взрывами булыжники, и коляску часто подбрасывало. Мотоциклист спешил выполнить своё задание, доставить поскорее этого неразговорчивого капитана к передовой и вернуться назад.

За Мятлевом увидели разбомблённый обоз. Разбитые телеги, раскиданные колёса, искорёженные оси, в кювете трупы лошадей, которые уже раздуло и от которых тянуло тяжёлым запахом. На высоком двухметровом пне будто гигантской косой скошенного дерева трепетал на ветру голубенький лоскуток – то ли женская косынка, то ли обрывок платья. Старчак увидел его ещё издали и теперь смотрел, смотрел, обернувшись и свесившись над бортом люльки, пока трепещущий голубенький лоскуток, одинокий и беззащитный посреди этой картины запечатлённого безумия, не исчез за чёрными зубьями обугленных пней и переломанных деревьев. Зачем они бомбили этот гражданский обоз? По расположению обломков повозок и трупам лошадей можно было понять, что колонна повернула в лес, спасаться, и самолёты накрыли её со второго захода. Воронок совсем мало. Бомбили экономно, на бреющем…

– В чём дело, капитан? – окликнул Старчака мотоциклист, оглядываясь по сторонам.

– Так, ничего. Всё в порядке.

– Что-нибудь подозрительное?

– Нет, ничего.

Мотоциклисту хотелось вернуться назад, в Медынь, без происшествий.

А Старчак думал о своём. Все эти дни сердце не отпускало: «Наташа… Что с нею? Жива ли? Успела ли выехать из Минска?»

Утром 21 июня начальник парашютно-десантной службы Западного фронта капитан Иван Георгиевич Старчак поднялся в воздух на десантном самолёте и прыгнул с парашютом. Самолёт шёл на большой скорости. Это был учебный прыжок с новым парашютом изменённой конструкции, партия которых только что поступила в их подразделение. Как и всякое другое снаряжение, решил испытать его сам. Тысяча первый прыжок. Все движения выверены и отработаны до автоматизма. Опыт исключает ошибку. Но в тот момент, когда купол уже раскрылся, наполнился струящимся навстречу воздушным потоком и нагрузка на парашют стала максимальной, одна пара круговых лямок неожиданно не выдержала и оборвалась. Он с трудом поймал раскачивающиеся в воздухе концы. Запасной парашют не раскрывался. Сближение с землёй происходило стремительно. Купол над головой косо болтался, казалось, в любое следующее мгновение его сомнёт воздушным потоком, и тогда… Земля приближалась. Он сгруппировался. Земля. Сильный удар. Острая боль в ноге. Попытался встать и не смог. Неужели перелом? Или просто вывих? Решил немного полежать. Нет, встать на ноги ему так и не удалось. Так накануне войны он попал в госпиталь. А утром немецкие самолёты уже бомбили аэродромы, расположенные вокруг Минска. На третий день в палату пришла жена Наташа. Все эти дни, как и другие офицерские жёны, она находилась среди оборонявших город, перевязывала раненых, набивала патронами пулемётные ленты, прятались от самолётных очередей за скатами обгоревших грузовиков, которыми были завалены обочины дорог. Разбитые и сгоревшие машины сталкивали с проезжей части сразу после очередного налёта, чтобы они не мешали движению.

– Прости, долго с тобою я побыть не могу, – сказала она и прильнула к нему всем своим худеньким гибким телом. – Поправляйся скорее, Ваня.

– Береги себя, Наташа, – ответил он.

– Со мною ничего не случится.

Почему она так сказала? Потому что всегда беспокоилась за него. Это у него каждый день – полёты, прыжки, риск. Она привыкла к тому, что в опасности всегда он. Но ведь теперь – война. И война всё изменила. Он мужчина, солдат, а солдату на войне всегда легче.

Жена вскоре ушла, оставив ему вещмешок, в котором было аккуратно сложено его обмундирование, запасной комплект белья, документы и пистолет ТТ с запасной обоймой.

В тот же вечер в палату принесли раненого лётчика. Майор служил в 122-м истребительном авиаполку.

– Плохо дело, капитан, – сказал лётчик. – Мои ребята делают по шесть-семь вылетов в день. Многих уже потеряли. Какие соколы были! «Мессеры» атакуют целыми стаями. Я сбил двоих! А третий в это время зашёл в хвост… Машина сгорела, а я, видишь, уже тоже не боец…

Больше они в тот вечер с майором не разговаривали. Настроение у обеих было подавленное. О чём они могли разговаривать?

На другой день началась эвакуация. Значит, поняли они, дела становились совсем плохи. Он ждал, что вот-вот за ним придёт Наташа. Тогда они вместе попытаются что-то предпринять. Она не пришла. Начал искать машину, чтобы вывезти раненого майора. Сам идти тот не мог. Персонал госпиталя сразу, как только началась паника, куда-то исчез. Ни транспорта, ни даже носилок.

Старчак ещё утром переоделся. В привычной полевой форме, туго затянутый ремнями, он сразу почувствовал себя уверенно. Даже боль в ноге немного затихла, ушла куда-то вовнутрь.

Старенькие потёртые носилки он всё же нашёл внизу, в кладовке. Но как одному нести на них майора?

– Оставь мне пистолет, капитан. И уходи. Пока можно уйти. У этой войны будут другие, жестокие, правила. И выживет тот, кто скорее и спокойнее их примет. Мне не повезло в самом начале.

Внизу, под окнами, суматошно кричали какие-то люди, что-то перетаскивали, спорили о каких-то мешках.

Майор попросил воды. Пил долго, протяжно, словно пытался понять что-то в каждом глотке. А потом, видимо поняв всё окончательно, сказал:

– Покури со мной, браток.

Машину он всё-таки нашёл. Привёл двоих санитаров. Майор лежал на кровати с его пистолетом в руке. На виске чернела небольшая ранка, обмётанная пороховой гарью…

У этой войны будут другие, жестокие правила… И выживет тот, кто скорее и спокойнее их примет…

Принял ли он, капитан Старчак, командир боевого участка, эти жестокие правила? Должно быть, принял, если всё ещё жив.

А Наташа в тот день в госпиталь так и не пришла.

На санитарной машине он добрался вначале до Борисова. Там кинулся разыскивать свою дивизию. Но авиационные тылы уже спешно перебросили куда-то на восток. В Орше тоже не нашёл своих. Не оказалось там и госпиталя или какой-либо медицинской части, при которой можно было надеяться найти Наташу. Грузовик, на котором он выехал из Орши, был буквально набит ранеными. Девушки-санитарки прямо в кузове перевязывали тех, кого не успели перевязать до отправки. Ехали день, ночь, ещё день… Блудили, несколько раз возвращались назад, потому что дороги оказывались перехваченными немецкими мотоциклистами и десантниками. Медикаменты и бинты вскоре закончились. Раненые умирали. Тогда машину останавливали, умершего снимали и оставляли на обочине. Некогда было им там, под Минском и Оршей, хоронить своих мёртвых. И те, кто был ещё жив, знали, что не сегодня-завтра, быть может, и его вот так же оставят на обочине на вороний пир.

И выживет тот, кто «скорее и спокойнее…»

Живых война и страх гнали на восток. Война и страх учили их своим жестоким правилам. Вот и теперь, здесь, на Угре и Извери, где догнала их война, они едва успевают вытаскивать своих раненых. После каждого боя, после каждой бомбёжки – по десять, пятнадцать, двадцать человек. Пограничники, добровольцы, курсанты. И многих хороших ребят он потерял за эти четыре месяца войны. Он обретал их на дорогах Белоруссии и Смоленщины, делил с ними последний сухарь, отбивался от внезапно высаженного в тылу десанта, радовался тому, что снова удалось вырваться из окружения, выполнить задание, и – терял, терял, терял… Теперь их лица проплывали в памяти, словно берёзы в лесу, вспыхивали вдруг живыми, улыбающимися, не верящими в смерть и в то, что их могут убить. Вот Костя из-под Красноярска, весёлый, находчивый сибирячёк с раскосыми глазами; его убило в машине, когда они вырвались из Минска. «Мессершмитт» дважды атаковал их грузовик, прихватил в поле – где там укроешься? – и обстреливал изо всех пулемётов, заходя в атаку снова и снова. Немецкий лётчик был неважный стрелок. В машину попало всего две или три пули. Одна – в Костю… Старший лейтенант Волков. Коля Волков. Пилот Р-5 и отличный, божией милостью парашютист, мастер спорта, участник всех довоенных авиадесантных маневров и учений, проводимых Белорусским военным округом. Не вернулся с задания. После Старчак разыскал могилу друга, узнал о подробностях гибели: Коля вылетел на задание, их самолёт был атакован «мессершмиттом», лётчик пытался дотянуть до ближайшего аэродрома, но не смог, рухнул на край взлётной полосы и загорелся. Вскоре после гибели Коли Волкова сгорел в самолёте старший лейтенант Степан Гаврилов. Не вернулся с задания Гриша Туляк. На восточном берегу Угры и здесь, на Извери, потери были настолько огромными, что теперь внутри у него всё онемело. И Наташу он вспоминал теперь всё реже и реже.

Выживет тот, кто скорее…

Но вот мелькнул голубенький лоскуток, и лицо Наташи вспыхнуло в нём с такой болью и печалью, что какое-то время он не мог думать ни о чём, кроме прошлого, совсем недавнего, где было столько счастья!

Два дня назад на берегу Угры он оставил заслон из тридцати пяти человек во главе с младшим лейтенантом Наумовым. К вечеру Наумов вернулся с восемнадцатью бойцами…

Гриша Забелин. Гриша погиб вчера. Гриша сгорел в танкетке. Танкетку действительно отбили у немцев на Угре у моста в первом бою. Тогда они устроили удачную засаду на шоссе. На засаду вышла небольшая колонна. Немцы двигались довольно беспечно. В прикрытии шла та самая танкетка. Колонну расстреляли из пулемётов, забросали гранатами. А танкетку тут же захватили. Гриша лихо управлял этой машиной. Выскакивал прямо на дорогу и косил из пулемёта мотоциклистов. Немцы начали настоящую охоту за ней. Ночью выкатили на прямую наводку 37-миллиметровое ПТО, затаились, не сделали ни одного выстрела по другим целям. И когда Гриша в очередной раз выскочил на шоссе, расстреляли несколькими точными выстрелами с короткой, пистолетной, дистанции. Из сгоревшей танкетки вытащили обугленный труп, положили на плащ-палатку и отнесли в Воронки.

В том же бою пулей в грудь ранило Сашу Старикова. Саша был лучшим снайпером в батальоне. Таких стрелков готовят годами. Ранение тяжёлое. Довезли ли его до Подольска? Или хотя бы до Медыни.

Наташа…

«А командующий мог бы пару “тридцатьчетвёрок” из своего охранения отдать», – в следующее мгновение подумал Старчак, преодолевая тяжёлую тоску нахлынувших дум и воспоминаний. Или не поверил, что их на Извери действительно с гулькин нос. Или, наоборот, решил зря танки не посылать… Хотя бы два средних танка. Ставка распоряжается… А от Извери до Ставки, как говорят водители грузовиков, которые привозят боеприпасы и увозят раненых, ни одного подразделения в обороне нет. Только бегущие. Старчак пытался сдвинуть с души тяжёлый камень неопределённости, которая угнетала его все эти дни, но не мог. Если бы не подошедшие курсанты, не удержал бы он со своими парашютистами, пограничниками и кольчугинскими комсомольцами траншею на Извери. И здесь, по этому участку дороги, уже шли бы немецкие колонны. К Москве. Походным маршем. Без помех. Посыльной офицер даже не удосужился осмотреть наш участок… Где они собираются их остановить? До Медыни ни одного окопа, ни одного бойца. Значит, Медынь сдадут без боя. Курсанты… Скорее всего, именно так: в последний момент бросят курсантов. Куда-нибудь в чисто поле, под танки. Вот и весь фронт…

Но маршал всё же обещал, что танки будут. Старчак и верил, и не верил в это. Что докладывать ребятам? Что сказать Мамчичу, Россикову, командирам рот?

– Танки подойдут перед рассветом. Перед самым наступлением, – сказал Старчак.

Он сказал именно так: «перед наступлением», – и посмотрел на Мамчича. Командир курсантского отряда молчал. Он даже не поднял головы. Как будто не расслышал. А между тем после их отчаянных контратак, спонтанных и неглубоких, силами двух тающих рот при поддержке артдивизиона и при полном отсутствии резерва завтрашняя операция уже вполне может называться наступлением. Тем более что проходить оно, их завтрашнее наступление, будет по важнейшей стратегической магистрали. Отходят, оставляя свои позиции, потрёпанные полки, отступают растерзанные дивизии, откатываются потерявшие фланги армии и армейские группы… А отряд капитана Старчака и старшего лейтенанта Мамчича, спешно пополненный несколькими сотнями штыков, готовится к наступлению.

Обещанные танки не подошли. И подойдут ли? Заставы, высланные на дороги в тылу, сообщали, что никакого движения и шума моторов они не наблюдают.

– Танковая бригада несколько дней назад разгрузилась с платформ где-то на ближайшей железнодорожной станции, – сказал командир роты 108-го запасного полка, пожилой старший лейтенант. – Дальше танки ушли своим ходом.

– Куда? – спросил Мамчич.

– Как сказали железнодорожники, куда-то за шоссе, на север, – пояснил пожилой старший лейтенант.

– Где-нибудь прячутся в лесах.

– Если до рассвета сюда подойти не успеют, «штуки» их накроют на марше. Вот и будет там тогда поддержка…

– Что ж они, дураки совсем…

– Танки будут, – снова повторил Старчак. – Так сказал командующий.

Вернулась разведка. Лейтенант-десантник вытер потную шею пилоткой, доложил Старчаку о прибытии и сказал, блестя глазами:

– Кажись, Иван Георгиевич, важного взяли. Так что приказ выполнен.

– Ну, давай посмотрим, кого вы привели.

Немца втащили в землянку, наскоро оборудованную десантниками под штаб сводного отряда и уже обжитую. Немец был чуть выше среднего роста, плотный, под стать разведчикам. Видимо, непросто было такого скрутить. Чисто выбрит. Окопом от него не пахло.

– Обер-лейтенант, – представил его лейтенант-десантник.

Обер-лейтенанта развязали, вытащили изо рта обрывок какой-то тряпки. Немец выругался, брезгливо взглянул на неопрятную тряпку, потрогал свой гладко выбритый подбородок и, вскинув голову, потребовал:

– Тринкен! Вассер!

– Переведи ему, – сказал Старчак курсанту-артиллеристу, которого привёл из дивизиона посыльный, – что мы ему не только попить, а и выпить нальём. Если чётко ответит на все вопросы.

Немец зло и затравленно оглядывал офицеров. Страха в его глазах не было. Но, когда переводчик довольно хорошо заговорил по-немецки, вежливо обратившись к нему, он усмехнулся, посмотрел на Старчака, на Мамчича, на командира стрелковой роты и кивнул согласно.

– Ну кто ж от такого подношения откажется! – засмеялись офицеры.

Немец жадно хлебнул из кружки, потом потянул несколько глотков по-настоящему и вдруг закашлялся.

– Столяров! – окликнул Старчак пограничника, который принёс кружку со спиртом. – Ты что, не развёл?

– Не стал, – ответил пограничник.

– Ну и правильно. Сейчас прокашляется и соловьём пойдёт.

Немец покачал головой:

– О, карош… Карош… русски шамгон. Мать твою…

– Ну, вот и по-русски заговорил, – подмигнул Мамчич Старчаку. – Что значит – доброе питьё и хорошая компания.

– Самогон… – проворчал Старчак. – Водка! Чистейшая, фриц! Московская! Пей, в Москве уже не придётся!

– О, я, я. Гут, Иван. Данке, – уже спокойнее заговорил немец и допил оставшееся в кружке.

– Да дайте же вы ему воды, – приказал Старчак.

Немец выпил воды и начал говорить. Курсант-переводчик торопливо поспевал за ним, иногда останавливал, подыскивая нужные слова.

Курсант-артиллерист, который тоже ходил в разведку с группой десантников, а теперь сидел напротив на гранатном ящике, сдвинул брови и вдруг выхватил из кармана шинели тяжёлый парабеллум.

– Ты что?! – перехватил его руку Старчак. – Отставить! Одурел, что ли? Нам его ещё в Подольск везти! А ну-ка, дай сюда свой трофей. – И ловко выкрутил из руки курсанта пистолет.

– Г-гад такой. Вы бы слышали, что он сказал…

– Что он сказал? Переведи.

– У, г-гад… – не унимался курсант.

Немец побледнел, выпрямился. На губах его дрожала усмешка.

– Ну, ну, успокойся. – Старчак встряхнул курсанта, похлопал по плечу. – Возьми себя в руки и спокойно переведи.

– Он сказал, что, если мы сейчас же сложим оружие, он готов вести нас на ту сторону Угры, в город, где гарантирует горячую пищу и хорошее отношение.

Все посмотрели на немца. Обер-лейтенант вскинул голову. Тонкие ноздри его трепетали, а глаза сияли решительным блеском. Всем своим видом он демонстрировал превосходство.

– Для господ офицеров, – продолжил немец через переводчика, – особый статус… особое положение… Кто не стрелял в германских солдат, тот будет допрошен, накормлен и под подписку отпущен домой, в семью, если семья проживает на оккупированной территории.

– Всё, довольно. А ну-ка, лейтенант, выводи его на свежий воздух. У кого есть фонарик? Ведите его к яме. Переводить не надо.

Кто-то из офицеров протянул Старчаку плоский сигнальный фонарик. Они выбрались из землянки, спустились по натоптанной стёжке к реке. Там, в ольхах, зияла глубокая воронка от авиабомбы. Именно в неё стащили всех убитых немцев, чтобы не запахли. Туда же подвели и обер-лейтенанта. Лейтенант-десантник подтолкнул его к краю воронки. Старчак включил фонарик и тут же выключил его. Тусклый зелёный луч скользнул по телам убитых, на мгновение выхватил из чёрного зева ямины окровавленные головы со слипшимися волосами, впалые животы, подошвы сапог со стёсанными подковками и металлическими ободками, разорванные шинели, бледные руки со скрюченными пальцами. Этого мгновения оказалось достаточным, чтобы настроение немецкого офицера сразу изменилось.

– Найн! – вскрикнул он. – Нихьт шиссен! Нихьт шиссен!

– Вот так-то… Все тут будете лежать! Вся твоя гренадерская рота! – И Старчак толкнул немца к яме. – Так что пойдём, обер-лейтенант, выпьем по маленькой. А будешь дурить, прикажу тебе на кол посадить. Ты, по всему видать, человек образованный. Может, даже из аристократов. Потомок Зигфрида Великого должен знать, как расправлялись с завоевателями восточные варвары. Переведи ему это, курсант. Всю мою лекцию от слова до слова. Переведи: посажу как вора, посягнувшего на чужое. Пусть подумает. Так и скажи: или в штаб фронта, или – на кол!

Курсант перевёл. Старчак опять включил сигнальный фонарик, направил его на лицо немца. Обер-лейтенант некоторое время молчал. Потом вскинул подбородок, обвёл взглядом своих неприятелей, что-то сказал коротко, щёлкнул каблуками и сделал едва заметный поклон.

– Он требует, чтобы господа русские офицеры, так он сказал, отнеслись к нему, офицеру германской армии, с подобающим уважением и… и тем благородством… на которое они способны…

– Ну-ну, требует он… – усмехнулся Старчак и выключил фонарик. – О благородстве вспомнил, об уважении. Видел я их благородство… на которое способны они. Под Минском. Танками давили обозы с нашими ранеными. Госпиталя, которые не успевали эвакуироваться, вырезали до последней санитарки. Это не переводи. Скажи, что его жизнь или смерть сейчас зависит от готовности отвечать на поставленные вопросы. Всё, ведите.