Помоги проекту - поделись книгой:
— Ах да! И как это я забыл! Священнику из Теологического отдела — совершенно вылетело из головы! Разрешите?
— О, я уже сделал это за вас..
— Вы? Как это — почему?-
— Пустяки. Остается еще кое-какая мелочь, гм?
— Не знаю, как быть. Рассказать вам?
— Я не настаиваю...
— Это было... скажите, майор, — все это было испытанием? Да? Меня решили испытать?
— Что вы понимаете под испытанием?
— Ну, откуда мне знать... что-то вроде предварительного исследования. Я понимаю, что пригодность, в некотором роде, э-э... новичка, может быть поставлена под сомнение, вот ему и подсовывают...
— Но, простите.. — Он был неприятно поражен, опечален. — Сомнения? Исследование? Подсовывание? Как вы можете предполагать что-либо подобное! Я имел в виду то, что вы... взяли там... намереваясь вручить мне... не так ли? Однако же вы забывчивы, — улыбнулся он, видя мою беспомощность. — Ну, там, в часовне. Оно у вас при себе — должно быть, в кармане, верно?
— А-а!
Я достал из кармана пузыревидный палец и подал майору.
— Благодарю, — сказал он. — Я приобщу это к документации по его делу. Это порядочно усугубит его вину.
— Там внутри что-то есть? — спросил я, глядя на обмякший мизинец, который он положил перед собой.
— Нет, откуда... — Он поднял розовую колбаску и показал ее на свет. Она просвечивала — пустая. — Просто приобщим к делу, как доказательство особой дерзости. Это ему даром не пройдет...
— Старику?
— Ну, ясно.
— Да ведь он мертв
— Ну и что? Действие было враждебное! Вы же видели! Из-под флага, того...
— Да ведь это был труп!
Он тихонько засмеялся.
— Дорогой коллега — я ведь могу вас так называть, правда? — хорошо бы мы выглядели, если бы смертью можно было от всего отвертеться. Но хватит о нем. Благодарю за сотрудничество. Вернемся к делу. Перед отправкой вас ожидает еще то да се—
— Что?
— Ничего неприятного, уверяю вас! Обычное введение в курс дела. Ну, пропедевтика. Вы ориентируетесь — хотя бы отчасти — в том объеме шифров, которыми должны овладеть?
— Нет, разумеется, нет.
— Вот видите. Имеются шифры опознавательные, дежурные и особые, это как раз для вас, — улыбнулся он. — Их каждый день меняют, это необходимо, но как же хлопотно! Вдобавок каждый отдел имеет свой собственный, внутренний, так что, если ты входишь и говоришь что-то, одно и то же слово или имя на разных этажах означает нечто иное.
— И имя тоже?
— А как все! А как вы думали! Ха-ха, ничего себе была бы история — явное имя, скажем, главнокомандующего! Вы не заметили, как специфически звучат имена сотрудников его штаба?
— Действительно...
— Ну, видите. — Он посерьезнел. — Поэтому зашифрованы звания, ранги, приветствия...
— Приветствия?
— А вот, к примеру, беседуете кем-нибудь по телефону, с кем-нибудь извне, и говоришь, скажем, «добрый вечер», — отсюда можно заключить, что у нас и ночью работают, что есть смены, а это уже важная информация... для кое-кого, — выделил он последнее слово. — Впрочем, любой разговор...
— То есть как это? А теперь, когда мы...
Он кашлянул с еле заметным замешательством.
— Неизбежно, дорогой мой!
— Простите, но я, ей-богу, не понимаю...
Он смотрел мне в глаза.
— О... и зачем вы это говорите? — отозвался он приглушенным голосом, в котором чувствовалось сожаление. — Понимаете, прекрасно понимаете. «Забыл»... «Не знаю, о чем речь»... «Испытание»... «Предварительное исследование»... Теперь вам понятно? О, вижу, вижу, что понятно. Ну, зачем делать такое отчаянное лицо? Зачем? Каждый шифрует, как может, — и вы тоже научитесь профессиональному подходу. Ведь все в порядке, так ведь?
— Да, раз вы говорите...
— Побольше уверенности в себе, мой дорогой! Служба есть служба, течение дел анонимное, есть свои сложности, неожиданности, но вы, сотрудник, на которого возложена столь трудная Миссия, не дадите сбить себя с толку всякими глупостями, тем более что они неизбежны. Теперь я направлю вас в Отдел шифров — там лучшие, чем я, специалисты объяснят вам все, что нужно, разумеется, без всякой муштры, просто в дружеской беседе... а инструкция тем временем будет ждать вас здесь.
— Я даже не заглянул в нее...
— А кто вам мешает?
Я развязал лежавшую на столе пачку. Мой взгляд блуждал по строчкам машинописи, пока наконец не выхватил наугад:
«Твой ум не принимал в себя ничего, а только отражал окружающее, словно облитый водой, отливающий влажным блеском комок ссохшейся глины»...
Я перескочил через несколько строчек.
«До сих пор ты совершенно не думал о том, что будешь делать дальше. Протянув руку к двери, ты в первый раз осознал, где ты, ощутил ожидающий тебя за тонкой перегородкой недвижный, белый лабиринт».
— Что это? — выдавил я из себя, поднимая глаза на майора. Страх плоским жаром разливался в груди. — Что это такое?
— Шифр, — равнодушно сказал он, ища чего-то в разложенных на столе бумагах. — Инструкция должна быть шифрованной.
— Но эго... это звучит, как... — Я не докончил.
— Шифр должен походить на все что угодно, за исключением шифра, — ответил он.
Перегнувшись через стол, он взял у меня из рук инструкцию. Мои пальцы скользнула по картонной обложке.
— А... мог бы я взять ее с собой?
— Зачем? Она будет ждать вас здесь.
В его голосе звучало неподдельное удивление.
— Ну, мне могут ее перевести — в этом Отделе шифров.
Он рассмеялся.
— Да, сразу видно новичка. Ничего. Необходимые навыки войдут вам в кровь. Мыслимое ли дело — выпустить из рук инструкцию? Ведь о вашей Миссии знает, кроме главнокомандующего, только начальник штаба да я, общим счетом три человека.
Молча проводил я глазами пачку бумаг, которую он опять положил в сейф, а потом, словно забавляясь, покрутил цифровые валики.
— Но вы можете по крайней мере сказать, в чем состоит моя Миссия? Хотя бы в общих чертах, в двух словах, — настаивал я.
— В общих чертах, да? — бросил он. Прикусил нижнюю губу; непослушная светлая прядь волос закрыла ему левый глаз, но он не откинул ее. Он стоял, кончиками пальцев опершись о стол и по-школярски распирая языком щеку, потом вздохнул и улыбнулся. На левой щеке обозначилась ямка.
— Ну, что мне с вами делать, что мне с вами делать... — повторял он. Вернулся к сейфу, вынул оттуда бумаги и, крутя цифровой щиток защелкнувшейся дверцы, сказал: — У вас ведь есть папка, а? Сложим-ка туда все это добро, так, прекрасно...
Он взял пустую папку, которую я положил перед тем на стол, и запихнул туда бумаги.
— Прошу, — сказал он, вручая мне ее с весело сощуренными глазами. — Теперь она уже у вас, эта ваша инструкция, да еще в такой папке! Желтой... ну-ну!
— А этот цвет что-нибудь значит?
Моя наивность развеселила его. Он сдержал улыбку.
— Значит ли он что-нибудь? Превосходно! Значит, да еще как! А теперь идемте вместе, лучше я вас провожу, так будет скорее, туда, пожалуйста...
Я заспешил за ним, сжимая под мышкой растолстевшую папку. Мы перешли в соседнюю комнату — длинную, почти как школьный класс. На стенах, над головами служащих, висели большие листы с рисунками акведуков и шлюзов; а в следующем помещении — доходившие до потолка карты полушарий какой-то красной планеты. Подойдя ближе, я узнал марсианские каналы. Майор открывал передо мной двери, я шел за ним по узкому проходу между столами. Сидевшие даже не поднимали глаз, когда мы проходили мимо. Еще одна просторная комната. На большом цветном листе была изображена — в увеличении — крыса в разрезе, с головы до хвоста. В стеклянных ящичках белели опрятные, словно склеенные из вылущенных орехов и связанные проволочкой, скелеты грызунов. Эта комната, в отличие от прочих, загибалась дугой. В ее колене за лабораторными столами, у микроскопов, сидело больше десятка людей. Вокруг каждого лежали стеклянные пластинки, пинцетики, баночки с какой-то вязкой, прозрачной, жидкостью — должно быть, с клеем; они накладывали на стекло обрывки бумаги, какие-то замазанные и грязные, проглаживали их плоскими грелками и соединяли с точностью часовщиков. В воздухе ощущался отчетливый, резкий запах хлора.
За столами с микроскопами находилась дверь в коридор.
— Чтобы не забыть, — понизив голос, сказал доверительно майор, беря меня за руку, когда мы оказались одни среди белых стен, — если решите что-нибудь выкинуть или уничтожить какой-нибудь маловажный документ, ненужную заметку, черновик, — не пользуйтесь, пожалуйста, туалетом. Это лишь прибавляет нашим людям ненужной работы.
— То есть как это?
Он нетерпеливо поднял брови.
— Ну да, вам все надо объяснять с азов — моя вина. Это был Канализационный отдел — он рядом с моим, мы прошли там, потому что так ближе... Итак: сточные воды фильтруются и отцеживаются, ведь это путь наружу, возможность утечки информации... А вот и наш лифт.
Кабина как раз останавливалась. Из нее вышел офицер в длинной шинели, со скрипящим футляром под мышкой, извинился, что должен еще вынести свои свертки и вернулся за ними, и вдруг где-то совсем рядом прогрохотало. Офицер выскочил из кабины, захлопнул ее дверь ногой и швырнул в нас какие-то пачки, а сам понесся по коридору, на бегу раскрывая футляр. Тяжелая пачка словно снаряд ударила меня в грудь, ошеломленный, я потерял равновесие и ударился о двери лифта, за поворотом стены стрекотал пулемет, что-то щелкнуло над головой, и все заволокла известковая пыль.
— Ложись! Ложись!!! — крикнул Эрмс, дернув меня за плечо, и бросился на пол. Я лежал рядом с ним между разбросанными пачками, кругом тарахтели выстрелы, коридор гремел с одного конца до другого, пули пели над нами, белые дымки рикошетов взметались со стен. Бегущий с высоко задранными полами шинели свалился на самом повороте, выпавший из рук скрипичный футляр на лету раскрылся, и оттуда вылетела туча клочков бумаги, порхая как снег. Запах сгоревшего пороха щипал нос. Майор всунул мне в руку маленькую ампулу.
— Как только дам знак — в зубы и разгрызть!!! — кричал он мне в ухо. Кто-то мчался по коридору.
Загремело так нестерпимо, что я едва не оглох. Эрмс рывками вытаскивал из карманов запечатанные конверты, заталкивал их в рот, жевал с величайшей поспешностью, выплевывая печати как косточки. Снова громыхнуло.
Офицер в глубине коридора хрипел в агонии. Его левая нога постукивала о каменный пол. Эрмс шепотом начал считать, приподнялся на локтях и с криком «Два да пять, наша взяла!» вскочил. Было уже тихо.
Он стряхнул с себя пыль и, протягивая мне папку, которую поднял с пола, сказал:
— Идемте. Я постараюсь еще устроить вам обеденные талоны.
— Что... что это было? — пробормотал я. Умирающий все еще стучал о пол, попеременно двумя и пятью ударами.
— Ах, ничего особенного. Разоблачение.
— И... как это, и мы... уйдем?
— Да. Это, — он показал в сторону хрипевшего, — уже не мой Отдел, понимаете?
— Но этот человек...
— Им займется Семерка. О, уже идут из Теологического, видите?
Действительно, по коридору шел офицер-священник, а перед ним мальчуган с колокольчиком. Садясь в лифт, я еще слышал стук шифрованной агонии. Кабина остановилась на десятом этаже. Майор не открыл дверь.
— Не могли бы вы вернуть мне отраву?
— Простите? — не понял я.
— Ну, ту ампулу, хотел я сказать.
— А, верно...
Я еще сжимал ее в руке. Он спрятал ампулу в кожаный Футляр, похожий на бумажник.
— Что это? — спросил я.
— Ах, ничего. Все в порядке.
Он пропустил меня вперед. Мы направились к ближайшим дверям.
В квадратной комнате сидел за столом необычайно толстый офицер и, помешивая чай, грыз конфеты, которые брал из бумажного пакетика. Больше в комнате никого не было. В задней стене виднелись маленькие дверцы, совершенно черные. В них еле-еле прошел бы ребенок.
— Где Прандтль? — спросил Эрмс.
Толстяк, не переставая причмокивать, показал три пальца. Мундир у него был расстегнут. Казалось, он стекал со стула, на котором сидел. У него было налитое лицо, шея вся в складках, заплыла жиром, дышал он шумно, присвистывая. Он выглядел так, точно кто-то его душил.
— Хорошо, — сказал майор. — Прандтль скоро будет. А вы пока что располагайтесь. Он-то уж вами займется. Как кончите, загляните ко мне за талонами, ладно?
Я пообещал, что так и сделаю. Когда он ушел, я перевел взгляд на толстяка. Конфеты хрустели у него на зубах. Я сел на стул у стены, стараясь не смотреть на болезненно оплывшего офицера, — он меня раздражал своим хрупаньем, а еще больше тем, что выглядел так, словно в любую минуту его мог хватить удар. Складки шеи под щеткой коротко подстриженных волос прямо-таки посинели. Его ожирение было его мукой, его пыткой. Дышал он с усилием, возможным, казалось бы, лишь в крайнем случае, на какую-нибудь минуту, а он дышал так все время, словно бы не замечая того. Хватал воздух ртом и хрупал конфеты. Во мне нарастало желание вырвать у него пакет со сладостями; он запихивал их в себя, глотал, краснел, синел и протягивал липкие пальцы за новыми. Я передвинул стул и сел к нему боком. Спиной я все же не мог — не потому, что это было бы нетактично, просто я боялся, что он там за мной задохнется, а мне не хотелось иметь у себя за спиной труп. Секунд на двадцать я закрыл глаза.
Немало бы дал я, чтобы выяснить, улучшилось ли мое положение. Мне казалось, что да, но слишком многое этому противоречило. За то, что Эрмс был готов меня отравить — ибо я не сомневался насчет содержимого ампулы, — я отнюдь не был на него в претензии. Несколько хуже выглядело дело о старичке в золотых очках. Я вовсе не был уверен, что оно уже окончательно с меня снято. Во всяком случае, в будущем оно, похоже, не грозило особыми неприятностями. Был куда более серьезный повод для тревоги: инструкция. Меня тревожило даже не то, что она поразительно напоминала протокол моих хождений по Зданию, — и даже моих мыслей. В конце концов, я, возможно, все еще оставался объектом испытания, и, хотя Эрмс категорически это отрицал, он сам признался потом, что нашу беседу надо понимать не буквально, что это шифр, а значит, отсылка к чему-то еще, апелляция к другим, не названным прямо значениям, которые незримо витали над ней. Хуже всего было другое. В глубине души я начинал сомневаться в самом существовании инструкции. Правда, я внушал себе, что ошибаюсь, что моя подозрительность безосновательна, ведь если бы меня не собирались послать с Миссией исключительной важности, никто бы мною не интересовался и не подвергал испытаниям. Ведь никакой вины за мной не было, и я ничего бы тут, собственно, не значил, если б не это неожиданное назначение, которое постоянно отсрочивалось, приостанавливалось и наполовину подтверждалось снова.
Поделиться книгой: