Тревога, иволга, трава — тропинка тройственного узнаванья. Найди себе любимые слова, говори их едва-едва, словно какое-то чудесное заклинанье. Ведь чем запутанней повествованья нить, тем оно таинственнее и нежнее… и если кто-то там станет бубнить, дескать, в смысл сокровенный он не проник, — то о таком никто и не пожалеет. Я сам ужасно мучаюсь строкой: «ядовитая прелесть прошедших времён», но для моих стихов этот размер уже чужой; скорее захлебнусь одиночества ржавою водой, но не хочу совсем никаких перемен. * * * * * Черноголовка, 1975 «Смотрящийся со стороны…»
Смотрящийся со стороны. Оплывающие зеркала темны. Всё та же мелодия моей вины Под небом пасмурной страны. Но окончанием зимы — Воздушный змей. И путь размыт. Весна нежностью мутит умы, А страх отброшен и позабыт. И хоть мы рождены впотьмах, Не мешало бы выглянуть на свет, Где в серебристых, островерхих тополях Уже хозяйничает тёплый ветер. Где чёрный, промокший на холоде урюк Вдруг взял, да и выбросил цветочков горсть, А строгое соседство снежных гор Нам утром приоткрылось вдруг. Где детский разноцветный гам Воздушным змеем на верёвочке живёт, И когда дождик глиняный идёт Небо плоское так и льнёт к домам. Смотрящийся со стороны… Последний скрежетнул трамвай. Собак не утихает громкий лай, Солёными слезами глаза полны… * * * * * Ташкент 1974 «Источник тёмной красоты…»
Источник тёмной красоты — Внимающие мне два зрачка; Я словно прикоснулся невзначай Небесной и округлой пустоты. Или в самом небе утонул: Не переставая, дрожит ласточка моего языка. Ступенька тучи страшно высока, А в воздухе разлит какой-то смутный гул. Неправда! Всё лишь тщетные мечты. Куда ни кинься — Страх встречает у ворот. Рыданием свело опухший рот. Но почему же умирать тогда не хочешь ты? Пространство солнечного луча — Мне служит утешением от невзгод, А ночью мотыльков слепой полёт, Да вербы за окном оплывшая свеча. Христос воскресе! Ах, правда, ведь воскрес Христос. Для поцелуя всякая подставляется щека. В моей руке на мгновенье задержалась твоя рука, И удивленье язычком пламени к небу поднялось. * * * * * Ташкент 1974 «И от того, как я тебя люблю…»
И от того, как я тебя люблю, Мне кажется, мой пульс – синица. И вот мне снится торжествующий сон, И ожог по всей руке всё горячеет. О господи! Что? Что? Не слышу… * * * * * Ташкент, 1974 «Сладковатый привкус лицемерья…»
Сладковатый привкус лицемерья Я, размечтавшись, задеваю твою ладонь. То и дело дождь; октябрь; воронье время. Но никак что-то не погаснет в небе огонь. И берёза фиолетовая вечереет. О, берега облачных горизонтальных пустынь. Мы ходим почти что семимильными шагами, Но всё ещё не погаснет в небе огонь. * * * * * Ташкент 1974 «Не плачется больше – слеза…»
Не плачется больше – слеза, как льдинка, висит на щеке, но танец моей прогулки бессмысленен… и чудес… Вот ведь слова не договорю, а брошусь к тебе волчком. Эх, да что там ещё говорить: наша жизнь – нарисованный смех. * * * * * Черноголовка 1975 «Сколь быстро убывает день…»
Сколь быстро убывает день. Так лист сухой, огнём объятый, Горит, но запах горьковатый Таится в воздухе весь день. А в сумерках глубоких тень По-над землёй бесшумно мчится. Что это? Облако иль птица Отбрасывает эту тень. Раздумье возбуждает лень. Я долго жду, когда же месяц Свой рог мне на окно подвесит, Но выглянуть в окошко – лень. Всё разом сгинуло меж тем Во тьме чернильной и печальной. Ночная темнота хрустальна, Но столь надёжна вместе с тем. * * * * * Черноголовка, 1974 «Настаивается тишина на чём?..»
Настаивается тишина на чём?.. на тик-таканье часов, на голосе мальчишечьем трубы (и солнышку – медяшку за труды) — смешливое сплетенье голосов… Я жизнью пожертвовать готов за песенку, что миг всего живёт, но дарит радостью — а большего не надо, да горсткой тёмного сухого винограда облагодетельствовать приоткрытый рот. Мелодия, как кисточка, живёт — Сухого пыльного слепого винограда. И для меня мученье и отрада, В пространстве вечереющего сада Искать тропинку, что к тебе ведёт. * * * * * Черноголовка, 1976 «Насыплет полную корзиночку зима…»
Насыплет полную корзиночку зима. В лесу тропинка – белое на белом, на белом-белом и пушистом – вьётся, аукайся, никто не отзовётся, и тихо-тихо. В тёплых шубах ёлки. Чу! брызнул след бесстыжей белки. Что белка – ты прошла в своей дублёнке, упрямо с каждым шагом хорошея. Я оступаюсь, падаю, смелею, глаз, рвущихся вослед, поднять не смею, в сугроб ныряю, прячусь, как умею, и не дышу… А похоть сводит рот. Во мне хорёк безумия живёт. Ах, нет зубастей и коварней зверя. * * * * * Черноголовка, 1977 Памяти Лермонтова
I Тёмно-синее небо ночью. Чуть клубятся облака. Звёзд колючие комочки В мутной струйке молока. Вот и вышел я на дорогу, Холодно… и ни следа. Видно, путь обратный к Богу Мне заказан навсегда. II Оглянулся назад – пустота. А вперёд и взглянуть не решаюсь. Высоко надо мною звезда, Под которой я молча скитаюсь. Жизнь бессмысленна. Гибнет цветок. В пошлой истине – детская прелесть. И солёной слезы уголёк Разбавляет строфы неумелость. Но пока ночь сменяется днём, Солнце всходит и снова садится, Воздух пахнет землёй и дождём, Кровь тихонько по жилам струится… Пусть огромна беда, словно бык, Красноглаза, косит без разбора. Буду помнить лишь сладостный миг Моего золотого позора. Черноголовка, 1975/78 Смятение
«И вдруг, когда коснулась ночь…»
И вдруг, когда коснулась ночь Моей души, уставшей звать на помощь, И вдохновенье побежало прочь, Как Золушка, отстукивая полночь. Я услыхал тот незабвенный звук, Незамутнённый, дивный, сокровенный. Лишь на мгновенье он обжёг мне слух, Но приоткрыл окраины вселенной. И, всё забыв, я всё узнал опять. И на губах затрепетало слово: В чужих одеждах, стёртое, как знать. Как блудный сын… Ну я не знаю… Снова. * * * * * Черноголовка, 1980 Цикл
I Но когда чудеса в решете раздаются с подарками, даром! Но когда через солнце в глаза опускается день в декабре! И когда замерзает слеза — на щеке, а река протекает. Начинается праздник души — голубая пушистая ель. Я хочу этот солнечный мир научиться торжественно славить, потому что так мало теперь мне осталось, мне нужно опять. Только, Боже, пойми и услышь, и надежду дайте мне, люди, что я буду для вас говорить. Танцевать. Удивляться. И петь. Начинается день в декабре — толстостенным мохнатым узором и грядёт напролом, напрямик: через солнце, мороз В декабре… II День подкрашен слезой акварельной, Ночь чернее, чем банка чернил. И обидеть тебя недоверьем Мне не хватит ни духу, ни сил. За рекой тяжелеют сугробы, Недовольно топорщится лес, Но, упрямый и крутолобый, Путь мой рвётся в сиянье небес. Чем отметить такое смешенье Обстоятельств, свидетельств и дат, Пастернаком моё увлеченье, Или просто всё сыплю подряд? Всё чужое возьму без оглядки, Всё своё разбазарю внаём, Лишь бы с небом, играющим в прятки, Мне остаться навеки вдвоём * * * * * Москва-Черноголовка, 1979 Восточный цикл
I Нет горечи мудрей и совершенней, Чем горечь та, что в зёрнышке таится. Арабский город. Зной. Пустыня. Мекка. Нет горечи целительней и слаще, Чем горечь слёз, на вкус таких солёных. Любимый мой. Эллада. Эвридика. Нет горечи погибельней и горше, Чем горечь смерти – тайное влеченье. Германия. Безумие. Лисица. Но горечь есть — О, краешек свирели! Голубка нежная. Рыданье и спасенье. Звезда на небе. Ветра дуновенье. Пастушья речь. Младенец в колыбели. II Настигает стрела птицу в полёте. Вдоль ущелья стремглав проносится эхо. Там вдали каменеет аул вечерний. На дороге пыль: гонят с пастбища стадо. Чаша озера, опрокинувшись, солнца костёр гасит. Наша речь течёт покойно и величаво. Хочешь – протяни руку – наберёшь звёзд полные горсти, Под зелёным небом спишь, названный брат вселенной. … Что же делать, если земля мне дороже человека; Если родное небо заставляет глаза и сердце плакать; Если раскалённый воздух пьянит, как арак2 голубоглазый. А для всей ненависти лишь одно направление знаю – Рoссия III Как юноша, повергнутый в пучину, Как одинокий камушек в оправе, Слов истинных произнести не вправе, Я только молча, незаметно сгину. Как бедуин, лишённый иноходца, Как горная река на переправе, Слов истинных произнести не вправе, Я таю, как звезда на дне колодца. Слов истинных произнести не вправе. И тщетно я тяну навстречу руку. Где силы взять осилить эту муку? Как «тишину мне замолчать заставить»? Хоть рот зажми – всё вырвется: хочу я! О, искушенье, что страшнее ада; Безумие таится в толще взгляда, Ужели, боже, только смерть врачует? Начало сложено. Конец куда-то спрятан, Притихло слово, прикусивши жало. Луна острей турецкого кинжала, А неба край подчищен и заплатан. IV О Исрафил, Мой брат! Мой кровный брат! Солёный Нас поцелуй соединил с тобой — Для жизни? Для смерти? Иль то насмешка жестокой и безжалостной судьбы? Хотя любил же сын Латоны – Гиацинта, Но счастлив не был, ибо был бессмертен. Я – смертен, но надеяться не смею: Язык цветов мне сладок, но неведом, И далеко твой край пурпурно-алый. * * * * * Ташкент / Черноголовка, 1978/80 Два стихотворения
I Не больше золота в монетке, Не дальше краешка небес, А что – не знаю: иней ветки Подразукрасил наконец. И это – славное начало Зимы, надежды и тепла. Не потому ль всегда венчает Покой угрюмые дела. Прекрасна Генделя соната, Чудесны музыка воды И след, слегка замысловатый, В колодце спрятанной звезды. Вот так бы жить, и жить беспечно, Неподалёку от людей. И сказкой жизни быстротечной Дурачить маленьких детей. II Бродяжит день голубоглазый, Он держит льдинку за щекой. Вот так и мне – суметь бы разом Обресть надежду и покой. Смешать доверье с недоверьем, Людей вокруг пересчитать И, сказку рассказав деревьям, Всю жизнь по-новому начать. * * * * * Черноголовка, 1979 «Мне разрешили ночь посторожить…»
Мне разрешили ночь посторожить. Царицу Ночь, или же Ночь царевну? Не знаю. Глаз не смею я сомкнуть, И сыплю соль на тлеющую ранку. Где Горбунок мой верный? Где Жар-птица? Где рыба-кит, и где Царевна-Лебедь? Как некрасиво написанье слова «лебедь», И как же на воде она прекрасна. Нет! Я не в силах разрешить задачу: В чём суть отличья слова от предмета Им обозначенного. Так и буду путать Всю жизнь, как в детстве: Пушкина и белку. * * * * * Черноголовка, 1980 Цикл I. Любовь земная
I Сплю – не сплю, и живу – неживой, В закоулках глиняной стужи. Только ночью себя обнаружу, Замышляющим встречу с тобой. Встречу, как же. Погибель! Побег! Похищенья просторное иго. Разорвётся внезапно и дико Выход мой – узкоглазый набег. Только миг, только вскрик – о, успеть, О скорее всей кровью излиться… И уже пронеслась кобылица, Поглотивши бескрайнюю степь. Только миг – тишина и покой, В белой чашке – кофейная гуща. Я в молчанье, как в воду опущен, И прекрасный вымысел мой — Мне заказан. Дверь скрипнет со сна. Лёд стекла прозвякает тонко. Время тикает зябко и томно, И тоска – как глухая стена. Слишком хрупкой сказалась мечта, Лишь её прикоснулась удача, Чёткой тушью едва обознача… Что – не знаю. Провал. Темнота. Сон проходит, смешлив и щемящ. Словно луч. В индевелом оконце Проплывает заезжее солнце: Холодины царственный хрящ. II Я к тебе подбираюсь тайком, Словно в детстве – затеяли в прятки: Отыскать, опознать, а потом, Что есть духу нестись без оглядки. Что есть мочи – о, лишь бы успеть. Для чего? Это тайна азарта. А уже приготовилась смерть, Выбирая себе кандидата. Нам пока неизвестно о том — Сколько дня впереди – столько жизни, И пространство – высокий наш дом, И любовь наша – верность отчизне. О, спартанский рожок Кузьмина, Виноградное солнце Верлена. Нам всем прошлым богатством дана В руки тяжесть сладчайшего плена. Время что – карамелька во рту, Сводит скулы прохладная мята. Но в его заповедном саду Навсегда сохранилась та дата — Нашей встречи. Песчаный обрыв. Дальше солнце и море, а выше — Только то, что едва ощутив, Никогда и нигде не услышишь. Расстояние жжётся, как дым — Оттого неясны очертанья. Уж не знаю, наверно, шестым Чувством чую восторг узнаванья, Обретенья, надежды, труда, Новой веры и нового смысла. … И простор говорлив, как вода, И звезда над простором повисла. III Слышу любимого голос и знаю — Он где-то сейчас обо мне вспоминает. Неправда. Такая беда пролегла между нами — Как пропасть. Вовеки её не осилить, Как ни старайся. И всё же слышу, слышу Любимого голос. О боже мой! Где ты? А в небе глубоком облачко тихо пасётся. Как странно. IV Я не увижу слов, которые ты мне скажешь. Меня не коснётся речи твоей солёное причитанье. Я сойду с ума, так и не дождавшись твоей улыбки… Но, как и тысячу лет тому, ведут к морю коней ахейские мужи, И тела их пахнут солнцем, мускусом и потом. Ах, если б эти горы не поросли лесом! слабеет разум. V Я разговаривал с кем-то — не помню, с кем точно. Как вдруг его увидал, в отдаленье стоящим. О Менелай! Муж, пастухом уязвлённый, Вновь я с тобою плыву к берегам белокаменной Трои. VI Саше Колоту
Март неба моего – окраина души. Снега чернеют, пухнут, стынут, мчатся. Вот-вот всё сызнова должно начаться. А дни так окаянно хороши. Незамутнённый возникает звук. Вскипает воздух в синеве стакана. Господне имя – алчущая рана, И не могу – захватывает дух. Вот так мой ангел и моя судьба, Моя погибель и моё спасенье — Так и живём, моей души изба, — Вместилище безмерного мгновенья. VII За что мне это? На пороге страха, В колодках стужи, В окоёме зла Такое счастье выпало с размаху. А жизнь его осилить не смогла. VIII Саше Колоту
Non temer amato bene, Звук воскрес, и жизнь пропала. А ему и горя мало — Знай себе шумит на сцене. Знай себе живёт беспечно: Вор, лгунишка, подмастерье, Чьим-то облечён доверьем, Чьей-то милостью отмечен. Что любовь – вода из ранки, Голубого голубее. Только взгляд слегка алеет В темпе нежной перебранки. Кто-то пробует вмешаться: Ба, дружище, стоит, право… Всем нам сладок вкус отравы, Всем нам хочется казаться, Всем нам суждено влюбиться В след звезды зеленоглазой, Вдаль уехать. Возвратиться. Это – времени проказы, Это – жизни пересмешки Или астма проживанья: Белка щёлкает орешки, Пушкин радует сознанье. Ночь течёт. Вода и ковшик. Уж поют «Христос воскресе». Звёзды гаснут в поднебесье, И слепой глядит в окошко. IX О, апрель мой! Моё холодное детство! Зелёное небо и звезда предвечерняя. Так много счастья, что некуда деться, И жизни так много – но всё лишь наверное. Ничего не ведаю ни о себе, ни о товарищах. Улицы пустеют – и я властелин окраин, Радостный, безудержный, всепрощающий, Или этой ночью я безнадёжно отравлен… … Сейчас пора умирать, и октябрь, и не хватает света. И слепыми глазами вижу так мало, а то и того хуже. Правда, синевой твоего взгляда душа согрета, И путь означен. Только он всё уже… уже… * * * * * Москва – Черноголовка, январь – май 1979 Цикл II. Любовь небесная
Марианне Бусуёк
I
