Помоги проекту - поделись книгой:
Высшие военно-научные курсы были торжественно открыты в Париже первой вступительной лекцией Николая Николаевича Головина 22 марта 1927 года. В начале марта у помощника главного руководителя курсов по строевой и хозяйственной части генерал-лейтенанта Михаила Ивановича Репьева скопилось более сотни рапортов офицеров, желающих получить высшее военное образование. Прохождение полного курса рассчитывалось на 4–5 лет и подразделялось на младший, старший и дополнительный класс. Отличие младшего класса состояло в том, что его слушателями теория боевых действий изучалась в рамках дивизии. Наряду с этим предметом слушателями младших классов проходились тактика родов войск[118] и ряд военных дисциплин, требующихся для понимания и решения вопросов, возникающих при изучении боевых действий дивизии. В старшем классе слушатели проходили использование дивизий в корпусах и в армии. А дополнительный класс давал возможность подробнее изучить стратегию и связанные с ней вопросы.
Окончив полный курс, слушатель получал необходимые научные сведения, знание которых необходимо каждому офицеру Генерального штаба для успешного принятия решений в быстроменяющейся военной обстановке. В основу курса обучения была положена идея о том, что ценность знаний военного определяется возможностью их применения на практике. Идея нашла свое выражение в широко распространенном на курсах методе применения прикладного способа, когда слушатели всесторонне изучают предлагаемые им преподавателем вопросы, приводя в ответ те или иные решения, а затем выслушивают критику собственных решений от преподавателей и коллег. Это предохранило слушателя от одностороннего подхода к вопросу и помогло тем самым быстро находить его правильное решение. Завершающим этапом обучения на курсах являлась военная игра, в ходе которой ее участники решением каждого хода выявляют собственную степень подготовки.
Общее количество учебных часов было определено генералом Головиным как 800, половину которых займут обязательные циклы лекций. Остальное время было оставлено на семинары, решения тактических задач, беседы с преподавателями и на военную игру, на которую отводилось 25 занятий. Наряду с этим по четвергам с 21 до 23 часов в помещении Галлиполийского общества в Париже проходили и обязательные открытые лекции, на которые наравне со слушателями курсов допускался каждый член РОВС. В то же время на курсах проходили практические занятия, на которые допускались лишь слушатели курсов.
После первых 10 месяцев, прошедших с начала работы курсов, генерал Головин попросил преподавателей представить ему к 1 января 1928 года оценку успехов участников практических занятий по 5 категориям – от «выдающейся» до «совершенно неудовлетворительной». Многим слушателям регулярное посещение занятий оказалось не по силам, ибо наряду с научными занятиями им необходимо было работать для того, чтобы поддерживать как себя, так и семьи, поэтому из числа слушателей младшего класса отпадали все те, кто не мог угнаться за программой, и таких оказалось более половины. По мере того как жизнь курсов развивалась далее, Головиным были сделаны некоторые дополнения в программу, расширявшую кругозор и политические познания будущих стратегов, а также выявлены те из них, кто подавал надежды для дальнейшей научной работы.
О строгости подхода к выпуску подготовленных слушателей говорило то, что в состав Экзаменационной комиссии курсов входили четыре профессора – специалиста по высшему военному образованию и несколько генералов, окончивших Военную академию еще до Великой войны. Они были хорошо знакомы с ее программой и требованиями, которые в то время предъявлялись к офицерам – слушателям академии до 1914 года.
Наиболее талантливые выпускники курсов сразу же по окончанию прикомандировались к кафедрам, а через год или два, после выполнения различных научных работ и чтения пробной лекции, назначались на кафедры сообразно избранной специализации. Формально курсы генерала Головина просуществовали до сентября 1939 года, но на деле они продолжали свое существование до начала германской оккупации Франции в 1940 году. Было произведено шесть выпусков в количестве 82 слушателей, получивших право ношения нагрудного знака с великокняжеским вензелем и императорской короной.
На курсах были прочитаны лекции по различным дисциплинам легендарными белогвардейскими командирами Гражданской войны – по тактике пехоты А. П. Кутеповым, по тактике кавалерии Павлом Николаевичем Шатиловым, по тактике артиллерии князем Владимиром Николаевичем Масальским, бывшим на Великой войне инспектором артиллерии Румынского фронта. Кутепов в своих лекциях, переходя к общим местам, любил повторять любимое им утверждение: «Мы “белые”, <до той поры> пока “красные” владеют Россией, но как только иго коммунизма будет свергнуто с нашей помощью или без нее, мы сольемся с бывшей Красной армией в единую Русскую армию. И только наша внепартийность и служение общегосударственным целям сделают это слияние возможным, иначе была бы увековечена Гражданская война»[119].
Говоря о потенциальном слиянии двух армий в освобожденной России, Кутепов посчитал необходимым пояснить: «Не делайте из этого заявления вывод, что я верю в какую-то “эволюцию” самого большевизма… Нет, коммунистический строй может гнить, но не может эволюционировать. Я верю, что рано или поздно у русского народа найдется достаточно сил, чтобы сбросить это иго»[120].
Примечательно, что в своих рассуждениях о русском национальном чувстве, в беседах с журналистами или в обращении к аудитории Кутепов всегда просто и ясно выражал свою позицию: «Говоря о русском национальном чувстве… я не хочу быть неверно понятым. Я сам великоросс, но я считаю не только неправильным, но и вредным с государственной точки зрения, когда клич “Россия для русских” понимается, как Россия для великороссов… Все народы, населяющие ее, без исключения, – ее дети. Среди них не должно быть пасынков… В нашем богатом языке, к сожалению утратилось одно слово – “Россиянин”. А между тем это слово нужно и даже необходимо – оно шире, чем слово “русский”. Все народы, населяющие Россию, независимо от их национальности, прежде всего россияне»[121].
Генерал П. Н. Врангель не успел прочитать своей лекции. 25 апреля 1928 года из Брюсселя в Париж пришло известие о скоропостижной кончине генерала от «интенсивного туберкулеза». Именно в этой стране бывший Главнокомандующий Русской армией нашел временный приют, и именно в Бельгии ему было суждено отойти в вечность.
Благоустроенная, спокойная страна, вне всяких сомнений, представляла определенную привлекательность для людей, переживших жестокое время революций и разрушительной Гражданской войны. У многих эмигрантов сложилось впечатление, что правительство страны с монархической формой правления никогда не признает советскую власть за приснопамятные злодеяния в отношении царской семьи и их августейших родственников. Едва ли было возможно вообразить возникновение там и Народного фронта – коалиции социалистов, коммунистов и радикалов, по примеру созданной во Франции премьер-министром Леоном Блюмом в 1936 году.
В Королевстве Бельгия ее монарх являлся основой политической стабильности. То, что государственный строй Бельгии был основан на монархических началах, имело в глазах русской эмиграции огромное значение. И хотя королевская власть была ограничена конституцией, личность бельгийского монарха влияла на политическую жизнь, формируя систему общественных ценностей народа.
Видную роль в притоке части образованной русской эмиграции в Бельгию в первой половине 1920-х годов сыграл католический кардинал Дезире Жозеф Мерсье, архиепископ Малинский, усилиями которого было обеспечено бесплатное образование русской эмигрантской молодежи в бельгийских университетах. Профессор философии в Лувенском университете, создатель Высшего института философии или Школы Фомы Аквинского, кардинал стремился собрать под сенью этого старейшего учебного заведения страны талантливых иностранцев и, в частности, подающих большие надежды русских молодых людей, оказавшихся на чужбине.
Сам барон Врангель избрал местом своего пребывания Бельгию в том числе и потому, что его дети начали свою учебу в брюссельской школе и продолжили впоследствии образование в бельгийских университетах.
Одним из факторов, повлиявших на выбор русской эмиграции Бельгии в качестве страны проживания, были прежние симпатии к бельгийскому монарху Альберту I. Он был хорошо известен русской публике с самого начала Великой войны. Именно тогда поэты российского Серебряного века (Сологуб, Северянин, Гиппиус и др.) воспели в своих стихах доблесть бельгийского сопротивления германскому вторжению, возглавляемого «Королём-Рыцарем».
К русским, до самого конца Великой войны остававшимся верными союзниками его страны, король относился с большой симпатией, а королеве Елизавете был присущ искренний интерес к русской культуре и русским, под влиянием общения с которыми и находясь уже в преклонном возрасте, она изучала русский язык. К выходцам из России королева Бельгии всегда относилась с удивительной теплотой. После кончины короля Альберта в 1934 году Елизавета Бельгийская продолжала долгие годы интересоваться судьбой русских эмигрантов и, где только могла, оказывала им помощь. Приняла она участие и в судьбе семьи барона Врангеля, чья скоропостижная кончина оставила их без средств.
Смерть барона казалась подозрительной многим эмигрантам, хорошо знавшим генерала, и в первую очередь его родным, проживавшим с ним в квартире на рю де Бель-Эр № 17 – жене, детям и матери. Много лет спустя после кончины своего отца его дети Елена Петровна Врангель (в замужестве фон Мейендорф) и Петр Петрович Врангель сделали сенсационное сообщение прессе. Они сообщили, что неожиданно начавшаяся болезнь барона странным образом совпала с появлением в их доме некоего «брата» Якова Юдахина, состоявшего вестовым при особе Врангеля. «Брат» появился в доме Врангелей неожиданно, долго не гостил, пребывал в основном при кухне, в «господской» не появлялся, и после тихо убыл восвояси. Любопытно, что сам Яков Юдахин никогда не вспоминал про каких-либо родственников, тем более проживавших в Советской России, умеющих столь легко пересекать границы ради непродолжительного родственного свидания. «Брат» сказался матросом советского торгового судна, пришвартовавшегося в Антверпене, и умудрился разыскать дом своего родственника в Брюсселе, хотя ранее не состоял с ним в переписке и теоретически не мог знать, где проживал Юдахин. Последствием визита советского матроса начались 8 дней «сплошного мученичества» барона. Температура его поднялась до отметки 40 градусов, силы быстро таяли, он метался, пробовал встать, спешил отдать приказания, звал личного секретаря Николая Михайловича Котляревского, дабы успеть отдать ему последние распоряжения. Семьей к умирающему Врангелю были спешно приглашены брюссельские медицинские светила, заключившие наличие у барона какой-то тяжелой инфекции. Из Парижа к заболевшему Врангелю прибыл его давний соратник профессор медицины Иван Павлович Алексинский, обнаруживший скрытый туберкулез в верхушке левого легкого. Алексинский и лечащий врач барона Вейнерт пришли к общему заключению, что в сложившейся ситуации было сделано все возможное, однако остановить развитие болезни не удалось. Незадолго до кончины к барону был зван его духовник о. Василий Виноградов, которому после исповеди и причастия Главнокомандующий Русской армией признался: «Я готов служить в освобождённой России хотя бы простым солдатом…»
25 апреля 1928 года в девять часов утра генерал тихо скончался. Последними его словами были: «Боже, спаси Армию!» Русская эмиграция долго не могла поверить, что сильный, полный энергии и здоровья 49-летний человек мог «сгореть» от внезапно развившегося туберкулеза всего за неделю. По кругам эмиграции пошли слухи о насильственном устранении видной фигуры Белого движения большевиками. Позднее его тело было перевезено в Белград, и здесь 6 октября 1928 года было погребено в русском православном храме Святой Троицы, в саркофаге, под сенью склоненных знамен русских полков. Погребение последнего главнокомандующего стало своеобразной демонстрацией верности армии своему вождю. Траурная церемония проходила в торжественной обстановке. На артиллерийском лафете тело генерала провезли вдоль выстроившихся в почетном карауле солдат и офицеров Русской армии.
Была даже создана восковая фигура Врангеля, находившаяся некоторое время в музее Эрвен в Париже. Стоит отметить, что на похоронах Врангеля наряду с русскими последние почести отдавали ему сербские войска. Материалы личного архива Врангеля и по сей день хранятся в Гуверовском институте войны, революции и мира в США.
Если предположить, что смерть барона явилась следствием «вирусной атаки», организованной при участии ИНО ОГПУ, то приходится признать, что чекисты ликвидировали политического противника в ту пору, когда в таком шаге уже давно не было необходимости.
Данные советской агентуры о мере участия Врангеля в политической борьбе против большевизма, если представить, что именно они повлияли на решение о его устранении, в реальности были либо неполными, либо намеренно искаженными. На деле, отойдя в конце 1920-х годов от поддержки террора, поддерживаемого генералом Кутеповым, как основного метода борьбы, Врангель вплотную занялся вопросами чисто теоретического характера о будущем переустройстве российской государственной жизни в случае падения советской власти в России[122].
4.3. Политическая борьба правой эмиграции и ответные меры ИНО НКВД
На контрасте с «теоретической» линией деятельности барона в среде военной эмиграции существовала «практическая». Их придерживалась часть офицерства, настроенная радикально и готовая к продолжению тайной борьбы. Изначально лица, исповедовавшие метод террора, сплотились в Болгарии вокруг генерал-лейтенанта Виктора Леонидовича Покровского в начале 1920-х годов. Сам он был убежден, что при условии серии осуществленных десантов на советскую территорию с моря власть большевиков на юге страны можно будет свергнуть, а примкнувший народ и казаки довершат ее разгром и двинутся на север, чтобы завладеть столицей и изгнать красных прочь.
Планам Покровского за рубежом не суждено было развиться далее обсуждения их в кругу единомышленников. 3 ноября 1922 года, в ходе расследования болгарской полицией убийства в Софии просоветского казачьего деятеля Агеева, сам Покровский был убит штыком болгарского жандарма в местечке Кюстендиле, при сопротивлении своему аресту.
«Обмен ударами» военных эмигрантов и ИНО ОГПУ продолжался большую часть 1920-х годов. Так, в Лозанне 9 мая 1923 года капитаном Дроздовского полка Морицем – Александром Конради (служившим в своё время адъютантом генерала А. В. Туркула) и его товарищем штабс-капитаном Аркадием Полуниным был застрелен генеральный секретарь советской делегации В. В. Воровский. При нападении два помощника генсека легко ранены. Официально делегаты прибыли в Швейцарию на конференцию по Ближнему Востоку[123].
Согласно воссозданной следователями картине происшествия, около восьми вечера Конради пришёл в ресторан гостиницы «Сесиль» и занял там место за свободным столиком. В описываемое время в зале оказалось около трех десятков посетителей. Вскоре в ресторан пришли Вацлав Вацлавович Воровский и его помощник Иосиф Израилевич Аренс, а через некоторое время к ним присоединился и другой помощник советского полпреда, 19-летний Максим Анатольевич Дивильковский. Они заняли столик недалеко от того, за которым расположился Конради. Когда большинство посетителей покинуло ресторан, Конради подошёл к Воровскому и два раза выстрелил тому в затылок в упор. Воровский замертво рухнул на пол. После этого Конради выстрелил ещё раз в воздух, чтобы напугать двух сотрудников Воровского. Раненный рикошетом от второго выстрела, Иосиф Аренс упал под стол. Там он и оставался до прибытия полиции. Дивильковский же попытался обезоружить стрелявшего, но ударом кулака был сбит с ног и затем ранен в бок. Эти два советских сотрудника, сопровождавших Воровского, отделались лишь лёгкими ранениями. Стрелявший сам попросил метрдотеля гостиничного ресторана, в котором и произошло убийство, вызвать полицию, и добровольно предал себя в руки властей. Вскоре швейцарская полиция арестовала и единственного сообщника Конради – Аркадия Полунина. Не без деятельной помощи швейцарских адвокатов Теодора Обера и Сидни Шопфера, пригласивших в качестве свидетелей на суд русских эмигрантов, бежавших из России от жестоких расправ, суд города Лозанны оправдал убивших Воровского с учетом их собственных свидетельств о зверствах большевиков[124].
Памятуя о неизбежной мести ИНО ОГПУ, Мориц Конради решил скрыться во Франции, где поступил на службу в Иностранный легион, осложняя чекистам задачу легко добраться до него. В 1925–1926 годах он принял участие в войне испано-французских войск против так называемой Рифской республики – племенного повстанческого образования в Северном Марокко. По газетным сообщениям, Мориц Конради скончался в марте 1931 года в Африке, оставаясь на службе в Иностранном легионе. Второй обвиняемый и оправданный по делу об убийстве Воровского – Аркадий Полунин до убийства Воровского служил секретарем Российского Общества Красного Креста в Женеве, а в годы Второй мировой войны, по некоторым сведениям, принимал участие в Русском освободительном движении…[125]
Не прошло и четырех лет после убийства Вацлава Воровского и смерти в одном из германских санаториев его вдовы Доры Моисеевны Воровской (урожденной Мамут) от тяжелого потрясения, вызванного убийством, как в 1927 году другой русский эмигрант – 19-летний Борис Коверда – смертельно ранил на Варшавском вокзале советского полпреда Пинхаса Лазаревича Войкова (Вайнера).
Войков – один из участников убийства царской семьи в Екатеринбурге в 1918 году – оказался на вокзале, встречая и одновременно провожая своего давнего знакомого, бывшего руководителя советского консульства в Великобритании Аркадия Павловича Розенгольца. Теперь уже бывший советский генеральный консул в Лондоне был вынужден покинуть страну пребывания в связи с крупным международным скандалом, в результате которого Великобритания разорвала дипломатические отношения с СССР, выслав весь штат советского консульства во главе с самим виновником «шпионского скандала» Розенгольцем. По пути из Туманного Альбиона тот возвращался в НКИД, ожидать нового назначения, чем и решил воспользоваться Войков, задумавший при случае попросить Розенгольца замолвить о нем слово в Москве, как о некогда «пострадавшем» от недружественных действий властей иностранных государств. К тому времени Войков был выслан из Франции за череду скандальных похождений, не соответствующих дипломатическому статусу.
Обсуждая дела, два советских дипломата неторопливо прогуливались по варшавскому перрону, не заметив, как навстречу им направился молодой человек и, подойдя поближе, неожиданно сделал несколько выстрелов в сторону Войкова. В обвинительном акте о предании Бориса Коверды чрезвычайному суду в качестве обвиняемого ситуация складывалась следующим образом: «Войков отскочил, бросился бежать; нападающий стрелял ему вслед, в ответ… Войков вынул из кармана револьвер, обернулся и несколько раз выстрелил в нападавшего, затем стал падать и упал на руки подбежавшего полицейского околоточного Ясинского. Нападавший, который увидел приближающуюся полицию, по требованию которой он поднял руки вверх и бросил револьвер на землю, добровольно отдался в руки полиции, заявляя, что он – Борис Коверда и что стрелял, желая убить Войкова в качестве посланника СССР, дабы отмстить за Россию, за миллионы людей. Посланник Войков, по оказании ему первой медицинской помощи на вокзале, был перевезен в госпиталь Младенца Иисуса, где в 10 часов 40 минут того же дня скончался»[126].
На первых же допросах, последовавших в привокзальном участке полиции, юноша показал, что является русским эмигрантом православного вероисповедания, и что он совершил убийство советского полпреда из соображений мести большевикам «за распятую родину». Под этой емкой метафорой молодой эмигрант подразумевал личное участие Войкова в убийстве царской семьи в качестве технического организатора и участника расправы, совершенной в Екатеринбурге в ночь с 17 до 18 июля 1918 года. Один из очевидцев, австрийский военнопленный И. Л. Майер, вспоминал: «…Когда мы вошли (в подвал. –
Как писали очевидцы, «Войков сохранял перед смертью значительное присутствие духа. Придя в сознание в госпитале… он отдал своему секретарю (Юрию Григоровичу. –
На проходившем в Варшаве процессе Борис Коверда так высказался относительно содеянного им преступления: «Я убил Войкова не как посланника и не за его действия в качестве посланника в Польше – я убил его как члена Коминтерна и за Россию».
Польским судом Борис Коверда был приговорен к бессрочной каторге. Отец Бориса с криком: «Я горжусь тобой, сын!» упал перед ним на колени и стал просить у него прощения за свою трусость, считая, что он сам должен был бы уничтожить одного из палачей своего народа. Публика, присутствовавшая на слушаниях дела, была поражена происходящим, некоторые женщины рыдали, не скрывали слёз мужчины…[128]
По ходатайству адвокатов Коверды, президент Польши сократил время бессрочного отбывания их подзащитным каторги на 15 лет. Полностью его амнистировали и освободили лишь в 1937 году по случаю 20-летия образования независимой Польши.
Весна 1927 года оказалась весьма неспокойной для ОГПУ и советских деятелей. Именно в этом году при РОВС был создан «Союз Национальных территорий» с целью планирования и исполнения ряда покушений и диверсий на территории СССР. Генерал Кутепов создал свои «окна» и «линии», бросив вскоре одну из наиболее успешных боевых групп в атаку на противника: В. А. Ларионова, С. В. Соловьева, Д. Монахова. Их первый взрыв прогремел в Центральном ленинградском клубе коммунистов на набережной реки Мойки, в результате чего пострадали 26 партийных и советских работников. Следующий взрыв произошёл в Москве – сработало самодельное взрывное устройство на Лубянке, в общежитии работников ОГПУ…
Исполнив задания, бывший капитан Марковской артиллерийской батареи Виктор Александрович Ларионов и члены его группы благополучно вернулась в Финляндию, но вскоре, по требованию финских властей, боявшихся политических осложнений с СССР, были высланы из страны. Ларионов уехал во Францию, откуда за открыто декларируемые антисемитские взгляды по требованию партии Народного фронта Леона Блюма был выслан в Германию в 1938 году. Там год спустя Ларионов возглавил Национальную организацию русской молодежи, объединившую ряд эмигрантских объединений молодых людей на территории Третьего рейха.
Благодаря успешно проведенным операциям в СССР фигура генерала Кутепова в глазах советских руководителей стала приобретать черты опаснейшего зарубежного противника. Помимо координации террористической деятельности законспирированное боевое крыло РОВС под началом генерала сосредоточилось и на двух других направлениях. Одно заключалось в установлении связи с высшими военачальниками Красной армии, многие из которых являлись императорскими офицерами, для привития им национально-освободительной идеи и совместной подготовки военного переворота в Москве. Другое – представляло собой систему «среднего террора». В её основу был положена концепция устрашающих ударов по отдельным советским учреждениям в столицах. Частично это и было продемонстрировано кутеповцами в 1927 году. Впрочем, превратить террористическую деятельность в систему борьбы членам боевой организации Кутепова было не под силу. Попытки перехода советской границы часто оканчивались неудачей для боевых групп. В ходе перестрелок с пограничниками гибла часть участников, а те, кому переходы оказывались по силам, впоследствии с помощью провокаторов были обнаружены и арестованы ОГПУ в различных городах. Аресты нелегалов проходили порой и на конспиративных квартирах, выявить которые помогала система доносов, к концу 1920-х годов успешно внедренная ОГПУ в сознание обывателей в отношении «подозрительных граждан». Не без помощи Скоблина, в то же время ОГПУ арестовало большую часть кутеповских «спящих агентов» в 17 городах страны.
На смену утратившим связь с зарубежьем агентами никто не был послан, а со временем и само направление вооруженных групп постепенно пошло на убыль. В довершение всего идею террора на страницах печати осудили либералы зарубежья, обработанные в соответствующем ключе большевистскими «агентами влияния» в Европе.
В качестве ответного шага ОГПУ развернуло ответную серию ударов против руководства РОВС, завершившихся их похищениями и убийствами. Последовательно были похищены и сам Кутепов и сменивший его генерал Миллер. В том и другом случае французской полиции так и не удалось выйти на след похитителей генералов, которыми в случае похищения Кутепова оказались агенты специальной группы ИНО ОГПУ Якова Исааковича Серебрянского.
Дальнейшие события развивались следующим образом. Летом 1929 года советское политическое руководство санкционировало операцию по «секретному изъятию» генерала Кутепова. 1 января 1930 года Серебрянский вместе с членами своей группы Турыжниковым и Эсме-Рачковским выехали в Париж, а менее чем через месяц, 26 января, генерал Кутепов был похищен ими при содействии Скоблина.
В день похищения и убийства Кутепов вышел из дома, направляясь в Галлиполийское собрание, в церковь на панихиду в память годовщины кончины коренного офицера Лейб-гвардии Егерского полка, генерала от кавалерии барона Александра Васильевича Каульбарса. Почивший был широко известен тем, что в 1919 году принял на себя организацию авиационных частей Северо-Западной армии под Петроградом.
До здания Собрания Кутепов так и не дошел. Впоследствии парижской полиции удалось установить, что около 11 часов дня Кутепова видел один офицер на углу улицы Севр и бульвара Инвалидов, но дальше путь его следования указать не мог. Следы генерала терялись. Наконец спустя несколько дней обнаружился еще один свидетель таинственного исчезновения. Им оказался уборщик близлежащей клиники, расположенной на улице Удино, Огюст Стеймец, сообщивший полицейским следующее. Утром 26 января 1930 года, около 11 часов, из своего окна, выходившего на улицу Русселе, он увидел большой серо-зеленый автомобиль, развернутый в сторону улицы Удино, возле которого стояли двое высоких мужчин в желтых пальто, а неподалеку от них стояло красное такси. На том же углу переминался с ноги на ногу полицейский. В это время со стороны бульвара Инвалидов по улице Удино двигался мужчина среднего роста с черной бородой в черном пальто. Описанные свидетелем приметы вполне совпадали со стилем и внешним видом Кутепова. Когда человек, напоминавший Кутепова, свернув с Удино на Русселе, поравнялся с серо-зеленым автомобилем, люди в желтых пальто, находившиеся рядом, неожиданно схватили его и стали заталкивать в автомобиль. Полицейский, спокойно наблюдавший за происходящим, подождал, пока сопротивлявшийся не оказался в салоне, подошел и сел в тот же автомобиль. Машина, взревев мотором, вырулила на Удино и на скорости помчалась в сторону бульвара Инвалидов. Следом за ней отправилось и красное такси.
Исследователи похищения приходят к мнению, что после продолжительной автомобильной поездки, проведенной генералом в бессознательном состоянии из-за усыпляющего укола, сделанного ему сотрудниками ОГПУ, похищенный был погружен на советский теплоход «Спартак» под видом заботливо доставленного товарищами «загулявшего» старшего механика.
В знак протеста против похищения генерала около 6 тысяч водителей парижских такси – преимущественно русские эмигранты – устроили забастовку. По сообщениям эмигрантских газет, по инициативе газеты «Libertè» в Париже состоялся митинг протеста против похищения генерала Кутепова, собравший около 3000 человек. На нем было решено устроить демонстрацию перед советским полпредством и Министерством иностранных дел Франции.
В разных округах Парижа дело дошло до столкновений русских военных эмигрантов с полицией, причем последней пришлось пустить в ход дубинки. Видные представители русской эмиграции потребовали от французских властей вмешаться и освободить генерала, но к тому времени судно с Кутеповым уже покинуло территориальные воды Франции. Современник отмечал: «Гибель генерала Кутепова, преданного корниловцем генералом Скоблиным большевикам, был тяжелой утратой для русского дела… У меня был с ним разговор, и когда я спросил его, есть ли у него какая-нибудь сила, то Скоблин ответил, что имеет в Париже хороший корниловский полк. Я сказал ему: “так почему же вы, узнав о похищении советами генерала Кутепова, не разгромили советское посольство или вы это не могли сделать?” Он ответил: “да, мы могли бы разгромить посольство, но тогда это было несвоевременно ещё”. (Была еще задача предать генерала Миллера.) Предав и генерала Миллера, Скоблин сбежал в Москву, а место генерала Миллера занял генерал Архангельский, и Советам эта замена страшна не была»[129].
По одной из современных версий работников архива ФСБ, обнародованных в прессе, генерал Кутепов умер от сердечного приступа вскоре после того, как теплоход прошел Черноморские проливы, примерно в 100 милях от Новороссийска.
Существует и еще одна версия гибели Кутепова, прозвучавшая из уст одного из старых французских коммунистов по фамилии Онель, рассказанная им в 1978 году. По рассказу Онеля, чей родной брат принимал непосредственное участие в похищении генерала, вышло так, что Кутепов – человек смелый и сильный – оказал агентам Серебрянского такое сопротивление, что они не могли вести машину. Тогда брат Онеля, вынув нож, ударил им Кутепова несколько раз. Программой похищения этот ход, вероятно, предусмотрен не был. Нужно было срочно избавляться от тела, и агенты ОГПУ повернули машину к дому брата Онеля, проживавшего в парижском пригороде Леваллуа-Перре. Прибыв на место, четверо участников убийства вытащили бездыханное тело Кутепова и поволокли его в гараж. Немногим позже Онель вырыл яму в гараже, куда был перенесен убитый генерал. Для того чтобы скрыть следы преступления наиболее тщательным образом, агенты залили тело имевшимся у Онеля цементом, купленным тем как раз для укрепления гаражного пола.
Проверить этот рассказ сейчас почти невозможно, поскольку место, где находился гараж, давно застроено современными многоэтажными постройками[130].
Дело по ликвидации Кутепова дало новый толчок к развитию карьеры Серебрянского и его группы. Вскоре во Франции он приступил к созданию автономной агентурной сети в различных странах для организации диверсий на случай войны. Работая за границей, Серебрянский лично завербовал около 200 человек. Созданная «Группой Яши» сеть действовала в Германии, Франции, Палестине, США, Скандинавии, на Балканах и состояла не только из секретных агентов ОГПУ и Коминтерна, но и из просоветских настроенных русских эмигрантов.
У погибшего генерала Кутепова остался пятилетний сын, Павел Кутепов, родившийся в Париже 27 февраля 1925 года. После смерти отца Павел учился в Париже, затем продолжал свое образование в Риге и сербском городке Белая Церковь. В отличие от отца, отношение молодого Кутепова к большевикам было скорее положительным. Несмотря на трагические обстоятельства гибели Кутепова-старшего, во время немецкой оккупации Югославии его сын примкнул к коммунистам и взаимодействовал с партизанами Иосипа Броз Тито. После войны Павел Кутепов оказался в СССР, где, по некоторым данным, работал на текстильных фабриках в Иванове. Впоследствии перебрался в столицу, и в свободное время сотрудничал с Отделом внешних церковных сношений Московской патриархии, где был оформлен в качестве внештатного переводчика.
По воспоминаниям знавших его лиц, Павел Александрович Кутепов недурно делал письменные переводы с французского, немецкого и сербских языков. За успешную работу в октябре 1960 года Кутепова взяли в штат переводчиком в ОВЦС. За семь последующих лет сын белого военачальника прошел путь от рядового редактора Бюро информации и переводов ОВЦС до руководителя этого отдела. Московская патриархия отметила способности Кутепова орденами Святого равноапостольного князя Владимира II и III степеней, орденом Преподобного Сергия Радонежского III степени.
Когда, не дожив немного до своего 60-летия, в декабре 1983 года после продолжительной болезни Кутепов-младший скончался, отпевали его в храме Всех Святых в Земле Российской Просиявших, что рядом с метро «Сокол» в Москве. Погребение состоялось на Бабушкинском кладбище на северо-восточной окраине столицы.
Зная, как тесно ОВЦС МП был связан с КГБ, и наблюдая карьеру Павла Александровича в отделе Московской патриархии, более других находившегося под опекой 5-го управления КГБ, можно предположить разные версии его успехов. Первая состоит в том, что при неоднократно высказываемой Кутеповым-младшим полной лояльности советской власти, многократно подтвержденной сыном непримиримого борца с большевизмом, ему было позволено трудиться на не самом обременительном переводческом поприще. Возможно, хотя и маловероятно, что, «искупив вину» своим десятилетним заключением в советском лагере, сын врага советской власти мог впоследствии посвятить свою дальнейшую жизнь чему угодно.
Но, что скорее всего, Павел мог быть использован МГБ и впоследствии КГБ для каких-либо его внешнеполитических «мероприятий» в отношении русской эмиграции, однако точных сведений об этом в нашем распоряжении не имеется. Мероприятия по обезглавливанию РОВС в Париже, завершившиеся еще в 1937 году, снимали вопрос по использованию родственников руководителей этой организации, лояльных советской власти, в каких-либо серьезных операциях[131].
22 сентября 1937 года, снова при содействии генерала Николая Скоблина и бывшего министра торговли в колчаковском правительстве Сергея Третьякова, был похищен генерал Евгений Карлович Миллер. Как ни странно, генерал Миллер, имевший немало оснований остерегаться Скоблина, содействовал его избранию в РОВС на весьма ответственный пост.
В недрах этой организации существовала и другая тайная организация, именовавшаяся «внутренней линией». Она занималась наблюдением за чинами РОВС и либерально настроенными русскими эмигрантами, открыто симпатизировавшими советской власти и по разным причинам входившими в контакт с РОВС. Кроме того, в недрах «внутренней линии» постоянно шёл отбор надежных кандидатов для работы на «внешней линии», то есть на территории СССР.
В 1935 году генерал Миллер опрометчиво поставил Скоблина во главе «внутренней линии»… Но вскоре после этого назначения, из пограничных с Россией северных государств стали поступать тревожные сведения. Осведомители в Финляндии дали знать Миллеру лично, через посредство представителя РОВС в Гельсингфорсе генерал-майора С. Ц. Доливо-Добровольского, что существуют неоспоримые данные о сношениях Скоблина с большевиками.
В русской колонии Парижа поползли слухи о связи Скоблина с советской агентурой. Обвинения против генерала, ставшие достоянием руководства РОВС, даже разбирались судом чести, состоявшим из старших генералов, но за отсутствием неопровержимых доказательств виновности Скоблина оправдали.
В конце 1936 года Миллер все же отстранил его от работы по «внутренней линии», ибо уже не доверял Скоблину, хотя причины, побуждавшие осторожного Миллера не порывать со Скоблиным совсем, так и остались неизвестны следователям, ведущим дело о похищении главы РОВС.
В гнетущей атмосфере обнаружившегося предательства в Париже прошли «Корниловские торжества». Устроителем и гостеприимным хозяином праздника был сам Николай Владимирович Скоблин. Журнал «Часовой», «орган связи русского воинства и национального движения за рубежом», издававшийся в Брюсселе, сообщал своим читателям, что «в следующем номере “Часового” будет отмечено это знаменательное событие». Но история распорядилась таким образом, что следующий номер журнала вышел с заголовком: «Злодейское похищение генерала Миллера!»
Несостоявшийся герой номера, генерал Скоблин заманил своего руководителя в ловушку, разработанную в недрах ИНО НКВД, пригласив того на мнимую встречу с представителями германской разведки. Сценарий похищения был тщательно продуман и разработан не только по часам, но и по минутам. Для обеспечения алиби сам Скоблин должен был оставаться на виду для отвода возможного подозрения в соучастии, которое могло пасть именно на него.
В среду утром 22 сентября 1937 года генерал Миллер, как обычно, вышел из своей квартиры в Булони и направился в канцелярию РОВС на улице Колизе, 29. В руках он держал темно-коричневый портфель. Около 12 часов дня он ушел из канцелярии РОВСа, предупредив одного из помощников, генерал-лейтенанта П. В. Кусонского, что у него деловое свидание в городе, после которого он вернется обратно. Перед уходом, однако, он дал Кусонскому неожиданное указание. Генерал Миллер просил вскрыть конверт и прочесть вложенную в него записку, если он вдруг не вернется со встречи. Записка, как выяснилось позже, содержала следующую информацию: «У меня сегодня встреча в половине первого с генералом Скоблиным на углу улицы Жасмен и улицы Раффэ, и он должен пойти со мною на свидание с одним немецким офицером, военным атташе при лимитрофных государствах Штроманом, и с господином Вернером, причисленным к здешнему посольству. Оба они хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, и на всякий случай я оставляю эту записку». Под письмом стояла подпись Миллера.
Миллер словно предвидел возможный поворот событий, и оказался прав. С этого свидания генерал не вернулся не только в РОВС, но и во Францию, оказавшись во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. По оплошности Кусонского, позабывшего о распоряжении начальника вскрыть письмо, как только станет очевидным, что председатель не вернулся со встречи, конверт был распечатан им лишь около 23 часов. Произошло это в то время, как взволнованная отсутствием мужа супруга генерала Наталья Николаевна Миллер, урожденная Шипова, потребовала, чтобы сотрудники РОВС поспешили оповестить полицию об исчезновении генерала. Прочитанная записка ошеломила Кусонского и адмирала Кедрова, заместителя генерала Миллера в РОВС. Ночной вызов мужа из дома на улице Колизе, 29 настолько встревожил жену Кедрова, что она тоже приехала в канцелярию. Туда же явился один из офицеров организации, которого потом послали в гостиницу за Скоблиным, не сообщив тому ни слова о записке, оставленной Миллером. В канцелярии РОВС на Скоблина буквально набросились с расспросами взволнованные Кусонский и Кедров. Не подозревая о существовании изобличающего документа, он спокойно ответил, что не видел генерала Миллера еще с прошлого воскресенья. Но, когда ему предъявили записку, он изменился в лице и на какое-то мгновение потерял самообладание. Поборов смятение, Скоблин продолжал настаивать, что Миллера не видел и что в 12.30 дня он с женой обедал в русском ресторане, уверяя, что этот факт может быть подтвержден свидетелями.
Тогда вице-адмирал Михаил Александрович Кедров потребовал, чтобы Скоблин и присутствующие направились в полицию. Перед уходом Кусонский и Кедров решили наедине обменяться мнениями. Оставив их вдвоем, Скоблин сразу же воспользовался минутной заминкой. Он вышел из канцелярии, прошел мимо жены Кедрова и посланного за ним офицера (который все еще не знал о записке Миллера) и первым вышел на лестницу. Когда Кусонский и Кедров появились из канцелярии РОВС, Скоблин вдруг куда-то исчез. Не было его ни на лестнице подъезда, ни на самой улице.
Чины РОВС отправились в полицию и сделали официальное заявление об исчезновении своего председателя. По распоряжению французских властей было установлено наблюдение на всех железнодорожных вокзалах, во всех морских портах и на пограничных станциях. Туда же передали описание наружности Скоблина с приказанием его задержать. Но время было упущено.
Расследование гестапо, проводимое в условиях оккупации Парижа в начале 1940-х годов, в точности восстановило хронологию событий 22 сентября 1937 года. В общих чертах это было повторением сценария похищения Кутепова. Место, назначенное Скоблиным для свидания с Миллером, находилось в районе, где советское посольство в Париже владело несколькими домами. И, кроме этого, нанимало помещения для своих агентов и для служащих различных миссий. В квартале от перекрестка, где рю Жасмен пересекает рю Раффэ, стоял особняк на бульваре Монморанси. Там находилась школа для детей служащих советского посольства. Она была закрыта на время летних каникул. Из окна одного из соседних домов свидетель, знавший и Миллера, и Скоблина, видел их у входа в это пустое школьное здание. Скоблин приглашал Миллера войти. С ними был еще один человек крепкого телосложения, но он стоял спиной к свидетелю. Это происходило около 12.50 часов дня. Несколько минут спустя перед входом в школу появился закрытый грузовик серого цвета. Тот же грузовик, но уже с дипломатическим номером, появился около четырех часов пополудни в порту Гавра и остановился на пристани рядом с советским торговым пароходом «Мария Ульянова». Автомобиль выглядел пыльным и грязным. В будний день путешествие на автомобиле из Парижа в Гавр (расстояние между городами – 203 километра. –
Портовый чиновник, зашедший по делам к капитану «Марии Ульяновой», сообщил потом полиции, что во время их разговора в каюту спешно вошел человек, на ходу бросивший что-то капитану по-русски, после чего тот сообщил, что получил радиограмму, требующую его немедленного возвращения в Ленинград. Французский портовый чиновник обратил внимание на то, что подобные требования обычно направляются агенту пароходного общества, а не непосредственно капитану судна. Сходя с парохода, он обратил внимание на стоящий рядом грузовик, которого за 25 минут до этого там еще не было.
На следующий вечер Эдуард Даладье, бывший тогда министром национальной обороны французского правительства, вызвал к себе советского посла. Сообщив ему о серьезных уликах и газетном шуме, поднявшемся вокруг похищения генерала Миллера, он предложил послу потребовать, чтобы пароход «Мария Ульянова» немедленно вернулся во Францию. Французские власти заявили советскому посольству протест против похищения генерала и угрожали выслать эсминец на перехват только что вышедшего из Гавра советского теплохода «Мария Ульянова». Советский посол в Париже Яков Суриц заявил, что французская сторона будет нести всю ответственность за задержание иностранного судна в международных водах, и предупредил, что Миллера на судне все равно не найдут. Французы отступились, вероятно, осознав, что живьем свою добычу чекисты не отдадут.
Генерал Миллер был доставлен морем в Ленинград и далее по железной дороге конвоирован в Москву. 29 сентября 1937 года он оказался на Лубянке. Там содержался как «секретный узник» под именем Петра Васильевича Иванова в обстановке режима повышенной строгости. На просьбу дать ему Евангелие узник получил отказ, равно как и на разрешение написать жене несколько строк.
11 мая 1939 года по личному приказу наркома внутренних дел Лаврентии Берии, несомненно, санкционированному Политбюро ЦК ВКП(б), генерал Миллер был расстрелян при участии коменданта здания НКВД на Лубянке Василия Михайловича Блохина. Тело генерала было кремировано, а прах высыпан в одну из безвестных могил в Донском монастыре.
Между тем обыск, проведенный французской полицией в Париже в доме Скоблиных, и дальнейшее расследование дела установили причастность Плевицкой к преступлению. При этом неожиданно для всех оказалось, что семейная в зеленом переплете Библия певицы и её мужа служила ключом для шифрованной переписки.
Во время судебного процесса над Плевицкой среди многих других был вызван в суд для допроса и бывший поверенный в делах советского посольства в Париже. Г.3. Беседовский, убежавший на Запад в еще 1929 году, под присягой сообщил, что в свое время парижский агент ОГПУ Владимир Янович говорил ему, что у него имеется свой «человечек» возле самого Кутепова и что этот «человечек» «женат на певице». Помимо упомянутого заявления Беседовского многие косвенные свидетельства связывали Скоблина и Плевицкую с советской агентурой еще в то время, когда во главе РОВС стоял генерал Кутепов. Только тогда обратили внимание на странное обстоятельство: не будучи в близких отношениях с женой генерала Кутепова, Плевицкая тем не менее старалась не отходить от нее в течение первых нескольких дней после исчезновения генерала. Под видом сочувствия Лидии Давыдовне Кутеповой Надежда Плевицкая в беседах старалась ненароком выяснить действия полиции в ходе расследовании дела об исчезновении её мужа.
Участь Кутепова и Миллера едва не постигла и генерала Антона Ивановича Деникина. Сам генерал вспоминал впоследствии, что в Париже Скоблин настойчиво уговаривал его отправиться вместе с ним на автомобиле в Брюссель, чтобы присутствовать на банкете местных корниловцев: «Поезжайте со мной, ваше превосходительство! – уговаривал Деникина Скоблин. – Я повезу вас в моей машине. Если хотите, можно выехать завтра, в четверг». Деникин сухо отказался от предложения, ибо настойчивость Скоблина показалась ему в какой-то момент подозрительной. Скоблин отлично знал, что бывший Главнокомандующий Добровольческой армией к нему не расположен, и в течение десяти лет избегал даже разговоров с ним. «Я подозревал Скоблина в сочувствии большевизму с 1927 года»[132], – позже объяснял свою «нелюбовь» к навязчивому молодому генералу Деникин. И тем не менее вот уже несколько раз подряд Скоблин упорно, под разными предлогами, пытался навязать себя в шоферы к генералу: сначала он появился на квартире Деникиных в Севре. Поблагодарив Антона Ивановича за его прошлый приезд в Париж, Скоблин тут же предложил в виде ответной любезности лично отвезти Антона Ивановича в тот же день на автомобиле к семье в Мимизан. Просьба была выражена в почтительной, но настойчивой форме. Во время разговора неожиданно для Скоблина в комнату вошел один преданный Деникину казак, человек рослый, сильный и широкоплечий, с которым генерал заранее сговорился, чтобы тот натер полы и привел в порядок помещение его квартиры. Скоблин внезапно оборвал разговор. Делано заторопившись, он быстро откланялся и ушел. Из окна своей квартиры Деникин мог наблюдать, что в машине Скоблина сидели какие-то два совершенно незнакомых ему человека. Вскоре от Скоблина последовало еще одно предложение доставить генерала на автомобиле, сообразно с его желанием, или обратно к семье в Мимизан, или в Бельгию на банкет объединения корниловцев в Брюсселе. И, наконец, третье предложение Скоблина, сделанное им Деникину в присутствии полковника Григория Андреевича Трошина и корниловского штабс-капитана Петра Яковлевича Григуля, отвезти Деникина на своем автомобиле на следующий день, 23 сентября 1937 года, в Брюссель. Впрочем, все попытки Скоблина подвести генерала к захвату его чекистами оказались неудачными.
После провала, выявившего его связь с похитителями председателя РОВС, Скоблину удалось скрыться из Парижа в республиканскую Испанию. Там он, по всей вероятности, вскоре был ликвидирован сотрудниками НКВД. По версии, опубликованной покойным генерал-лейтенантом КГБ Павлом Судоплатовым, Скоблин погиб при налете авиации на Барселону в 1937 году. Иных подробностей о гибели Скоблина чекистом-мемуаристом не указывалось. Третьяков, который помог Скоблину скрыться после разоблачения, был казнен в 1943 году немцами как советский шпион. Жена Скоблина, певица Надежда Плевицкая, была осуждена французским судом как соучастница похищения Миллера и погибла во французской тюрьме в 1941 году. Жизнь певицы, окончившаяся столь печально, имела свою закономерность в развитии. Авантюризм и неистребимая страсть к материальному благополучию в конце концов привели ее к закономерному финалу. В большое искусство Плевицкую привел знаменитый оперный тенор Леонид Собинов, однажды услышав выступление молодой курской певицы на Нижегородской ярмарке. Собинов помог Надежде организовать первый многочасовой концерт в Большом зале Московской консерватории, восхитивший либеральную интеллигенцию, окрестившую певицу «талантливым самородком из народа». В Российской империи выходили одна за другой ее бесчисленные граммофонные пластинки, Плевицкой делают предложения о съемке в фильмах; постепенно Надежда Васильевна стала одной из самых высокооплачиваемых певиц своего времени. После выступления перед царской семьей государь император Николай II одарил молодую певицу драгоценной брошью, ласково назвав Плевицкую «нашим курским соловьем». Вторым мужем Плевицкой стал поручик Лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка Шангин, и в 1914 году, когда началась Великая война, Надежда отправилась вместе с ним на фронт, где стала сиделкой в полковом лазарете. В январе 1915 года кирасир Шангин геройски погиб в бою, и через некоторое время Надежда Плевицкая снова вышла замуж за другого офицера – поручика Юрия Плевицкого. Вскоре после этого события Российская империя начала рушиться, и вслед за этим разразилась великая российская смута. Жизнь Плевицкой во время Гражданской войны полна умолчаний и пробелов, сквозь которые ясно проступают лишь ее эксцентричные любовные приключения. Исследователями описан ее роман с сотрудником одесской ЧК Шульгиным. Как-то вместе с мужем Юрием Плевицким, ставшим красным командиром под влиянием «друга семьи» Шульгина, они неожиданно для себя попали в плен к корниловцам. И быть бы им расстрелянными, но великую русскую певицу узнал тогда молодой полковник Скоблин – командир Корниловского полка. Артистку привезли в штаб батальона, где она дала концерт для господ офицеров, причем при этом очарованный командир корниловцев лично аккомпанировал Надежде Плевицкой на гармони. Так начался этот тандем двух людей, волей обстоятельств ставших ключевыми фигурами в деле противостояния РОВС и ОГПУ.
4.4. Участие военных эмигрантов в европейских вооруженных конфликтах и войнах в Европе в период 1924–1939 годов
Пока во Франции НКВД воплощал свою вторую крупномасштабную акцию против руководства РОВС, еще в одной стране Западной Европы шла «горячая война» коммунистов и их противников. Именно туда потекли ручейки добровольцев из числа бывших офицеров и генералов императорской армии. Всего на стороне генерала Франко воевало около 80 офицеров, принимавших участие в Гражданской войне в России, из которых 34 пали смертью храбрых. Предыстория же Гражданской войны в Испании такова. В результате правления испанского либерала-социалиста Беркенгера, чья личность мало соответствовала роли премьер-министра в силу ряда причин, во всех сферах управления государством, и экономике в том числе, воцарились анархия и полный хаос, приведшие, как и во время российской «февральской революции», к тому, что законный монарх отрекся от престола. Как только король покинул пределы Испании, левой оппозицией в парламенте была провозглашена республика. Правительство Испанской республики, как и российское Временное правительство, не могло справиться с бедственным экономическим положением страны, а на фоне образовавшегося кризиса власти в Барселоне стало быстро набирать силу движение анархистов. В какой-то момент возникло полное безвластие, лишь усилившее борьбу испанских политических партий. Многодневные парламентские дебаты, которые никуда не вели, обнаружили удивительный факт, что при всей ожесточенности споров по поводу дальнейшего политического будущего страны, реальная власть в стране оказалась никому не нужной. Никто из политических лидеров не взял на себя смелость взяться за насущные проблемы государственной жизни, ограничившись обвинениями оппозиционных партий и монархистов в развале страны.
Испанские коммунисты и социалисты решили воспользоваться сложившимся положением дел и забрать власть в свои руки. 16 июня 1936 года католический депутат по фамилии Сотелло, выступавший на заседании кортесов, произнес речь, обличая всю гибельность «Народного фронта» – альянса социалистов и коммунистов. Малоизвестная тогда коммунистка Долорес Ибаррури в ответной речи призвала народ Испании к восстанию и уничтожению всех «контрреволюционеров», подобных своему оппоненту. Это стало отправной точки обострившейся и уже вооруженной борьбы за власть. Для Испании начались дни «красного террора». Под давлением «Народного фронта» умеренный по своим политическим воззрениям президент республики Алькала Замора, был свергнут «восставшим народом» и заменен кандидатом от коммунистов – Мануэлем Азанья. «Народным фронтом» руководил член Коминтерна, частый гость советского правительства коммунист Ларго Кабаллеро. 13 июля 1936 года испанские коммунисты арестовали католического депутата Кальво Сотелло, увезли на грузовике и убили выстрелом в затылок. Труп его был выброшен убийцами на улицу. В Испании 1936 года события развивались по российскому сценарию 1917 года под управлением Коминтерна. Для полной победы международному коммунистическому движению осталось только лишь развалить армию и казнить офицеров-роялистов. В ответ на убийство Сотелло испанские генералы решили положить конец творящимся беззакониям, и, взяв власть в руки, подавить беспорядки. Испанский генерал Франко, как некогда и генерал Корнилов в России 1918 года, возглавил это движение также на юге своей страны. Противостояние началось в колонии на севере Африки. В ночь с 16 на 17 июля 1936 года восставшие офицеры под командой полковника Газало с верными частями захватили город Мелиллу. Попытка восстания в столице метрополии Мадриде, предпринятая генералом Виллегасом, провалилась. В ответ на это ночью на 20 июля 1936 года революционеры-анархисты и коммунисты устроили массовое сожжение католических храмов по всей стране, уничтожив огнем 50 церквей по всей Испании. Следом за этим ими инициировались массовые убийства мирных граждан. Как и в России, толпы коммунистов врывались в частные дома, искали, захватывали и убивали офицеров королевской армии. Многие испанские генералы были убиты в ходе этой резни, однако генералу Франко, находившемуся вне страны, удалось овладеть всей северной испанской Африкой и почти без всякого сопротивления начать высадку своих войск на южном берегу Испании. На севере Испании также появилась новая сила: «карлисты» – приверженцы монархического образа правления, которые сразу присоединились к националистам и стали создавать свои боевые добровольческие части «красных беретов» под названием «рекете», командовали которыми выбранные добровольцами офицеры. К концу июля 1936 года объединенными антикоммунистическими силами была захвачена треть Испании. В «республиканской» коммунистической части Испании продолжал бушевать пожар «красного террора». Испанские коммунисты с невероятными жестокостями убивали офицеров, священнослужителей и государственных служащих. Испанские «чекисты» – члены коммунистической тайной полиции все совершаемые именем революции убийства сопровождали чудовищными пытками: священников сжигали заживо, распинали на самодельных крестах, словно бы воскрешая былой опыт испанской инквизиции средневековья. Примечательно, что в вышедшей в свет еще в 1932 году книге Ильи Эренбурга «Испания», как отмечает рецензент[133] в газете «Парижский вестник», содержалось «кощунственное святотатство над христианскими обрядами, иконами, скульптурой, атрибутами культа, глумление над священниками и монахами… И переезжая с места на место, автор с торжествующим удовольствием сообщает: – Здесь они уничтожили все церкви! (Или несколько церквей или столько-то монастырей.) Он готов плясать от радости, получая сводку “успешных” святотатственных событий на антирелигиозном фронте… Эренбург бросал искры в пороховой погреб и своей цели достиг. Одна из его искр вспыхнула…»[134] Ввиду бедственного положения на фронте борьбы с роялистами республиканский премьер-министр Хираль обратился к председателю совета министров Французской республики Леону Блюму с просьбой о помощи. Во Францию, родину коммунизма, полетела телеграмма от правительства Испании о направлении оружия и боеприпасов. Одновременно с этим испанский коммунист Ларго Кабальеро телеграфировал просьбу об оказании подобной помощи в Москву. Французское правительство поручило Военному министерству направлять испанским коммунистам оружие и самолеты. Советское правительство послало военных специалистов и инструкторов. С молчаливого согласия премьер-министра Блюма в ряде городов Франции были открыты многочисленные вербовочные пункты для интернациональных бригад, состоявших из сочувствующих социализму добровольцев. А в начале августа 1936 года из Франции в сторону испанской границы тронулся первый эшелон с 700 «интернационалистами» на борту. В ответ на этот ход французской стороны итальянский дуче Бенитто Муссолини согласился с решением парламента своей страны о направлении вооружений, самолетов и добровольцев на помощь националистам Испании. 15 октября 1936 года в Барселону прибыли и первые советские пароходы «Георгий Димитров», «Нева», «Большевик», привезшие огромное количество боеприпасов, оружия и грузовиков. Тем временем в Москве ИНО НКВД начало работу по кадровому обеспечению испанских коммунистов. Помимо политических руководителей в Испанию направлялись специалисты различных направлений: военные инструкторы, комиссары, артиллеристы, танкисты и летчики. По сведениям некоторых исследователей, в обмен на это республиканцы передали Советскому Союзу весь золотой запас страны. За что к концу 1936 года получили из Москвы: 160 000 ружей, 4 миллиарда патронов, 25 000 пулеметов, 400 орудий и 12 000 снарядов, 350 танков, 200 000 бомб и гранат.
В ноябре 1936 года в Испанию стали прибывать в массовом порядке советские офицеры и технические работники. Примерно в это же время на южном побережье Испании начали выгружаться две итальянские стрелковые дивизии и приданная им авиация. В декабре 1936 года из Германии прибыл авиаполк «Кондор» в составе 4-х эскадрилий бомбардировщиков, 4-х эскадрилий истребителей и батареи ПВО. Политический кризис в Европе 1938 года и появившийся ультиматум Гитлера вынудили европейские страны отказаться от помощи противоборствующим сторонам в Испании.
Премьер-министр Испанской «республики» Хираль был заменен альтернативной кандидатурой теневого премьер-министра – Ларго Кабальеро, что поставило испанское республиканское правительство в прямую зависимость от советских директив. Президент Азанья покинул страну. «Интернациональные бригады», на которые республиканцами возлагались большие надежды, начали постепенно рассыпаться. Республиканский полковник Касадо по собственной инициативе тайно связался с националистическим командованием и предоставил возможность эвакуации Мадрида.
После этого Касадо сверг Миаха, арестовал и расстрелял других печально известных своим участием в испанском «красном терроре» коммунистических вожаков. 27 марта 1939 года республиканские войска постепенно отступили к Средиземному морю, и фактически Гражданская война в стране завершилась. Героическая борьба испанских патриотов против социалистов и коммунистов привлекла симпатии русских белых офицеров, многие из которых пытались принять в ней посильное участие. Однако Франция, управляемая правительством Леона Блюма, была всецело на стороне «красного» испанского правительства, и граница для добровольцев, пытавшихся выбраться из Франции, была закрыта. Средств у русских эмигрантов не было никаких, и они пробирались в Испанию своим ходом, по горным дорогам с постоянно присутствующим риском быть арестованными французскими пограничниками.
Как известно, около 80 белым офицерам все же удалось пробраться в Испанию, в том числе и генерал-майору Анатолию Владимировичу Фоку, служившему в подразделении (терсио) Зумалонореги и погибшему смертью храбрых на Арагонском фронте. В число пробравшихся на территорию Испании, конечно же, не входят те из белых эмигрантов, которые к началу Гражданской войны уже служили в Испанском иностранном легионе. В апреле 1937 года было получено распоряжение из штаба генерала Франко о формировании отдельной русской добровольческой части с русским уставом и русским командованием в составе терсио дона Мария де Молина.
Особую активность по организации записи русских добровольцев в армию генерала Франко проявил старший Парижской группы корниловцев полковник Г. З. Трошин. В начале марта 1937 года первая группа офицеров в количестве 7 человек, состоявшая главным образом из марковцев-артиллеристов, замечательно зарекомендовавших себя в качестве охраны великого князя Николая Николаевича еще в конце 1920-х годов, выехала из Парижа в Сен-Жан-де-Люс, расположившийся на границе с Испанией, как раз напротив испанского городка Ирун. Техническую переправу добровольцев через франко-испанскую границу обеспечивал поручик Савин. Генерал Фок, причисленный в армии Франко к штабу терсио, сам вызвался пойти в роту добровольцем. Анатолий Владимирович Фок, Яков Тимофеевич Полухин и генерал-майор Николай Всеволодович Шинкаренко приехали в Испанию из Африки: им пришлось нелегально перейти через границу испанского Марокко, чтобы попасть к испанским «белым». Пограничники встретили их настороженно, так как все русские олицетворялись в глазах испанцев с Советским Союзом. Однако вскоре мнение о них изменилось. Поводом для перемены отношения к добровольцам послужила история с генерал-майором Фоком. Когда пограничный комендант в испанском Марокко выразил сомнение в способности генерала быть полноценно задействованным на фронте, указав на его высокий чин, а главное – возраст генерала, которому было тогда 57 лет, Анатолий Владимирович Фок ответил испанскому колониальному пограничнику: «Насчет чина не волнуйтесь, я в 1918 году уже был рядовым бойцом (в батарее капитана Козлакова. –
Все четверо из прибывших чинов бывшей белой армии были сразу же зачислены в испанскую офицерскую резервную роту. Генерал Фок вскоре получил назначение в 1/3 батальона (терсио. –
Из числа белых добровольцев еще один русский генерал-майор, Николай Всеволодович Шинкаренко, провоевал в чине лейтенанта франкистских войск, участвуя в борьбе против испанских коммунистов. Старший лейтенант Российского императорского флота Николай Александрович Рагозин был пожалован чином подполковника испанских ВВС за свои выдающиеся успехи в небе над Испанией. Еще один русский летчик – старший лейтенант императорского форта Всеволод Михайлович Марченко (погибший под Мадридом в 1939 году[135]), посмертно был удостоен высшей испанской военной награды – коллективной Лауреады.
Подполковник Сергей Николаевич Благовещенский, директор страховой компании «Стандарт-Книон» в Париже, организовывал переброску русских добровольцев из Франции в Испании. По окончании войны все русские добровольцы, из тех, кто не получил офицерского чина в испанской армии, были произведены в сержанты. Кроме того, русские добровольцы получили двухмесячные отпуска с сохранением за ними денежного содержания, а также (при наличии желания) испанское гражданство.
Один из доживших до XXI века участников русского добровольческого отряда в Испании, престарелый граф Григорий Павлович Ламсдорф, в интервью, данном в феврале 2002 года журналистке еженедельника «Совершенно секретно» Джин Вронской, так описывал свое участие в испанской кампании: «…уже через час после венчания ехал поездом к испанской границе. Ехал один. Знал, что мы там нужны. По-испански не знал ни слова. В этот момент войска фалангистов брали Ирун. Я переплыл реку и явился к ним. Когда я сказал, что русский, они решили: чекист из Москвы, провокатор. Меня вывезли в Наварру и отправили назад во Францию. Там на границе я встретил Колю Зотова, бывшего поручика Алексеевского полка. В эмиграции он работал киномехаником в Париже. Он тоже хотел сражаться с коммунистами, и мы вернулись в Испанию. На этот раз нам повезло, правда, не сразу. Нас отвезли в Памплону, посадили в тюрьму, а потом начали разбираться и поняли, кто мы такие. Тогда нас послали в Сарагосу. У меня от рождения были способности к языкам, и я быстро схватил испанский, даже научился писать. Нам дали переводить какие-то советские документы. Мы встретили антикоммунистов из многих стран. Мир знает о сражавшихся в Испании на стороне республиканцев интернационалистах-коммунистах, а о нашем “антикоммунистическом интернационале” никто и не слышал. Была сформирована русская часть из восьмидесяти бывших офицеров белой армии и солдат. Меня назначили на пулемет, как молодого инженера со смекалкой, к тому же говорившего по-испански. С Зотовым нас разделили. Каталония была абсолютно красной – гнездом анархистов. Я два года провоевал в Испании. По вечерам писал письма за неграмотных солдат. Священник, князь Шаховской (о. Иоанн. –
В феврале 1939 года батальон с русским отрядом был передислоцирован через Теруэль в населенный пункт Эль-Торо, где русские занимали боевые позиции «Пенья Кемада» и «Пенья дель Дьябло» вплоть до окончания боевых действий. На март 1939 года русские добровольцы были распределены следующим образом: русский отряд в терсио Донья Мария де Молина состоял из 26 человек и находился под началом лейтенанта испанской армии Н. Е. Кривошеи и сержанта П. В. Белина. В русском отряде в «Терсио рекетэ» Наварры служило 2 человека; в терсио Ареаменди – 1; в терсио Монтехура – 2; в легионе – 3; а в эскадроне рекетэ Бургонья – 1, и трое оставили военную службу, из которых один лишь ротмистр Г. М. Зелим-Бек вынужден был сделать это по состоянию здоровья. Из всех известных на сегодняшний день русских добровольцев в Испании было убито 34, а из оставшихся в живых – 9 ранено. В разное время в ходе боев погибли: князь Лаурсов-Магалов, З. Кампельский, В. Чиж, А. А. Бонч-Бруевич, Н. Иванов, морской летчик, капитан 2-го ранга М. А. Крыгин и др. Фалангист-легионер Куценко, раненный под Тэруэлем, был взят в плен коммунистами и замучен.
Ввиду окончания Гражданской войны в Испании 30 июня 1939 года русские добровольцы были официально уволены из рядов испанской национальной армии. Франко не забыл своих русских соратников – всем было присвоено звание сержанта (за исключением тех, кто уже получил офицерский чин в ходе боевых действий), и все получили двухмесячный отпуск с сохранением денежного содержания и испанские военные награды «Военный крест» и «Крест за воинскую доблесть». Кроме того, русским добровольцам была предоставлена возможность получения испанского гражданства, чем многие не замедлили воспользоваться. 29 октября 1939 года группа русских добровольцев во главе с полковником Н. Н. Болтиным была принята генералиссимусом Франко во дворце Прадо, под Мадридом. На прощание каудильо спросил их о том, что еще он может сделать для русских? От лица всех добровольцев Болтин ответил генералиссимусу: «Мы ничего не просим для себя лично, мы только просим, чтоб вы устроили желающих офицерами в Испанский африканский легион». Эта просьба была также удовлетворена.
Дальнейшая судьба «испанских русских» сложилась по-разному. Многие из них остались жить в Испании и выбрали себе различные мирные профессии, другие продолжили свою военную службу. Из первых четырех добровольцев (генералы А. В. Фок и Н. В. Шинкаренко, капитан Н. Я. Кривошея и штабс-капитан Я. Т. Лопухин) остался невредимым только капитан Марковского артиллерийского дивизиона Николай Евгеньевич Кривошея, который фактически командовал русским отрядом в терсио Донья Мария де Молина. Находясь в эмиграции, он постоянно следил за развитием военной науки, окончил в Париже Высшие военно-научные курсы генерала Н. Н. Головина и пользовался высокой боевой репутацией не только у своих соотечественников, но и у испанского командования. Во время испанской гражданской войны Кривошея успешно воевал на различных участках фронта, однако по испанским законам как иностранец не имел права на занятие высших командных должностей. Ряд русских добровольцев, сражавшихся в Испании, в последующие годы советско-германской войны принимали участие в боевых действиях на Восточном фронте в составе испанской «Голубой дивизии». Среди них были: Н. С. Артюхов, К. А. Гончаренко, С. К. Гурский, В. А. Клименко, В. Е. Кривошея, Л. Г. Тоцкий, А. А. Трингам. Часть из них начинала службу в частях вермахта переводчиками. А. А. Трингам служил на должности конюха в одном из вспомогательных подразделений. Общая численность ветеранов испанской войны составила около 10 человек, трое из которых были убиты во Второй мировой войне на Восточном фронте. В составе итальянских частей на германо-советском фронте воевали чины белой армии П. В. Белин, Н. И. Селиванов, Н. К. Сладков, А. П. Яремчук-2-й[136]. По мнению Франко, участие «Голубой дивизии» в борьбе против большевизма на территории СССР укладывалось в схему «трех войн», шедших в описываемое время в некоторой параллели. Первая была между США и Японией за господство на Тихом океане – в ней Испания не участвовала никак; вторая – между Германией и Италией с одной стороны, Великобританией и Францией с другой, Испании она не касалась, хотя она желала бы обеспечить свои интересы в Африке и вернуть себе Гибралтар; третья война – между христианством и коммунизмом, и в ней Испания участвовала на стороне христиан. «Голубая дивизия» укомплектовывалась добровольцами из числа студентов, военных, «фалангистов» и молодежи. Желающих поступить на службу в ее ряды было больше, чем дивизия могла вместить по штату, и потому отбор добровольцев был строгим. Не отличаясь высокой строевой дисциплиной, эта испанская часть, была тем не менее известна своей стойкостью в боях и выносливостью личного состава, умевшего, при необходимости, ночевать на снегу и преодолевать многокилометровые марш-броски по бездорожью. В отношении к местному населению на оккупированных советских территориях испанцы проявляли себя с лучшей стороны в сопоставлении с немцами. В их отношении не было грубой надменности и презрения к славянским народам, а также отсутствовала та бессмысленная жестокость в отношении военнопленных, свойственная немецким и иностранным частям СС и отдельным подразделениям вермахта. Вместе с отступавшей «Голубой дивизией» в Европу ушло и немалое количество русских с оккупированных территорий, напуганных грядущими расправами над «коллаборационистами», случавшимися после прихода Красной армии почти повсеместно. Известно участие в сражениях на Восточном фронте и представителей старейших гвардейских полков Российской империи, в том числе Кавалергардского и Конного, воевавших в различных чинах германского вермахта, как, например, барон Лев Львович Менгден и Федор Константинович фон Брюмер, барон Георгий Карлович Багге аф Боо и барон Густав Густавович Кнорринг. Кавалергард Федор Поспеев служил унтер-офицером Русского корпуса и пал в боях с советской армией в боях у Белграда в 1945 году. Иван Дмитриевич Звегинцов, бывший кавалергард, напротив, служил в чине лейтенанта в 7-й танковой дивизии Британской Королевской армии и погиб в бою с частями Африканского корпуса генерала Эрвина Роммеля 28 декабря 1941 года под Эль-Агелией в Ливии. «Многие члены Кавалергардской семьи взялись за оружие и в чужих, а подчас и чуждых им армиях, стали на защиту приютивших их стран. Все они, не за страх, а за совесть, честно выполнили свой солдатский долг. Были среди них и пленные и бежавшие из плена, были контуженные и раненые. Но не всем было суждено вернуться в лоно родных своих семейств»[137]. С началом войны против СССР в Германии приступили к организации русских добровольческих частей в составе германского вермахта и позднее вошли в состав РОА граф Г. П. Ламсдорф и другие. Новая война «белых» и «красных» вступала в новую фазу.
Глава пятая. Эмиграция накануне Второй мировой войны
5.1. Положение русских военных эмигрантов на Балканах в 1936–1939 годах
К середине 1930-х годов завершилась эпоха освоения русской эмиграцией западноевропейских стран. Жизнь диаспоры в Югославии становилась все более бесперспективной, и даже тягостной из-за активного нежелания большинства ассимилироваться. Это закрывало возможности трудоустройства и заставляло работодателей дискриминировать держателей «нансеновских» паспортов в сравнении с теми, кто принял югославское подданство.
Ухудшившаяся мировая политическая обстановка по мере возрастания противостояния западноевропейской цивилизации и крепнущего влияния советского социализма способствовала постепенному отчуждению между славянами. Вклад русской военной эмиграции в улучшение качества югославской жизни трудно переоценить, вспоминая бесчисленное количество дорог, городских зданий, возведенных по всем канонам европейского зодчества русскими архитекторами, и всего массива научных и технических знаний, использованных выходцами из России в деле обустройства страны. На политическом небосклоне Югославии на смену общественным деятелям прежних лет приходили «молодые львы», в большинстве своем ориентированные на интеграцию в западное сообщество, нежели чем исповедующих идеи панславизма. Их отношение к СССР, где больше не существовало традиционного русского уклада жизни, а создавался безликий «новый человек» для служения химере мировых революций, было скорее благожелательным, нежели, как у их предшественников, основанным на прагматических принципах взаимной выгоды товарооборота с СССР. В предвоенные годы часть «молодых львов» балканской политики стремились к упрочению политических отношений с СССР, как в прошлом веке их деды, видя очевидную выгоду использования России в качестве гаранта национального суверенитета. Это не могло не вызвать беспокойства в стане эмиграции, особенно военной её части, ибо заигрывание с коммунистическим режимом в любое время могло обернуться гонениями на «белых» эмигрантов, пожелай того новый политический партнер Югославии.
Но более всего жители Королевства ощущали невероятную конкурентоспособность русских эмигрантов во всех сферах жизни, что не могло не сказаться отношении «к пришлым», напомнить гостям «их место» и вытеснить изо всех отраслей деятельности, кроме неквалифицированного и тяжелого труда, не пользующегося среди народов юго-восточной Европы популярностью.
И если солдаты и офицеры Врангеля в начале 1920-х годов, проводящие дни, недели и месяцы на прокладке горных дорог и в шахтах, вызывали снисходительное отношение, то интеллектуалы 1930-х заставляли проявлять некогда «гостеприимных хозяев» свои далеко не лучшие качества. В 1930-е годы служащие Белградского университета, считавшие, что эмигранты отбирают их «хлеб», преподавая в югославских вузах, бойкотировали своих русских коллег.
Духовенство в Югославии, первоначально принявшее русских единоверцев с вежливым радушием, резко изменило своё отношение со строительством русскими новых храмов, опасаясь оттока паствы и, как следствие, снижения уровня доходов в виде пожертвований. Дело доходило до физического противодействия, как, например, в случае со строительством церкви, освящённой во имя Святой Троицы. Это вызвало большой скандал, так как сербское духовенство предприняло все усилия, чтобы построенный храм так и не был открыт, противодействуя и мешая русскому клиру на всех уровнях, включая банальные потасовки. Когда же на колокольне надо было подвесить колокол, то сербские клирики, служившие в близлежащем храме во имя Св. Апостола Марка, стали так активно противодействовать этому, что русским батюшкам пришлось вызывать местную полицию, чтобы избежать столкновения.
Справедливости ради стоит упомянуть теплый приём военным эмигрантам, оказанный сербским офицерством, многие из которых хорошо помнили поистине материнскую щедрость собственного приёма в России, где до 1917 года обучались в военных училищах. В лице генерала Милана Недича в 1920-е годы русские военные обрели действенного помощника в отстаивании интересов русских кадетских корпусов и русско-сербской мужской гимназия. 126 кадет Одесского и Полоцкого корпусов и 20 чинов персонала были помещены с разрешения югославского правительства генералом Недичем в местечке Панчево под Белградом, на берегу реки Тамиш.
95 кадет и 18 чинов персонала Киевского кадетского корпуса отправились в хорватский город Сисак под Загребом. 25 апреля 1920 года к ним присоединились остатки двух взводов 1-й роты Одесского кадетского корпуса в количестве 39 человек. Среди кадет были раненые и больные, отходившие в дни эвакуации на румынскую границу под командой корпусного воспитателя капитана Реммерта.
Поделиться книгой: