Помоги проекту - поделись книгой:
10 марта 1920 года по приказу российского военного агента в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев обе группы кадет – Киевская и Одесская – были сведены в одну, получившую название Русского сводного кадетского корпуса. Директором нового корпуса был поставлен генерал-лейтенант Б. В. Адамович, бывший начальник Виленского военного училища.
В середине июля 1920 года обе группы Сводного корпуса, отправленные югославским правительством в город Сараево, образовали там новое учебное заведение, названное первоначально Русским кадетским корпусом в Сербии.
20 августа 1920 года по приказу главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля корпус переименовали в «Русский Киево-Одесский кадетский корпус», и уже незадолго до эвакуации из Крыма учебному заведению было присвоено окончательное на тот момент название «Русского кадетского корпуса в королевстве СХС». В обращении к кадетам последний Главнокомандующий Русской армией выразил уверенность, что корпус станет «достойным представителем великой России и светочем русской культуры в братских землях Балканских стран»[138].
Корпус пробыл в Сараеве до 5 сентября 1929 года, пока правительство Югославии не перевело его в другой провинциальный городок под названием Белая Церковь, подальше от сравнительно крупных населенных пунктов, чтобы не портить отношения с советским правительством, недвусмысленно намекавшим югославам о необходимости распустить или максимально сократить «антисоветские организации» на их территории. В Белой Церкви Русский кадетский корпус был слит с другим русским военно-учебным заведением, Крымским кадетским корпусом, предназначавшимся югославами к закрытию, что количественно сократило их численность. Дабы выглядеть объективным и независимым от воли советского правительства, король Югославии Александр I «пожаловал» русских кадет назначением имени великого князя Константина Константиновича в качестве шефского для переименованных и слитых в один остатков кадетских корпусов в «Первый Русского великого князя Константина Константиновича».
8 декабря 1920 года русский пароход «Владимир» прибыл в бухту Бакар, откуда был перевезен в лагерь Стринище при Птуи в Словении, где местными властями кадетам были отведены заброшенные бараки для военнопленных, возведенные австрийцами в начале Первой мировой войны. Крымский корпус пробыл в Стринище до конца октября 1922 года, и был переведен в другой отдаленный уголок страны, местечко Белая Церковь, находившееся вблизи румынской границы, где располагалось Николаевское кавалерийское училище. Кадеты, число которых насчитывало к тому времени 579 человек, были размещены в двух каменных трехэтажных казармах. В них он и просуществовал до 1 сентября 1929 года, после чего стараниями югославской Державной комиссии был закрыт по её решению. Часть кадет были влиты в Русский кадетский корпус, другие – в Донской кадетский корпус, расположившийся в другом югославском захолустье, городке Горадже.
В течение девяти лет своего существования в зарубежье Крымский кадетский корпус выпустил из своих стен свыше 600 кадет с аттестатом о среднем образовании и со свидетельствами об окончании 7-го и 8-го классов, что соответствовало установленным образовательным нормам Королевства СХС, предоставляя возможность для поступления в высшие учебные заведения страны. Генерал-лейтенант В. В. Римский-Корсаков оставался его директором до 11 декабря 1924 года, после чего уступил место генерал-лейтенанту М. Н. Промптову, остававшемуся с корпусом до самого его закрытия.
Тогда же в Югославии действовал еще один корпус – Донской императора Александра III, изначально учрежденный в Новочеркасске, и потому затронутый революцией 1917 года в меньшей степени в силу того, что казачьи земли еще некоторое время были свободны от влияния советской власти и общественный уклад жизни продолжался в рамках устоявшихся казачьих традиций.
Только в декабре 1919 года, когда казачьи и добровольческие части были вынуждены сдать наступающей Красной армии Ростов-на-Дону и Новочеркасск, Донской корпус походным порядком двинулся в направлении на Новороссийск, откуда на британских кораблях часть его, без больных тифом и отставших кадет, была эвакуирована в Египет и размещена в окрестностях города Исмаилии возле Суэцкого канала. Там кадеты прожили два года, а в 1922 году кадеты были разделены на две части – младшие классы были увезены в Буюк-Дере, а старшие в Болгарию. Британцы приложили все усилия, чтобы корпус не сохранился в качестве действующего учебного заведения: перед разделением его классов они постарались во чтобы то ни стало закрыть русское военно-учебное заведение на Ближнем Востоке.
В 1920 году в Крыму, до эвакуации инспектором классов Донского корпуса генерал-майором Иваном Ивановичем Рыковским, были собраны все выздоровевшие и отставшие кадеты, проходившие обучение в г. Евпатории и ставшие так называемым «евпаторийским отделением» корпуса. В условиях Гражданской войны Главнокомандующим генералом Врангелем был отдан приказ по казачьим частям о командировании на учебу казачьей молодежи из строевых частей, находившихся на фронте для продолжения образования. С апреля 1920 года евпаторийское отделение было переименовано во 2-й Донской корпус, а генерал Рыковский стал его директором.
Во время крымской эвакуации 2-й Донской корпус был вывезен в Константинополь на пароходе «Добыча», и впоследствии проделал тот же путь, что и Крымский кадетский корпус, – с берегов Босфора до Стринище. Желая не допустить концентрации русских военно-учебных заведений в одном и том же месте своей страны, югославы постарались рассеять корпуса путем отправки Донского корпуса в 1921 году в Билеч, на границе Боснии и Герцеговины. Там корпус оставался еще пять лет, до сентября 1926 года, после чего был снова перемещен в боснийское селение Гораже, где и остался до своего расформирования югославскими властями в августе 1933 года. После закрытия кадеты и персонал корпуса были переведены в Белую Церковь, в последнее остающееся на территории Югославии русское военно-учебное заведение – Первый Русский великого князя Константина Константиновича корпус, продержавшийся в зарубежье до 1945 года и эвакуированный отступавшими под натиском советских войск частями вермахта.
Жизнь и занятия в Донском корпусе на протяжении оставшихся шести лет его существования на югославской земле были хорошо налажены, и приём кандидатов на учебу всегда проходил в условиях тщательного отбора лучших и наиболее способных детей. Корпус состоял из 3-х сотен, к которым были добавлены младший и старший приготовительные классы, а программа обучения в точности соответствовала таковой, применявшейся в системе военного образования в Российской империи, с прибавлением ряда предметов по требованию Министерства просвещения Королевства СХС. С начала 1922 года в Донском корпусе был введен дополнительный 8-й класс, по окончании которого, на условиях успешной сдачи выпускных экзаменов, кадеты получали аттестат зрелости, именуемый по-сербски «
Соседями русских кадет по Белой Церкви на протяжении ряда лет были юнкера вновь воссозданного в зарубежье элитного Николаевского кавалерийского училища, располагавшегося до 1918 года в Петрограде. Приказом № 281 от 2 августа 1921 года по 1-му армейскому корпусу в Галлиполи кавалерийское училище, созданное во время пребывания армии на турецких берегах, было официально переименовано в Николаевское. Тем самым продолжилась прервавшаяся в 1917 году история старейшей военной школы, одним из выпускников которой был сам Михаил Юрьевич Лермонтов.
9 декабря 1921 года, после годового пребывания в Галлиполи, юнкера и персонал училища, погрузившись на пароход «Керсунд», отбыли в Югославию, где со станции Джевждели поездом проследовали до Белой Церкви в провинции Банат. Училищу, в отличие от кадетских корпусов, были отведены казармы сербских войск, носившие имя короля Александра, отреставрированные, но абсолютно пустые. Участник переезда в казармы вспоминал впоследствии: «Радовались все, и офицеры, и юнкера. Да как было и не радоваться: три года Гражданской войны в условиях невероятных трудностей как физического, так и морального значения и после всего этого – целый год в Галлиполи в полной неизвестности о дальнейшем, к тому же, на полуголодном положении. Постепенно жизнь наладилась, и начались занятия. Было получено новое обмундирование из складов Главного командования, юнкера стали заказывать в городе у сапожников красивые сапоги, русские дамы охотно принимали заказы на гимнастерки и бриджи. Очень скоро все юнкера имели достойный вид юнкера Гвардейской школы, конечно не времен славного императорского периода, но все же обращающий на себя взоры, как институток, так и местных девиц… Очень скоро, благодаря общим стараниям, Училище стало образцовой воинской частью… Когда по улицам города проходили эскадроны и команды юнкеров, то нельзя было не любоваться их видом – красивая форма, алые бескозырки, шашки на белых портупеях, при хорошей строевой выправке, все это вместе создавало красивую картину, которой даже мы, сменные офицеры, любовались и гордились»[139].
По прибытии Училища в Белую Церковь его состав был пополнен кадетами, окончившими курс Сараевского, Крымского и Донского корпусов, которыми были укомплектованы младший и старшие приготовительные классы, а первый выпуск в 120 человек состоялся 4 ноября 1922 года. Накануне в Белую Церковь прибыл бывший начальник Училища в бытность того в Петербурге генерал-лейтенант Е. К. Миллер с приказом, подписанным генералом Врангелем о производстве юнкеров Училища в первый офицерский чин. Обстановка оглашения приказа была самая торжественная. Производство проходило в конном строю, максимально приближенное к традиционному производству в былые времена империи. Очевидец события рассказывал о курьезной детали, характеризующей дух училища: «Мне было приказано заменить больного адъютанта и приготовить хор трубачей для участия в церемонии производства… Я спросил начальника училища, какой играть гимн, последний при мне спросил об этом генерала Миллера, который, не задумываясь, ответил: “Гимн у нас только один – “Боже царя храни”»[140].
На другой день, после молебна, состоялась церемония производства, и затем парадный обед в честь лиц, произведенных в корнеты, на которой присутствовали прибывшие с генералом Миллером штабные офицеры и сербские военные во главе с майором Тодоровичем, начальником белоцерковского гарнизона югославской армии. Через некоторое время молодые корнеты разъехались по своим полкам, находившимся на службе по охране границ Югославии, а оттуда стали прибывать из полков добровольцы со средним образованием для зачисления на младший курс Училища.
Несмотря на прекрасную подготовку Училищем офицеров для службы в югославской пограничной страже, правительство этой страны, при бездействии столь часто прославляемого русскими беженцами короля Александра, решило реорганизовать пограничную стражу, и под этим предлогом закрыть Училище, а для начала приказало закрыть в него прием. Последний выпуск Училища, состоявшийся в 1923 году, столкнулся с неожиданной проблемой применения своих навыков и знаний на практике, а по существу, оказался безработным.
Генерал Врангель не мог повлиять на это решение югославских политиканов, а король Александр, по-видимому, не имел желания вступать в конфликт с собственным правительством, дабы не возбуждать антимонархические настроения, грозящие ему потерей трона.
Русское Главное командование пыталось найти выход для молодых офицеров, насколько это было в его силах. Свидетель происходивших событий сообщал: «Предлагалось всем, кто может устроить свою жизнь самостоятельно, поступление в высшие учебные заведения в Праге, на правительственную стипендию, или в составе офицерского эскадрона отправиться на работы по постройке дороги Кральево – Рашка»[141].
1 сентября 1923 года был произведен последний выпуск Училища с производством юнкеров старшего курса в первый офицерский чин. Выпуск прошел с так и не успевшим стать традиционными на югославской земле обедом и балом, а юнкеров общеобразовательного курса выпустили в унтер-офицеры. После этого весь состав Училища прибыл 9 сентября в Кральево на работы по прокладке дорог.
В 1924 году архив Училища после расформирования был отправлен в штаб русской кавалерийской дивизии в городке Панчево. С одной стороны, лишние рабочие руки были как никогда нужны Югославии, но с другой – только ленивый не задавал себе вопроса – отчего этот неблагодарный труд взяли на себя русские военные, именующие себя «белыми». Что же касается простого населения страны, то есть крестьянства и рабочих, то тут было налицо почти полное непонимание того, кто такие «белые» и почему они эмигрировали из своего Отечества. Русские эмигранты вели «разъяснительную работу» по мере сил и возможностей: выступали с лекциями и докладами, печатали статьи в газетах, вели разговоры с жителями тех мест, где сами жили. Но всё равно в целом эти усилия не могли поколебать скептицизма сербов и черногорцев в отношении новоявленных «гастарбайтеров», чей образовательный и этический уровень порой значительно превосходил таковой местного населения, не утруждавшего себя тяжелым физическим трудом. К тому же большинство местных жителей, говоря о СССР, продолжали употреблять выражение «
Вскоре случилось событие, роковым образом отразившееся на всем ходе русской жизни в Югославии. В октябре 1934 года во время визита во Францию король Александр вместе с французским министром иностранных дел Луи Барту были убиты македонским террористом Величко Георгиевым[143] во время поездки в Марсель. Последними словами югославского короля были: «
Убийство монарха стало поистине большой потерей для всех народов Югославии, и само по себе предвещало немыслимые несчастья для их государства. Многие русские эмигранты в Королевстве восприняли убийство Александра как личную трагедию. Они прекрасно осознавали, что король сделал достаточно для белых изгнанников, долгое время являвшимся их покровителем. Монархическая, пусть и ограниченная парламентом, форма правления обеспечивала защиту от распространения социалистических идей, как несовместимых с идеологией государственного строя. Правда, во внешней политике даже королю приходилось соблюдать определенные условности. Когда государствами Малой Антанты, в которую входила и Югославия, был подписан с СССР договор о ненападении, белым эмигрантам были запрещены любые публичные антисоветские выступления.
Первым признаком изменившегося внутриполитического климата в стране стало множество антирусских статей и радиопередач, появившееся в югославских средствах массовой информации. Их авторы и ведущие огульно обвиняли русских эмигрантов «в паразитизме на теле сербского народа». Тон статей и высказываний был недружелюбен, и вывод, который заключался в них, сводился к следующему: чем скорее «белые» покинут пределы Югославии, тем «свободнее вздохнут» её народы, вынужденные ныне мириться с присутствием чужаков.
Антиэмигрантская кампания началась почти сразу же при вступлении на престол сына Александра – Петра II (так как он был несовершеннолетним, то при нём был создан регентский совет во главе с принцем Павлом, двоюродным братом убитого короля).
Пытаясь противопоставить бездоказательным выпадам здравый смысл и восстановить историческую справедливость, заключавшуюся в том, что благодаря русской армии и православным людям Сербия не раз была спасена от разгрома, эмиграция участвовала в общественной полемике. Безрезультатно или с малым успехом, ибо нарастающее влияние коммунистов и сепаратистов на общественное мнение, умело замешанное на национализме, не оставляло русской эмиграции шансов на «самооправдание».
Участие в чужом многоэтническом споре лишь ослабило позиции русских, самих являющихся этническим меньшинством. Поддерживая линию единства народов, населяющих Югославию, порой они выступали за права национальностей отстаивать собственную самобытность, имея в виду и собственное право на «русскую жизнь». Представители эмигрантских организаций, наряду с патриотами из Югославского национального движения «Збор» выступали против разделения страны на этнические анклавы, с так называемых «охранительных позиций», сформулированных еще в царствие Александра, заповедавшего «хранить Югославию».
Позиция русских, сколь бы аргументированной или дружественной ко всем народам страны она ни была, неизменно наталкивалась на непонимание и враждебность как коммунистов, так и национальных движений хорватов, словенцев, боснийцев и проч.
Масло в огонь подлило еще одно событие, произошедшее в июне 1940 года. Признание югославским правительством СССР как субъекта международного права дезавуировало заверения в 1938 году русской эмиграции премьер-министром Миланом Стоядиновичем в том, что позиция правительства будет оставаться неизменной, и диалог с советской властью не будет инициирован.
Это подорвало фундаментальным образом авторитет правительства в глазах «белых» русских и сделало их заложниками ситуации, при которой они могли подвергнуться насилию со стороны левых радикалов и коммунистических экстремистских групп. Лишь после того, как Германия, провозгласившая «крестовый поход против коммунизма», в 1941 году вторглась в пределы страны, жизнь русской эмиграции изменилась к лучшему. Прекратились нападения на безоружных русских офицеров, священников, женщин и детей. Коммунисты бежали, а либеральных деятелей эмиграции, часть которых до войны была тесно связана с масонскими кругами, немцы арестовали, начав расследование их антигосударственной деятельности.
В Белграде перед войной состоял уполномоченным, ведавшим интересами русской эмиграции и нуждами кадетских корпусов, бывший посланник российского императорского МИДа некто В. Н. Штрандтман. По сведениям немцев, еще в 1920-е годы он входил в некую ассоциацию российских послов и посланников[145], являвшихся членами масонских лож. На протяжении двадцати лет ассоциацией принимались решения по распоряжению зарубежными средствами российских загранучреждений; они же повлияли на то, что останки алапаевских мучеников и свидетельства, собранные следователем по особо важным делам Соколовым, исчезли, не попав для расследования в руки компетентных исследователей.
По окончании сбора германскими следователями данных, уличающих Штрандтмана в незаконном распоряжении государственными деньгами в пользу тайной организации, он был посажен под арест, однако, к своему счастью, нашел в лице первоиерарха зарубежной православной церкви митрополита Анастасия (Грибановского) своего активного защитника. Последний обратился к германским властям с просьбой об освобождении масона ввиду того, что он имел неоспоримые заслуги перед русскими военно-учебными заведениями в Югославии.
Заступничество православного архиерея спасло Штрандтмана от отправки в концентрационный лагерь, и Василий Николаевич вскоре был отпущен на свободу, но еще долго оставался под впечатлением ареста, сознавая, что был на шаг от гибели.
После начала германо-советской войны в 1941 году в Югославии произошел подъем в среде военной эмиграции. Для формирования военизированной организации эмигрантов-антикоммунистов немцами был назначен генерал-майор Михаил Фёдорович Скородумов. Он был офицером Российской императорской армии и отличился большой личной храбростью на полях Великой и Гражданской войн. Замысел генерала, ради которого он согласился встать во главе нового формирования, заключался в том, чтобы сплотить державно мыслящую эмиграцию для совместной с немцами борьбы с коммунизмом. Генерал не считал возможным участие немцев в определении будущего политического устройства России в послевоенном мире и рассматривал эмигрантскую силу равноправным партнером с войсками рейха.
Монархические и державные воззрения русских не укладывались в предложенную немецкими вождями концепцию «нового порядка», как ориентированную на атеистические ценности в совокупности с мистикой язычества, столь культивировавшейся в Германии. Разрешить Скородумову стать полноправным вождем значило бы противопоставить его будущую деятельность по восстановлению православно-монархической модели развития России реальным планам Германии, в которые не входило содействие воссозданию Великой России, что не допускал дух национального эгоизма, издревле присущий европейским этносам.
Немцы попытались вбить клин между Скородумовым и православными иерархами в изгнании, пользуясь их стремлением к существованию вне политических организаций. Так как Скородумов мало задумывался о роли православного духовенства в опубликованной программе, в силу неосведомленности в церковных вопросах он поставил их богослужебную и миссионерскую деятельность в прямую зависимость от военного руководства. У Синода РПЦЗ возникли предсказуемые возражения, начало которым положил его курьезный приказ Синоду о вертикали управления, модель которой не предусматривала самостоятельности проповедников и миссионеров, как, впрочем, и всех остальных лиц духовного звания без разрешения на то самого генерала. Кроме прочего в нем было сказано, когда служить молебны и литургию, и давались самые неожиданные указания пастырям, которые, конечно, никак не могли принять распоряжения военного в части дел сугубо духовных.
Трения между духовенством и Скородумовым каждый в русской эмигрантской среде комментировал по-своему, но главной цели немцы добились: в русской среде снова не было единства. А некоторые русские молодые эмигранты написали доносы в Белградское отделение гестапо о том, что все синодальные клирики из РПЦЗ – не кто иные, как масоны, вроде Штрандтмана, и что с ними не нужно считаться, а генерал Скородумов просто обязан был навести порядок.
Митрополиту Анастасию (Грибановскому) пришлось снова послать своих представителей в гестапо, где ими было заявлено, что РПЦЗ никаким распоряжениям, которые издаются людьми, не имеющими отношения к Церкви, подчиняться не будет.
Генерал Скородумов был смещен в сентябре 1941 года, а на его место назначен генерал-майор Владимир Владимирович Крейтер[146], с которым у Синода не было никаких недоразумений: он лучше своего предшественника понимал задачи православной церкви в жизни эмиграции и в вопросе окормления чинов Русского охранного корпуса.
В первые месяцы германо-советской войны Синод РПЦЗ столкнулся со спецификой немецкой политики в отношении славян и русских в частности. В результате нескольких бесед с оккупационными властями стало очевидным, что немцы не хотят, чтобы Синод РПЦЗ себя как-то проявлял в Югославии. В особенности немцы стремились оберегать от его влияния православных в оккупированных странах. Это ясно обнаружилось в первый же день начала войны, выпавший на праздник Всех Святых в Земле Российской просиявших. В православные храмы в Югославии и в Синодальную канцелярию приехали представители гестапо, произвели обыски, некоторых прихожан и сотрудников Синодальной канцелярии арестовали. Одновременно чины германской тайной политической полиции явились и к владыке Анастасию (Грибановскому), в покоях которого ими был также произведен обыск. Из Синода был послан представитель с жалобой к командующему оккупационными войсками в Югославии генералу Вильгельму Листу. Тот приказал немедленно прекратить преследования клириков и прихожан РПЦЗ, назначил прием митрополиту и извинялся на нем за все, что произошло. Но, несмотря на принесенные извинения, было видно, что РПЦЗ рассматривалась германской оккупационной администрацией как не вполне лояльная религиозная организация. После войны среди документов, изъятых из германских архивов союзниками, нашлись бумаги, свидетельствующие именно о такой оценке. Как результат, гестапо добивалось раскола как в самой РПЦЗ, так и в связях русского зарубежья с так называемыми «подсоветскими» русскими, попавшими в плен или вывезенными на работы в Германию и пребывающими в других европейских странах.
Это хорошо объясняет трудности, возникшие у Синода РПЦЗ в ходе переписки с архиепископом, а затем и митрополитом Серафимом в Германии. Не желая развития его связей с Синодом в Югославии, ему не позволяли общаться даже по делам церковного управления с епископатом на Балканах, и особенно на оккупированных территориях СССР.
Для усугубления славянского раскола германцы приложили руку к созданию и финансированию так называемой Хорватской церкви. Хорваты в Югославии особенно злостно притесняли православных русских и уничтожали православных сербов. В результате спровоцированной хорватами резни в один из дней по реке Саве спускались трупы замученных сербов в таком количестве, что судоходство по реке остановилось. Лишь увидев, до чего дошло противостояние двух христианских конфессий, немцы решили, что нужно навести порядок и защитить православных от развития дальнейших эксцессов.
В качестве решения была принята идея об образовании Хорватской православной церкви. Но поскольку ни одного сербского епископа в Хорватии не было, немцы обратились к проживавшему на покое в монастыре Хопово архиепископу Гермогену (Максимову), обещая ему всемерную поддержку и вместе с этим угрожая, что если не согласится, то православным в Хорватии станет еще хуже. Таким образом, германская администрация добилась от архиепископа согласия благословить автокефальную Хорватскую православную церковь.
Когда митрополит Анастасий (Грибановский) узнал об образовании новой автокефалии, он немедленно выразил протест, а архиепископ Гермоген (Максимов) был запрещен в служении, но объявлять об этом Синоду РПЦЗ немцы не позволили, равно как и опубликовать это сообщение. Единственное, что добился Синод РПЦЗ от оккупационной администрации, чтобы они не препятствовали объявить об этом устно в православных церквах в Югославии. Письменно и устно Синод уведомил лишь возглавлявшего Сербскую православную церковь митрополита Иосифа.
Вместе с тем последовательная антикоммунистическая позиция германского правительства в самой Германии, выработанная со времени прихода к власти Гитлера, весьма импонировала русским людям в изгнании, несмотря на то, что в конце 1920-х – начале 1930-х годов Советский Союз шел на политическое сближение с Германией. Пик развития взаимоотношений двух стран пришелся на вторую половину 1930-х годов и совпал с наивысшей точкой взаимодействия русской эмиграции с гитлеровским режимом. В ходе внутриевропейской, по сути, войны 1939–1941 годов. Германия стремилась подавить политическую активность своего давнего противника и конкурента Франции, стремясь низвести до минимального уровня её военную и экономическую составляющие.
Ряд современных историков утверждает, что советская сторона предложила германским партнерам с пользой задействовать пребывавших в значительном количестве во Франции представителей русской военной эмиграции. Идея заключалась в том, чтобы, формируя мнение русских определенным образом, заронить искры неприязненного отношения к французам и самой Франции, и в некий день «Х» попытаться использовать русских эмигрантов в качестве своеобразного троянского коня, облегчив задачу захвата страны. Не исключено, что результатом переговоров двух новых европейских союзников явилась навязанная РОВС во Франции с участием германских спецслужб новая политика сотрудничества с германскими правительственным и военными институтами. Для большей надежности управление РОВС было «усилено» лицами с прогерманской политической ориентацией, хотя таковых к концу 1930-х годов было не очень много. После гибели генерала Кутепова во главе Союза стал Миллер, немец по национальности, но русский по своему духу, продолжатель идей погибших вождей Белого дела, государственник по образу своего мышления. Такой человек по главе РОВС снова становился препятствием на пути германской внешней разведки, и, вероятно, по взаимному соглашению сторон именно это может объяснить его ликвидацию органами НКВД в 1939 году. Задача эта была выполнена в виде услуги новому партнеру – Германии, хотя и не оказалась легкой: Миллер отнюдь не был новичком на ниве внешней разведки. Еще во время Великой войны 1914–1918 годов Евгений Карлович служил представителем Ставки при итальянской Главной квартире. Его устранением НКВД расчистил дорогу для прихода в руководство РОВС менее ярких, зато управляемых извне фигур. Известно, что Миллер искал себе преемника, будучи уверенным, что его со временем попробуют устранить от ведения дел. «Идеальный офицер Генерального штаба, Миллер был совершенно лишен честолюбия. Волевой, тактичный, доступный для подчиненных, скупой на слова, исключительно трудоспособный и энергичный, он жил для России и ее армии»[147], – утверждает современный исследователь.
Миллер попытался предупреждать усилия НКВД по внедрению своих агентов в Союз, и даже успел приступить к созданию контрразведывательного аппарата. По замыслу председателя РОВС, это учреждение должно было стать составной частью Союза, для чего в октябре 1930 года он вызвал в Париж генерал-майора Константина Ивановича Глобачёва, служившего в начале века начальником Петроградского окружного отделения Корпуса жандармов. Он был лично известен Миллеру, как выпускник Николаевской академии Генерального штаба, и всей своей предыдущей биографией был основательно подготовлен для успешной контрразведывательной деятельности в эмиграции. Глобачёв представлялся Миллеру приемлемой фигурой еще и потому, что в свое время служил на ниве политического сыска в Царстве Польском: своеобразными «воротами в Европу» Российской империи. Оттуда Глобачёв распространил незримые нити агентурной сети по всей Европе, включая Францию, и зорко следил за перемещениями и замыслами российских революционеров, скитавшихся по Европе в поисках субсидий на террор и ниспровержение власти в России.
Основной задачей, поставленной Миллером перед Глобачёвым в Европе начала 1930-х годов, стала отладка системы выявления советских нелегалов в среде русской эмиграции, и военных эмигрантов в частности. На стол председателя РОВС ложились доклады с достоверной информацией не только о деятельности представителей советской политической разведки в Европе, но и веяниях внутри самого РОВСа. Так, например, от одного из агентов Глобачёва в Чехословакии Миллеру стало известно, что внутри самого Союза возник некий тайный политический совет под руководством генерала от кавалерии П. Н. Шатилова. Это пугало и раздражало ряд генералов, входивших в РОВС, и после гибели Миллера стараниями генерал-лейтенанта Ф. Ф. Абрамова, близкого к Шатилову, Глобачёва стали оттеснять от дела, а работу созданной им агентуры постепенно свернули под предлогом «нехватки средств» и сокращения расходов. Глобачев оставил службу и выехал в США, где стал работать… коммерческим художником в рекламном бизнесе.
Разумеется, по сравнению с финансами, получаемыми от государства ОГПУ – НКВД для проведения зарубежной работы, возможности контрразведки РОВС были сопоставимы далеко не в пользу последней. Финансовые сложности стали преследовать РОВС еще с начала 1930-х голов, а попытки пустить деньги в рост, предпринятые Миллером, привели к утрате 7 миллионов франков из казны Союза, вложенных генералом на свой страх и риск в одну из тогдашних финансовых пирамид. Основатель пирамиды швед Ивар Крегер покончил жизнь самоубийством, чем обрек многие тысячи своих вкладчиков на полный финансовый крах. РОВС не стал исключением.
Для разработки новых внешнеполитических операций НКВД получал достаточно средств, и, надо признать, оправдывал инвестиции, разработав одну из наиболее одиозных операций по внедрению сына генерала Абрамова в структуру 3-го отдела РОВС. Звали молодого человека, неожиданно появившегося во Франции через Германию, где, по его словам, он бежал с советского торгового судна, стоявшего под разгрузкой в гамбургском порту, Николаем Федоровичем Абрамовым. Предыстория неожиданного его появления такова: при уходе из России в ноябре 1920 года семья генерала была оставлена им, и 10-летний Николай Абрамов остался у большевиков. По какому-то странному стечению обстоятельств, волны репрессий обошли семью Абрамовых. «Маленький Николай жил в семье тетки и воспитывался в советской среде. Учился в советской школе, состоял в комсомоле, прошел разностороннюю подготовку в Осавиахиме. Был умелым шофером-механиком, хорошим фотографом, бойко стучал на пишущей машинке, любил спорт и вообще отличался недюжинными способностями. Советская школа привила ему атеистические взгляды на жизнь, преклонение перед сильной советской властью, ненависть к фашизму, презрение к демократии и белогвардейцам», – сообщал один из исследователей «дела Абрамова в зарубежье»[148].
На Западе Николай Абрамов объявился при странных обстоятельствах. Матрос советского торгового судна «Герцен», приписанного к ленинградскому порту, неожиданно легко в 1931 году сбежал с советского парохода, причалившего в Гамбурге. Не торопясь, добрался до германской столицы, отыскал штаб-квартиру РОВС, обратился за помощью к дежурному офицеру. После первых перекрестных допросов молодого человека, выяснивших его личность, о нем было доложено начальнику II отдела РОВС генералу фон Лампе. Алексей Александрович фон Лампе, в прошлом военный агент и один из ближайших сподвижников барона Врангеля в эмиграции, внешне сочувственно выслушал историю побега молодого Абрамова. При содействии генерала, организовавшего получение Абрамовым болгарской визы, тот был отправлен к отцу, проживавшему на тот момент в Софии. Рассматривая эту историю с точки зрения дня сегодняшнего, некоторые историки убеждены, что личные взаимоотношения Николая Абрамова с отцом едва ли подвигли советского матроса на столь отчаянный поступок, ибо с детства были «довольно прохладными». Несмотря на это, советский беглец прожил три года у отца, получая от него даже «карманные деньги» до той поры, пока не объявил, что нашёл постоянную работу, съехав из отцовской квартиры.
Главной задачей Николая Абрамова было скорейшее внедрение в ряды РОВС любой ценой, что не ускользнуло от внимания со стороны контрразведки Союза. И хотя его повышенная любознательность и чрезмерное любопытство были столь очевидными, внедрение в РОВС и военно-научные курсы генерала Н. Н. Головина оказалось несложным. Как перед сыном старейшего[149] белого генерала, перед Николаем были открыты двери многих русских организаций, а руководством РОВС были назначены лица, ответственные за политическую подготовку молодого человека. На беседах с офицерами РОВС Николай Абрамов превосходно сымитировал не только разочарование в идеях комсомола, но, «справедливости ради», «искренне осуждал некоторые отрицательные стороны эмиграции…»[150] Затем, как бы поддавшись на неоспоримые доводы со стороны своих кураторов, с показной неохотой он согласился работать в секретной структуре Союза – «внутренней линии». Сначала он был привлечен к «работе по контрразведке» офицером 3-го отдела капитаном Клавдием Александровичем Фоссом[151]. Параллельно с этим Николай вступил в «Национальный союз нового поколения» (НСНП) и еще ряд радикальных организаций, продемонстрировав настойчивое стремление продвинуться в них к руководящим постам. «Его попытки изменить тактику НСПП натолкнулись на решительный отпор. Подозревая в нем советского агента и невзирая на его родство с видным белым генералом, Михаил Александрович Георгиевский, настоял на его исключении из Союза. Генерал Абрамов и чины РОВСа были возмущены решением НСПП, и отношения между двумя организациями, уже омраченные… стали еще более неприязненными»[152]. В связи с досадным исключением все свое основное внимание молодой Абрамов сосредоточил теперь на РОВС. Для начала Николай Абрамов, войдя в доверие к руководству 3-го отдела, добился направления на обучение диверсионной работе, показал превосходное владение различными видами стрелкового оружия и вскоре был допущен к руководству по обучению стрельбе в одной из секретных организаций[153].
По распоряжению III отдела РОВС Николай Абрамов первоначально выполнял незначительные поручения по линии контрразведки и ведению наружного наблюдения. Вполне естественно, что при наличии прежнего опыта подготовки в Советском Союзе он скоро достиг неплохих результатов. Со временем Абрамов-младший, стремясь обеспечить себе доступ к секретной оперативной информации РОВС, прилагал все возможные усилия, чтобы стать «своим человеком» в управлении III отдела, где сам постоянно бывал, оказывая помощь в канцелярской работе. Наконец, к 1935 году Абрамову-младшему удалось продвинуться дальше в реализации своего давнего замысла: он наконец был допущен к секретной документации III отдела, что открывало перед ним возможности передавать наиболее ценные сведения советской разведке. Несмотря на хорошую конспиративную работу по маскировке своей деятельности, в конце 1936 года у его куратора капитана Фосса все же возникли некоторые подозрения относительно подлинной деятельности его подопечного. Одной из причин, невольно привлекших внимание к личности Николая Абрамова, стал его весьма обеспеченный образ жизни при формальном отсутствии соответствующих заработков, а также легкий флер тайны, окутывавший происхождение «капиталов». Капитан Фосс не замедлил поделиться своими наблюдениями с болгарской политической полицией и контрразведывательным отделом РОВС, чтобы совместно с ними провести еще одну проверку Николая Абрамова. Почувствовав проявляемый к нему интерес, Николай начал постепенно отходить от текущей работы, очевидно догадавшись, что ему стали поручать задания, имеющие своей конечной целью проверку. Руководство РОВС, осознавая всю деликатность сложившейся ситуации, в которую оно невольно попало, не стремилось предавать возникшее дело Николая Абрамова широкой огласке в кругах военной эмиграции. «Провокационная деятельность Николая привлекла к себе внимание болгарской тайной полиции. За ним было установлено наблюдение. К середине 1936 года полиция выявила его связи с резидентом НКВД на Балканах. В дальнейшем она проследила его тайные встречи с проживавшими в Софии чекистами»[154]. Проверяющими лицами было решено даже не докладывать о начавшейся проверке его отцу, генералу Ф. Ф. Абрамову, щадя его чувства. Впрочем, ничего определенного следствие и не могло собрать, ибо в его распоряжении какие-либо серьезные улики отсутствовали. В некоторой степени причиной тому было то обстоятельство, что Николай Абрамов работал квалифицированно, не оставлял контрразведке РОВС прямых улик. Правда, в течение всего 1937 года постепенно стали накапливаться косвенные улики. Под воздействием имеющихся данных контрразведка РОВС приняла меры по ограничению круга деятельности Николая Абрамова и усилению его изоляции внутри РОВС. Вскоре в Париже произошло похищение генерала Миллера и последовавшее за этим событием другое, не менее сенсационное, – бегство генерала Скоблина в Испанию, деятельность которого на ниве «внутренней линии» подверглась расследованию в комиссии генерала Ивана Георгиевича Эрдели. Очень быстро комиссия Эрдели дополнила свою основную задачу проверкой III отдела РОВС и деятельности в нем самого Николая Абрамова. Проверка комиссии генерала Эрдели была инициирована заявлением капитана Клавдия Фосса. В этом заявлении говорилось об открытой капитаном утечке сведений конфиденциального характера. При этом, как выяснилось при доследовании, под «утечкой» подразумевалось не физические пропажи каких-либо документов. Судя по всему, Николаем Абрамовым либо делались выписки из секретных документов, либо нужные страницы просто фотографировались.
В марте 1938 года в Белграде собралась комиссия, возглавляемая председателем РОВС генерал-лейтенантом Алексеем Петровичем Архангельским, в составе генерал-майора Виктора Алексеевич Артамонова и полковника Романа Константиновича Дрейлинга – преподавателя Высших военно-научных курсов генерала Головина в Белграде. Задачей комиссии стало дальнейшее расследование дела о советском агенте. Материалами расследования послужили протоколы и доклады Особой комиссии полковника Петриченко, назначенной осенью 1937 года генералом Ф. Ф. Абрамовым для изучения деятельности «внутренней линии». В качестве дополнительных свидетельств были подготовлены опросы большого числа членов РОВС и военных эмигрантов, не принадлежавших к Союзу, но имевших то или иное отношение к делу Николая Абрамова. Особое внимание комиссии было уделено проверке работы III отдела РОВС. В течение недели, с 13 по 20 октября 1938 года, в правлении РОВС комиссией были заслушаны доклады лиц, руководивших контрразведкой. В прозвучавших докладах была отмечена общая уверенность опрошенных лиц в причастности Абрамова-младшего к НКВД. Расследование, ведущееся в режиме повышенной секретности, продолжалось, сосредоточив внимание на выявлении источников материального обеспечения Абрамова– младшего. Однако для этого были необходимы его собственные показания и объяснения. Возможно, принудительный привод подозреваемого человека на допрос и помог бы прояснить дело, но такой возможности у эмигрантов не было. Будучи иностранной общественной организацией, РОВС во Франции не мог применить против Николая Абрамова и каких-либо ограничительных мер, вроде взятия под стражу на время расследования. У полиции Болгарии тоже пока не было оснований для его задержания, ибо болгарских законов нарушено не было, а строго формально деятельность подозреваемого была направлена исключительно против общественной организации иностранной военной эмиграции.
И все же попытки избавиться от проблемы опосредованным путем были приняты болгарским правительством, когда летом 1938 года властями было настоятельно рекомендовано покинуть пределы Болгарии Николаю Абрамову. 13 ноября того же года Николай Абрамов выехал с женой Натальей из Болгарии, получив хлопотами отца визу на трехмесячное пребывание во Франции.
Верхушка РОВС, генералы А. П. Архангельский[155], А.А. фон Лампе и П. А. Кусонский, несмотря на наличие многих улик[156], не предъявили никаких претензий к отцу Николая генералу Абрамову, так как, по их данным, расследование установило, что сам генерал действительно ничего не знал о деятельности сына. Однако обстоятельства самого дела показали, что авторитет генерала в среде русской военной эмиграции оказался надолго подорван. Часть исследователей полагала, что, замяв дело о советском шпионе, руководство РОВС допустило непростительный компромисс, недопустимый на этапе обострения борьбы с коммунизмом. Возможно, это мнение нашло своё отражение в доносах на русский генералитет в период немецкой оккупации Франции и Бельгии.
Руководство Союза приняло внутреннее решение не предавать дело сына генерала Абрамова широкой огласке, поскольку публичное разоблачение Н. Ф. Абрамова могло нанести бы излишний моральный удар обществу и лично генералу Ф. Ф. Абрамову.
5.2. Политико-экономические предпосылки распространения военной эмиграции из Европы в Южную Америку в начале 1930-х годов и её роль в жизни стран континента
Если борьба пассионарной части военной эмиграции с большевиками в Европе 1930-х годов нередко выплескивалась в вооруженное противостояние там, где возникали масштабные войны между приверженцами христианской морали и традиционного уклада жизни титульных наций и атеистами-интернационалистами, то судьбы офицеров на американских континентах складывались иным образом. В Новом Свете им приходилось нести миссионерскую и развивающую роль в странах, где подготовка кадров национальных армий и флотов настоятельно требовала политическая обстановка.
Русские военные эмигранты в ряде стран Латинской Америки занимались вопросами строевой службы, выступая в качестве советников и командиров молодых армий континента. Офицеры часто ехали на другой континент в надежде на лучшую жизнь и открывающиеся возможности служить по специальности вместе с женами, детьми, товарищами по работе и прежней службе. «Группа чинов РОВС, находившаяся в городе Вильтце (Герцогство Люксембургское), в составе 32 мужчин, 8 женщин и 4 детей, переехала в Южную Америку, в Парагвай, колонизацией которого ведает генерал Беляев…»[157] – такие заметки можно было часто встретить на страницах военной эмигрантской периодики 1930-х годов.
Именно в эту пору Парагвай, в стремлении одержать военную победу над Боливией, сделал ставку на русских военных, проживавших в стране, ибо в начале 1930-х многие из них, по собственному признанию, были «неприхотливы, бездомны и бедны». Для привлечения иностранных военных инструкторов правительство Парагвая было готово предложить офицерские должности, и даже гражданство, в результате чего в рядах парагвайской армии к 1939 году, по разным данным, насчитывалось около 80 офицеров русского происхождения. Эмигрантские источники указывают значительно более низкую цифру: «Всего же, в этой войне в рядах Парагвайской армии приняло участие свыше 30 белых русских офицеров…»[158] Официально на военной службе страны состояло 2 русских генерала – Иван Тимофеевич Беляев и Николай Федорович фон Эрн, 8 полковников, 4 подполковника, 13 майоров и 23 капитана.
Проживающие в Боливии и Парагвае русские служили в авиации, артиллерийских частях и на различных штабных должностях. Большинство офицеров в полевых войсках составляли «местные кадры», произведенные в высокие армейские чины уже в ходе боевых действий. Именно они вынесли на своих плечах основные тяготы грядущей войны.
….Накануне боливийско-парагвайского конфликта в Асунсьоне была объявлена всеобщая мобилизация, и численность национальной армии в течение нескольких недель увеличилась в двадцать раз – с 3000 до 60 000 человек. Очевидец событий писал: «Сегодня с утра в городе творится что-то невообразимое. Первый день общей мобилизации. Толпы резервистов, все больше безусая молодежь везде и всюду. Непрерывные крики “Abajo Bolivia!”. По словам газет – энтузиазм, не поддающийся описанию… Первый день войны – всюду одно и то же: бодрость, веселье, огромный подъем, “дорогая родина”, “умрем за отечество” и т. д.»[159]. При этом во многих отрядах солдаты были вооружены лишь ножами-мачете, а одна винтовка системы Маузер аргентинского производства приходилась на 5–7 человек. Вместе с тем, писал участник событий, «на вооружении армии были горные гаубицы Шнейдера, крупповские 75-мм пушки и мортиры Стокс-Брандта, и все мы в один голос признали, что парагвайскую армию вооружали, собственно говоря, боливийцы. Отношение к казенному имуществу было довольно, на наш взгляд, оригинальное, что объясняется, думается мне, большой примитивностью парагвайцев, совмещавших понятие о настоящем патриотизме с безразличным отношением к казенному добру»[160].
Парагвайскую армию возглавил полковник Хосе Феликс Эстигаррибиа – волевой руководитель, происходивший из племени индейцев гуарани. Его начальником штаба был генерал-майор Иван Тимофеевич Беляев, до этого занимавший должность начальника военного училища в Асунсьоне.
Поначалу боевые действия сторон представляли собой беспорядочные перестрелки в джунглях и обмен атаками и контратаками в борьбе за «укрепленные районы». Парагвайская пресса передавала волнующие для местной читающей публики, но комичные для русских военных подробности с фронта: «Bahía Negra бомбардировалась боливийским аэропланом, сбросившим четыре (!) бомбы, которые не взорвались… Утренние газеты сообщали, что наши отбили у боливийцев два форта обратно. “Превосходящие силы неприятеля”, по-видимому, оказались на самом деле не Бог весть какими, ибо форты отобраны обратно одним лишь эскадроном»[161].
В ходе боев местного значения стала вырисовываться линия фронта, которая на картах редким пунктиром пересекала местность, отмеченную как поросшую жестким кустарником равнину вперемешку с болотистой сельвой.
Сражающиеся стороны активно использовали познания в фортификации и возводили на завоеванных территориях деревоземляные укрепления, гордо именуемые «фортами». Солдаты полковника Эстигаррибиа минировали пространство вокруг фортов, делая их неприступными для противника.
Началась затяжная позиционная война. Войска зарывались в землю, опутывая свои позиции колючей проволокой, сооружая блиндажи и укрепляя пулеметные гнезда.
«Что дали Парагваю наши офицеры? Прежде всего они дали свой военный опыт Великой и Гражданской войны, и не только участием в самой войне, но и подготовкой офицерского состава… Наши офицеры были… знающими и опытнейшими инструкторами по пулеметному делу; были знающими, и даже учеными артиллерийскими техниками, наладившими работу в единственном в Парагвае Асунсьонском арсенале, особенно в его отделе взрывчатых веществ, в лаборатории и в починочных мастерских, где за время войны производили не только починку орудий, ружей и пулеметов, но занимались и выделкой авиационных бомб, ручных гранат и т. п. Наши моряки дали свой многосторонний опыт личному составу парагвайских речных канонерок[162], а наши врачи и ветеринары поставили на должную высоту санитарную и ветеринарную службу в армии. Наши топографы и частью офицеры Генштаба значительно продвинули вперед дело снабжения войск картами и планами, а наши инженеры, а также офицеры Генштаба научили и фортификационному, и дорожному строительству», – подводил итоги первых месяцев военной кампании русский офицер[163].
С начала 1934 года в затянувшейся войне стал намечаться перелом – парагвайцы начали хорошо подготовленное наступление на северо-западном участке фронта вдоль рек Пилькомайо и Монте-Линдо. В сезон дождей боливийская военная техника, первоначально сдерживавшая скорое продвижение парагвайских войск, стала чаще выходить из строя, и задача наступательной операции объединенными силами пехоты и кавалерии, где ей отводилась роль фланговых обходов, решила исход войны.
Несмотря на численное превосходство сопротивляющегося противника, за два месяца наступательных операций парагвайцам удалось продвинуться почти на 200 километров, захватив более 7000 пленных.
Весной 1935 года сражающиеся стороны достигли крайней степени финансового и морального истощения. Боевой дух парагвайской армии был крепок, и в конце марта еще многократно возрос, когда полковник Эстигаррибиа привел свою армию к границам Боливии, атаковав нефтеносный район у городка Вилья-Монтес, расположенный в 60 километрах севернее аргентинской границы.
Через две недели оборонительных боев воля к сопротивлению боливийцев угасла, и началось отступление по всему фронту. Попытки сдержать парагвайские войска малочисленной авиацией привели к потере двух боливийских «фальконов», сбитых пулеметным огнем парагвайцев.
В конце мая 1935 года Вилья-Монтес, обороной которого руководил наёмный чехословацкий генерал Плачек, был окружен парагвайцами. После этого Боливия, у которой больше не осталось войск, обратилась в Лигу Наций с просьбой о посредничестве в заключении перемирия с Парагваем.
11 июня 1936 года было подписано соглашение о прекращении огня. Потери сторон убитыми составили 40 000 солдат у Парагвая и 89 000 – у Боливии. В плену у парагвайцев оказалась практически вся боливийская армия – 300 000 человек.
За время трехлетней войны двух стран на стороне Парагвая погибло пять русских офицеров. Это есаул Василий Федорович Орефьев-Серебряков (воевавший в чине майора парагвайской армии), ротмистр Борис Павлович Касьянов (в чине майора), хорунжий Василий Павлович Малютин (в чине капитана), ротмистр-текинец Сергей Сергеевич Салазкин[164] (в чине подполковника) и штабс-капитан Марковского офицерского полка Николай Иосифович Гольдшмидт (в чине капитана).
Воздавая должное заслугам русских офицеров, в столице Парагвая их именами были названы пять улиц, а в Свято-Покровском православном храме Асунсьона установлена мемориальная доска.
Справедливости ради, стоит отметить и оборотную сторону отношения парагвайцев к своим недавним товарищам по оружию. «Что же война дала русским, принявшим в ней такое видное участие? Часть офицеров была оставлена на военной службе, часть – устроена на службу гражданскую, но… некоторые, по увольнении в запас, были предоставлены своей судьбе… Но вот довольно показательно, что когда в парламент был внесен проект закона о предоставлении русским врачам, принимавшим участие в войне, права практики наравне с врачами-парагвайцами, то… проект это был провален, и русские врачи, так много сделавшие и так потрудившиеся на войне, не получили права свободной практики и вынуждены, как и прочие иностранцы, работать только в тех местах, которые отстоят не ближе как на несколько десятков километров от места практики врача-парагвайца… В заключение думаю, что не погрешу против истины, если скажу: жаль, конечно, что русская кровь пролилась на парагвайских полях за совершенно чуждое нам, русским, дело…»[165] – горестно констатировал военный эмигрант.
В целом же настроение русских в Парагвае, спустя годы после победы над Боливией, лучше всего охарактеризовано в письме казаков из Парагвая, адресованного редакции казачьего журнала, выходящего в Париже: «Настроения… заставляют желать много лучшего… Бросается в глаза тоска и печаль по Родине, если можно так выразиться, тоска по Европе… Уж слишком нам приелась южноамериканская экзотика…»[166]
Для Парагвая победа в войне обернулась резким усилением влияния военных во внутренней политике. При этом среди офицеров, выходцев из низов общества, поначалу преобладали ярко выраженные «эгалитаристские» тенденции.
В феврале 1936 герой Чакской войны полковник Рафаэль Франко совершил военный переворот националистического характера и попытался вернуть страну ко времени великих лидеров XIX века, Хосе Родригеса де Франсии и Франциско Солано Лопеса – то есть провести ускоренную индустриализацию с опорой на собственные силы и усиление роли государства с введением элементов социализма. Естественно, что с такой программой полковник долго не удержался у власти – через полтора года его свергла Либеральная партия, требовавшая вести Парагвай по пути демократии «западного образца».
На выборах 1939 года президентом вновь был избран военный – маршал Хосе Феликс Эстигаррибиа, национальный герой страны и главнокомандующий вооруженными силами Парагвая в Чакской войне. В 1940 году он осуществил военный переворот и изменил конституцию, однако вскоре после того погиб в результате авиакатастрофы. К власти пришел генерал Ихинио Мориниго, установивший в стране жесткий диктаторский режим, который продержался до 1947 года.
Жизнь русских в Парагвае складывалась по-разному, но отдельно стоит сказать о личности генерал-майора Ивана Тимофеевича Беляева, чей вклад в победу Парагвая в Чакской войне несомненен.
Он сыграл не последнюю роль и в жизни страны в целом. Современные биографы генерала раскрыли читателям многие грани его научной и политической деятельности, оставившей заметный след в истории Парагвая в 1930–1950 годы прошлого века.
Беляев прибыл в Парагвай в марте 1924 года. Смог устроиться в Военную школу Асунсьона на должность преподавателя фортификации и французского языка, а в октябре 1924 года по заданию Министерства обороны был направлен в район Чако-Бореаль, представлявший собой междуречье Парагвая и Пилеканойо.
Правительству Парагвая было необходимо детально исследовать эту мало изученную еще местность и нанести на карту основные географические ориентиры. Это требовалось еще и для того, чтобы закрепить границу между Парагваем и Боливией, пусть пока лишь на бумаге. Закрепление границ «де-факто» помогло бы Парагваю если не предотвратить, то хотя бы отодвинуть казавшуюся возможной войну. Исследование и нанесение на карту топографических ориентиров на территории Чако в 1925–1932 годах оказалось важным вкладом Беляева и его немногочисленных русских спутников в мировую географическую и этнографическую науку.
Совершив 13 научных экспедиций, Беляев оставил после себя обширное наследие, разделы которого были посвящены географии, этнографии, климатологии и биологии Парагвая. Он изучил быт, культуру, языки и религии местных племен индейцев, составив первые словари: испанско-мокко и испанско-чамакоко.
Исследования Беляева-иностранца помогли местным учёным разобраться в сложной племенной и этнолингвистической структуре индейского населения Чако. Его записки об индейцах Чако приобрели научную ценность потому, что автор был не сторонним наблюдателем жизни данного этноса, а постигал его жизнь «изнутри», проживая рядом с индейскими поселениями.
Усилия Беляева способствовали укреплению дипломатических и военных позиций Парагвая и были отмечены правительством Парагвая, присвоившим ему генеральский чин.
В войне против Боливии, проходившей главным образом за нефтеносный Чакский район, Беляев лично участвовал во многих сражениях. Им был спланирован ряд наступательных операций в бытность начальником Генерального штаба Вооруженных сил Парагвая.
Эта война, нанесшая серьезный удар по экономике Парагвая, не позволила Беляеву реализовать планы, связанные с привлечением талантливых и державно мыслящих представителей русской эмиграций, и в 1937 году он посвятил себя правозащитной деятельности, став во главе борцов за права индейцев. Национальный патронат по делам индейцев, который возглавил Беляев, не получал ни денег, ни земель для организации резерваций, и вскоре сам его руководитель был смещен со своего поста за отсутствием у правительства программы финансирования переселения индейцев.
В апреле 1938 года в Национальном театре Асунсьона с аншлагом прошла премьера спектакля первого в истории Америки индейского театра об участии индейцев в «Чакской войне». Автором либретто оказался Иван Тимофеевич Беляев. Через некоторое время труппа в 40 человек под руководством Беляева выехала на гастроли в Буэнос-Айрес, где ее ждал шумный успех.
Либреттист и правозащитник, бывший военный, не забывал Беляев и о русских сослуживцах, с которыми прошел тропы парагвайско-боливийской войны. Он устраивал их на работу, помогал, чем мог, был утешителем и наставником.
За время своей военной карьеры в Парагвае генерал Беляев успел побывать генерал-инспектором парагвайской артиллерии и начальником (с 1933 года. –
Мнение диктатора нашло отражение в топографии Асунсьона, где помимо улиц, названных по именам русских офицеров – участников Чакской войны, есть и улица России. На западе страны, в городе Фортин-Серебряков, стоит памятник генералу Беляеву – главному военному советнику парагвайской армии.
Неизвестной в наши дни осталась лишь часть гуманитарного наследия Беляева, которая касалась вопросов русской эмиграции. По убеждению генерала, сохранение и приумножение православных духовных ценностей, вдохновляющих в изгнании на творчество и открывающих иностранцам богатство русской души, всегда готовой поддержать слабого и отстоять правое дело, и было миссией отечественной эмиграции на Южноамериканском континенте.
Сам генерал стал инициатором создания в Парагвае первой колонии русских беженцев – так называемого «Русского очага» – духовного пристанища для сотен тысяч изгнанников с родной земли, где обычаи, религия и вековая культура России помогали всем носителям великой культуры сохраниться, «как в ковчеге», до «лучших времен».
Усилия либералов, «властителей дум» эмиграции, нанесли этому начинанию наибольший вред. Создание консервативной русской среды, пусть даже и вдали от центров скопления эмиграции, грозило пошатнуть позиции как либералов, так и консерваторов, погрязших в бесконечной говорильне, на которой и те и другие в Париже обеспечили себе авторитет и добились привилегий высказывать мнение от лица всего русского сообщества.
Серьезным ударом по планам «Русского очага» стал уход из жизни влиятельных фигур, так или иначе поддерживавших начинания Беляева, – смерть барона Врангеля в 1928 году, Африкана Богаевского в 1934 году, «таинственное исчезновение» из Парижа генерала Кутепова в 1930 году. Эти печальные события, как считал Иван Тимофеевич, помогли его недоброжелателям в Париже и в Парагвае окружить все начинания генерала плотной завесой молчания, замолчать и затмить деятельность Беляева по привлечению здоровых, национально мыслящих сил в страну.
Генералы Н. Ф. фон Эрн и С. П. Бобровский вступили в контакт с новыми руководителями РОВС в Париже, которые равнодушно отнеслись к начинаниям Беляева и были рады распаду русской колонии в Парагвае, как существующей вне союзов и общественных организаций, а значит, вне централизованного контроля.
Стараниями либералов в Париже усилия Беляева для привлечения эмиграции в Парагвай оказались напрасными. Патриотическая идея не выдерживала коммерческой нагрузки: путешествие за океан оказалось многим не по карману, а создание фонда в поддержку переезда не нашло поддержки финансовых воротил эмиграции, справедливо считавших себя не обязанными помогать консерваторам и державникам создавать прототип «реакционной России» в южноамериканской стране.
Поделиться книгой: