Помоги проекту - поделись книгой:
— Нити? С чего это вдруг?
— Ну как же... для экранирования подслухофона... я лично провел следствие среди причастников.
— Благодарю, — сказал я, — довольно. Я уже составил себе общее представление. Вы свободны...
— Но как же так, как же так, я еще только...
— Прощайте, брат.
Монах выпрямился, сложил руки по швам и вышел. Я остался один. Итак, церковные обряды не были даже дополнительным, побочным занятием, чем-то вроде хобби, но служили лишь прикрытием обычной служебной деятельности? Я посмотрел на мертвеца. Палец дрогнул. Я подошел к гробу. «Пора идти», — подумал я. Рука, которую я прятал в карман, внезапно выскочила из него и упала на ладонь старичка. Прикосновение к его коже, холодной, высохшей, как ни было оно мимолетно, врезалось мне в память, и одновременно мизинец, едва задетый кончиками моих пальцев, остался у меня в руке. Я инстинктивно выпустил его — он закатился в складки флага и лежал там, розовый как крохотная колбаска. Я не мог его так оставить. Я поднял его и поднес к глазам. Он был словно из пузыря, с нарисованными морщинками и даже ногтем. Протез? Послышались шаркающие шага. Я спрятал эластичную вещицу в карман. Несколько человек вошли в часовню. Они несли венок; я отступил за колонну. Раскладывали траурные ленты с золочеными буквами. У алтаря появился священник. Прислужник поправлял на нем литургическое облачение. Я огляделся вокруг. Сразу за мной, рядом с рельефом, изображавшим отступничество святого Петра, были узкие, с пробойником для замка, двери. За ними я нашел коридорчик, сворачивавший влево, в его конце, перед чем-то вроде обширной ниши стремя ведущими вверх ступеньками, сидел на трехногом табурете монах в рясе и деревянных сандалиях и переворачивал загрубевшими, мозолистыми пальцами страницы требника. Он поднял на меня глаза. Он был очень стар, с землисто-бурой шапочкой на лысом черепе.
— Куда ведет эта дверь? — спросил я, указывая в глубь ниши.
— А-а? — прохрипел он, приставляя ладонь к уху.
— Куда ведет эта дверь?! — крикнул я, наклонившись над ним. Радостный блеск понимания оживил его лицо со впалыми щеками.
— Да нет... никуда не ведет... это келья... отца Марфеона, келья... пустынника нашего..
— Что?!
— Келья, говорю..
— А... можно к этому пустыннику? — ошеломленно спросил я.
Старик покачал головой.
— Нет... нельзя... потому, значит, пустынь,...
Я на минуту задумался, потом взошел по ступенькам и открыл дверь. Я увидел нечто вроде темной, захламленной прихожей; по углам валялись грязные мешочки, засохшая луковичная кожура, пустые банки, хвостики от колбас, угольная пыль — все это, вперемешку с бумажным сором, устилало пол, лишь посередине имелся проход, вернее, ряд проплешин, — чтобы поставить ногу; он вел к следующей двери, сколоченной из нетесаных бревен. Я пробрался к ней через завалы мусора и нажал на огромную, кованую, дугообразную ручку. Послышалось торопливое шарканье, взволнованный шепот, и в темноте, еле рассеиваемой низко, словно на самом полу, горящей свечой, я увидел беспорядочное бегство каких-то фигур; они тыкались по углам, на четвереньках заползали под кривой стол, под нары; кто-то из пробегавших мимо задул свечу, и воцарилась чернильная темнота, наполненная сварливым перешептыванием и поса-пываньем. В воздухе, который я втянул в легкие, стояла духота немытого человеческого муравейника. Я поспешно попятился. Старый монах, когда я проходил мимо, оторвал глаза от молитвенника.
— Не принял пустынник, а? — прохрипел он.
— Спит, — бросил я на ходу.
Меня догнали его слова:
— Ежели кто первый раз взойдет, всегда говорит, что спит, мол, а уж кто во второй раз, остается подолее, вот ведь какое дело...
Возвращаться приходилось через часовню. Как видно, заупокойную молитву уже прочитали, потому что гроб, флаги и венки исчезли. Отпевание кончилось тоже. На слабо освещенном амвоне стоял священник, размахивая руками на всю церковь; под парчой у него на груди обозначалась квадратная выпуклость.
— ...ибо сказано: «И окончив все искушение, диавол отошел от Него до времени»... — вибрировал высокий голос проповедника, доходя до мрачного свода. — Сказано «до времени», но где пребывает он? В море ли красном, что плещет под нашею кожей? Или в природе? Однако же, братья, не сами ли мы — необъятная эта природа? Не шум ли ее древес отзывается в треске наших костей? А нашей крови потоки ужели менее солоны, нежели те, коими океан омывает известковые пещеры подводных своих скелетов?! А пустыни наших очей разве не жжет неугасимое пламя?! И разве не оказываемся мы в итоге шумной увертюрой покоя, супружеским ложем праха, а космосом и вечностью лишь для микробов, кои, в жилах затерянные, всячески тщатся наш мир окружить?! Неисповедимы мы, братья, как и то, что нас основало, неразгаданным давимся, с неразгаданным переговариваемся...
— Слышите? — раздался шепот за моей спиной. Уголком глаза я поймал светящееся, бледное лицо брата офицера. — «Затеряны», «давимся»... и это называется провоцирующая проповедь! Ничего не способен протащить между строк. Тоже мне провокация!
— Не ищите ключа тайны, ибо то, что отыщете, не более чем отмычка! Не тщитесь постигнуть непостижимое! Смиритесь! — гудел в каменных изломах перекрытий голос с амвона.
— Это отец Орфини. Он уже кончает, сейчас я его позову... вы должны этим воспользоваться — хорошо бы в рапорт его!! — шипел бледный брат, обжигая мне плечи и шею гнилым дыханием. Стоявшие поближе начали оглядываться.
— Нет, нет! — крикнул я, но он уже крался к алтарю по боковому проходу.
Священник исчез. Мой возглас, вызванный внезапной поспешностыо монаха, привлек внимание остальных. Я хотел уйти незаметно, но у выхода образовалась толкучка. Тем временем монах уже возвращался, ведя отца проповедника, без сутаны, в одном мундире. Он взял его за рукав, подтолкнул ко мне, состроил за его спиной многозначительную гримасу и исчез в тени колонны. Мы остались вдвоем.
— Вы хотите... исповедоваться? — мелодичным, мягким голосом спросил меня этот человек. У него были седые виски, коротко подстриженные волосы, напряженное, неподвижное лицо аскета, во рту — золотой зуб, блеск которого заставил меня вспомнить о старичке.
— Нет, вовсе нет, — поспешно возразил я и, пораженный внезапной мыслью, выпалил: — Мне нужна лишь некая... информация.
Исповедник кивнул.
— Прошу вас.
Он двинулся первым. За алтарем, в розовом свете рубиновой лампочки, горевшей перед каким-то изображением, виднелась низкая дверь. Коридор за ней был почти темным. По обе стороны стояли фигуры святых, повернутые к стене, задернутые полотнищами или открытые. Меня поразила освещенность комнаты, в которую мы вошли. Стену напротив двери занимал огромный сейф. На его оксидированной стали чернея большой, инкрустированный эмалью крест. Священник указал мне на кресло, а сам уселся по другую сторону заваленного бумагами и старыми книгами стола. Он и в мундире выглядел как священник; руки у него были белые, выразительные, с сухожилиями пианиста, мертвая сетка голубых прожилок покрывала виски, кожа, казалось, прилегала там прямо к сухой, сводчатой кости, все в нем дышало неподвижностью и спокойствием.
— Я слушаю вас...
— Отец Орфини, вы знаете начальника Отдела инструкций? — спросил я.
Он чуть приподнял брови.
— Майора Эрмса? Знаю. Знаю.
— И номер его комнаты?
Отец Орфини смешался. Он потрогал пуговицы мундира, точно это была сутана.
— А разве... — начал он, но. я прервал его:
— Итак, какой это номер, как вы думаете?
— Девять тысяч сто двадцать девять... но я не понимаю, почему я...
— Девять тысяч сто двадцать девять, — повторил я медленно. Я был уверен, что не забуду этот номер.
Священник смотрел на меня со все возрастающим удивлением.
— Прошу прощения... брат Персвазий дал мне понять...
— Брат Персвазий?.. Тот монах, что решил привести вас? Что вы о нем думаете?
— Ноя действительно не понимаю... — сказал священник. Он все еще стоял у стола. — Брат Персвазий возглавляет ячейку орденского рукоделья.
— Полезное дело, — заметил я, — а что это за рукоделье, разрешите узнать?
— Вообще говоря, литургические принадлежности, облачения, предметы культа...
— И это все?
— Ну, скажем, по специальным заказам, например, для Отдела Эс-Дэ, недавно была изготовлена, как я слышал, партия подслушивающих кипятильников для чая, а Геронтофильная секция изготовляет одежду и всякие мелочи для больных стариков, например, митенки с пульсографа-ми...
— С пульсографами?
— Ну да, для регистрации тайных влечений... магнитофонные подушечки для тех, кто разговаривает во сне, — и так далее. Но в чем дело... или брат Персвазий что-нибудь говорил обо мне?
— Он говорил мне о разных...
Я не докончил.
— Сотрудниках нашего Отдела?
— Мы беседовали...
— Извините...
Священник сорвался с кресла, подбежал к сейфу и тремя привычными движениями пальцев набрал номер на цифровом щитке. Стальные дверцы щелкнули и приоткрылись; я увидел груду разноцветных, опечатанных папок. Священник Лихорадочно перерыл ее, схватил одну из папок, повернул ко мне свое бледное лицо; на лбу и под носом блестели капельки пота, мелкие, как булавочные острия.
~ Прошу вас, располагайтесь, я через минуту вернусь!
— Нет! — крикнул я, вскочив. — Дайте мне эту папку!
Я действовал в каком-то наитии.
Он прижал ее обеими руками к груди. Я подошел к нему, впился взглядом в его глаза, взялся за картонный уголок. Он не отпускал папку.
— Девятнадцать... — произнес я медленно. Капля пота, словно слеза, стекла по его щеке. Папка вдруг сама перешла в мои руки. Я открыл ее. Она была пуста.
— Долг службы... я действовал... приказ сверху, — бормотал священник.
— Шестнадцать... — сказал я.
— Пощадите! Нет! Нет!!!
— Сядьте. Вы не выйдете из этой комнаты, пока не получите разрешения по телефону. Вам понятно?
— Так точно! Так точно!
— И вы никому не будете звонить!
— Нет! Клянусь!
— Хорошо.
Закрыв за собой дверь, я вышел через коридор, через пустую, сумрачную часовню, потом по крутым ступеням вниз — снаружи уже не было часового. Я уже хотел вызвать лифт, как вдруг заметил, что держу в руке отобранную у священника желтую папку.
Комната 9129 находилась на девятом этаже. Я вошел без стука.
Одна секретарша вязала, другая ела бутерброд с ветчиной и помешивала чай. Я поискал глазами следующую дверь, в кабинет начальника, но больше никаких дверей не было. Я растерялся.
— Я к майору Эрмсу, с Особой Миссией.
Секретарши словно не слышали. Та, что вязала, считала вполголоса петли.
«А вдруг это какой-то пароль?» — промелькнула мысль. Я еще раз окинул взглядом небольшую комнату. У стен стояли узкие стеллажи с перегородками для бумаг. Над одним из них, удивительно высоко, висел разрисованный цветочками микрофон. Заговорить снова значило бы признать свое поражение. Я положил желтую папку на стол той девушки, которая завтракала. Она взглянула на папку, продолжая жевать. Над зубами розовели бледные десны. Аккуратными движениями мизинца она отодвигала салфетку, в которую был завернут хлеб. Я подошел к стеллажам и в промежутке между ними заметил что-то белое — дверь. Они ее загораживали. Я не задумываясь ухватился за стеллаж и начал отодвигать его. Ряд перегородок над моей головой опасно зашатался.
— Шестнадцать... семнадцать...
IV
— Наконец-то вы соизволили явиться! — приветствовал меня юношеский голос. Из-за стола красного дерева поднялся офицер со светло-русой шевелюрой, в одной рубашке. В комнате было очень жарко. Он достал маленькую щеточку из ящика стола.
— Вы запачкались о стену...
Чистя рукав моего пиджака, он продолжал говорить:
— Я вас жду со вчерашнего дня, надеюсь, вы сносно провели ночь? Работа не позволила сегодня мне выйти, но я даже был этому рад, потому что мог быть уверен, что теперь-то уж мы обязательно встретимся — погодите, вот тут еще штукатурка осталась, — однако, однако, я уже так втянулся в ваше дело, что смотрю на вас как на старого знакомого, а ведь мы, собственно, еще не виделись. Меня зовут Эрмс, да вы, впрочем, знаете...
— Да, знаю, — сказал я, — спасибо, не беспокойтесь, майор, это пустяк. У вас есть для меня инструкция?
— Ясное дело, а то зачем бы я здесь сидел? Чаю?
— Спасибо, с удовольствием.
Он пододвинул мне стакан, спрятал щетку в ящик и сел. У него был располагающий облик русоволосого паренька, хотя, присмотревшись поближе, я обнаружил вокруг веселых голубых глаз морщинки, — но это потому, что он улыбался. Зубы у него были как у молодого пса.
— Ну, к делу, дорогой мой, к делу; инструкция, где она тут у меня, эта инструкция...
— Только не говорите, пожалуйста, что вы должны за ней выйти, — заметил я с бледной улыбкой.
Его охватил такой приступ веселости, что даже слезы выступили на глазах. Он поправлял развязавшийся галстук, восклицая:
— Ну вы и шутник! Мне не надо никуда выходить, она у меня здесь, — он показал рукой в сторону—там из бледно-голубой стены торчал корпус небольшого сейфа. Он подошел к нему, набрал на цифровом щитке номер, что-то заурчало; достал из сейфа толстую пачку бумаг, перевязанную шпагатом, бросил на стол и, положив на нее сильные, большие ладони, сказал: — Я дал вам наш старый орешек — как раз то, что надо. Придется попотеть, ведь вам это впервой, а?
— Вообще говоря, да, — сказал я и, так как его глаза излучали безусловную добропорядочность, добавил: — Побудь я здесь дольше, стал бы, наверно, первоклассным специалистом, не отправляясь с какими-либо миссиями. У вас невольно пропитываешься этим, этим... — Я не мог подобрать нужное слово.
— Колоритом! — выпалил он и опять рассмеялся.
Смеялся и я. Мне было легко и хорошо и даже не приходилось преодолевать себя, чтобы помешивать чай. Просто удивительно, с чем это у меня до недавнего времени ассоциировалось.
— Можно мне посмотреть это? — спросил я, указывая на связанные шпагатом бумаги.
— Все, что вам будет угодно. — Он протянул через стол связку, довольно тяжелую. — Пожалуйста...
Его тихий, с мягким нажимом голос помешал мне взглянуть на инструкцию.
— Может быть, сперва приведем в порядок некоторые... фактические обстоятельства... Так неуклюже, по-казенному это у нас называют. Вы мне поможете, верно?
— Да?.. — произнес я губами, ставшими вдруг чужими и непослушными.
— Если вам нужно куда-нибудь позвонить... — подсказал он, тактично опуская глаза.
Поделиться книгой: