Американское сало (СИ)

— Якое такое другое дило? — пожал плечами Кандыба, — москали и те оттуда ушли, а наших хлопцев нахера туды было посылати?

* * *

— Ану стой! Эти откуда пронюхали!

Полковник резко хватанул плечо сержанта, что рулил их «УАЗиком».

Выезд с аэродрома был перегорожен двумя «НИВАми» и микроавтобусом с надписью «телепобачинье» по борту.

Полковник резко открыл дверцу и вышел, ослепленный вспышками камер.

— Пан полковник, покажите нам гробы!

— Шановний пан полковнику, скажите, а правда, что вы везете сто гробов?

— Товарищ полковник, дайте интервью радио Эхо Москвы…

— Шановны пану полковнику, а правда, что вы тоже служили в Афганистане при советах?

— Товарищ полковник, среди убитых были ваши подчиненные?

— А правда, там среди убитых есть тело сына кандидата в президенты?

Полковник ступил на асфальт.

Полковник вообще-то, как человек до мозга костей военный, привык, что когда нога его ступает на асфальт плаца, полк замирает, а дежурный офицер, глотая от волнения слова, орет, выпучив глаза, — «смирно», — и пропечатав несколько шагов строевым, докладывает потом, что за время отсутствия полковника в полку, происшествий не случилось.

Полковник привык к порядку. И поэтому, он ненавидел этих расхлюстанный, этих расхристанных волосатиков с проткнутыми ушами, губами и ноздрями, этих педиков, этих ВИЧ-носителей, этих проституток, которые только и делают, что сосут друг у дружки и пишут потом всякие гадости про армию, про то, как мол полковники и генералы воруют, да дачи под Киевом строят…

— А ну, все прочь отсюда! — подняв руку, гаркнул полковник, — прапорщик, очистить дорогу!

Послышались отрывистые команды, отдаваемые прапорщиком.

— Рудых, Павленко, Штыков, Ксендзюк, Бойко, с оружием к машине!

Несколько солдат гулко спрыгнули с заднего борта «Урала» и увлекаемые прапорщиком, начали теснить журналистов к телевизионному автобусу.

— Это незаконно!

— Прекратите пихаться, здесь женщины!

— Вы ответите за это в Страсбурге, полковник!

Послышался характерный звук разбиваемой об асфальт дорогой фото-камеры.

Кто-то пискнул, кто-то ойкнул.

— Поехали, нахер отсюда, итак тошно, а теперь еще и в газеты попадем, — сплюнув на асфальт, сказал полковник прапорщику и полез в свой «УАЗик».

— ****ый Кушма, ебаный козел Кузьмук[2]…

2

Справжні шотландські віскі «Джоні Вокер» червона і чорні етикетки це добрий старий і перевірений часом бренд на ринку чоловічих задоволень.

А в этот самый момент, тот самый Иван Леонидович Кушма, которого полковник Стасюк только что в сердцах наградил нелестным прилагательным на «ё», в тот самый момент — сидел этот самый Кушма в своем кабинете, расположенном на втором этаже президентской резиденции на улице Банковой «десять», в доме Городецкого, который киевляне прозвали еще «домом с химерами».

Когда в кабинет Ивана Леонидовича без стука вошел секретарь, Кушма заказывал по телефону меню.

— Исть будьмо, чи шо? — сделав иронические бровки, спросил Кушма своего управляющего.

— Боржч зварыты, Ивану Леонидович? — угодливым, как в мультике про Буратино, голоском отозвался из трубки управляющий.

— Може будэ и боржч, — согласился Кушма.

— З капустою? — поинтересовался управляющий.

— З капустою нэхай москали з маланцами едять, а мнэ природному казаку, звары со шкварками, да з фасолью, сам знаешь.

— Иван Леонидович, Иван Леонидович, — встрял в гастрономический разговор просунувшийся в дверь секретарь, — Иван Леонидович, вам сейчас Хребст звонить будет.

Секретарь, Василь Игнатович Кобза по образованию был историком, а по профессии — профессором Киевского университета. До перестройки Горбачева Кобза был заведующим кафедры истории партии. В конце восьмидесятых, когда партия вышла из университетской моды, Василь Игнатович написал несколько статей в Вестник Украины про то, как украинцы вообще во всем были раньше и лучше русских, и про то, как украинская культура всегда превосходила московскую. Его заметили, и в начале девяностых пригласили в администрацию Леонида Кравчука, где Василь Кобза занимался редактированием статей и речей первого президента Украины. Кушме же, Кобза пришелся и глянулся не столько своим крайне рьяным национализмом, сколько умением сгибать длинный и тонкий стан в почтительном поклоне. Во всем доме Городецкого только один Василь Игнатович мог так низко и учтиво поклониться хозяину, чтобы чупрына на бритой голове красиво упала бы и свесилась, чуть не до полу.

— Хребст сейчас звонить будет, Иван Леонидович.

— Ну и!? — Кушма как всегда в критических ситуациях, перешел на русский, — и что? Чего ему надо?

— А то, что он хочет, чтобы вы приехали, — поблескивая верными собачьми глазками из под спустившейся долу чупрыны, ответил Кобза.

— Ну так и шо? — сорвавшись на суржик, нетерпеливо переспросил президент.

— А то, что по протоколу вам никак не положено ездить к послу, потому как посол…

— Он посол, а ты осёл, — перебил Кобзу Кушма, — давай, соединяй с Хребстом, и подавай, машину к заднему крыльцу, только без спецсопровождения, понял?

* * *

Хребст был из второй волны американских дипломатов. Из новой второй волны тех, кому просто сказочно свезло от того, что с развалом СССР у Америки образовалось еще четырнадцать дополнительных дипмиссий с полным штатом послов, консулов, атташе и секретарей. А то бы сидеть троечнику Джэймсу Хребсту третьим помощником атташе по культуре где-нибудь в Сенегале или Королевстве Буркино Фасо. Ведь в Париж, Вену и Лондон послами и консулами едут не просто выпускники Йеля и Принстона, коих легион, и не просто выпускники, окончившие университет с отличием, каких в нынешней Америке тоже много, но в такие страны на высшие дипломатические посты едут люди с протекцией, те, за которых хлопочут видные сенаторы и конгрессмены, за кем стоят деньги богатых папаш или богатых бабушек. А Джеймс Хребст не только не был выпускником Йеля или Принстона, он не был и отличником, и конгрессменов, могущих за него похлопотать у Хребста тоже не было. Был у него только один аналитик из Лэнгли, который комментируя Биллу Клинтону перспективы последствий развала СССР, сказал, что на миссию в Киев Америке потребуется настоящий американец с яйцами, буквально «Bold as Brass». В разговоре с тогдашним госсекретарем Мадлен Олбрайт, когда дело коснулось грядущего назначения представителя в Украину, Клинтон вспомнил слова аналитика из Лэнгли и вдруг неожиданно сам для себя, по тонкой подсознательной ассоциативной цепочке выудил из подкорковой базы данных фамилию Хребста.

— Он не очень умен и образован, — сказал Клинтон Мадленке Олбрайт, — но он то, что нам надо, он парень с яйцами, он этим украинцам и пикнуть не даст, он их как на родео объездит, и в стойло.

Клинтон сказал, и как это бывает с интеллигентными маменькиными сынками, немного испугался, не обиделась ли Мадленка Олбрайт, ведь она тоже откуда-то оттуда с Украины.

— Я не украинка, — успокоила его Олбрайт, — я из Польши, а вообще, я еврейка.

— Тогда тем более, — с облегчением вздохнув, сказал Клинтон, — присмотритесь к моему протеже, пошлите его к этому Кравчуку.

Хребста Клинтон помнил еще со школы. Джимми славился тем, что за десять баксов мог договориться с любой девчонкой и приводил к ним в школьную гимнастическую раздевалку любых старшеклассниц. За десятку те показывали, а за двадцатку давали потрогать. Причем, как Биллу стало известно от друзей, половину денег Джимми забирал себе и при этом еще бесплатно пользовался прелестями приводимых им старшеклассниц.

— Этот ни нашего, ни своего не упустит, — сказал себе Билл, подписывая верительную грамоту, направляемого им нового посла, — этот им покажет!

* * *

Встреча была назначена не в посольстве, а на нейтральной территории, на оперативной явке, которую организовали ребята из ЦРУ.

В Национальной украинской опере имени Тараса Шевченки сегодня давали оперу украинского композитора Петро Чайковского «Черевички».

В городе все знали, как Кушма любит театр и балеринок. Знали в городе и о душевных наклонностях американского посла. Поэтому ничего удивительного в том не было, что машину Ивана Леонидовича, как и лимузин Джимми Хребста могли увидать возле служебного входа в оперу.

Разговор состоялся в уборной одной из актрис.

Иван Леонидович не разумел по английски, а Джэймс Хребст, тем более, не балакал по мове. Говорили через переводчика. Причем, не через двух, как это водится на официальных переговорах, а через одного — через Питера Розенталя — еще более наглого хама, чем сам Джимми Хребст.

У Розенталя была такая гадкая привычка, такой омерзительный хэбит, он переводил все обидные мерзости, что говорил его патрон с такой сволочной улыбкой, что дай Ивану Кушме в этот момент пистолет или автомат — искрошил бы он тогда этого Розенталя в решето!

— Ваши меры безопасности, которые предпринимались, или вообще не предпринимались вашими службами, обеспечивающими секретность миссии, провалились в полную глубокую задницу, мистер президент, — с елейно-наглой улыбкой переводил Розенталь, — ваши службы безопасности настолько же малоэффективны, насколько и жадны до денег, нам известно, сколько генерал Васюк стребовал с Укр-Транс-Газа, во все времена у нас это называлось не иначе, как рэкет, но мы бы были готовы смотреть на это сквозь пальцы, и простили бы Васюку его шалости, но ведь этот ваш Васюк не обеспечивает главного, зачем он поставлен на контрразведку, он не обеспечил скрытности операции «Афганские Казаки». Его поставили охранять государственные тайны, а он сосредоточил свою деятельность на вульгарном рэкете.

Кушма сглотнул слюну, ему нечего было возразить.

— А может Васюк делится с господином президентом? — ухмыльнулся Розенталь, переводя вопрос своего шефа, — тогда я хочу спросить, что думает господин Кушма о возможности рассмотрения вопроса коррупции на Украине в Госдепе США, где теперь готовится соответствующее слушание?

— В Госдепе было уже слушание по Черномырдину, — сглотнув слюну, ответил Кушма, — и Черномырдину ничего не было, он теперь послом в СНГ.

— А вы не ровняйте себя с Москвой, — зло бросил Хребст, — что прощается Зевсу, то не прощается быку. Розенталь перевел и ехидно улыбнулся.

— А что сделал бык? — недоуменно пожал плечами Кушма, — и кто из нас бык? Я или Черномырдин?

— У вас в вашей партшколе плохо обстояло дело с греческой мифологией, — еще более ехидно переводил Розенталь, — Зевс Европу выебал, а бык её только подвёз на своей спине, понятно?

Кушме было не понятно, но он сглотнул слюну и кивнул, показывая, будто ему все понятно.

— Вобщем, если не обеспечите информационную скрытность по программе Афганского присутствия, мы не ограничимся одними лишь кадровыми перестановками в ваших службах безопасности, мы их просто полностью заменим своими службами. Вам понятно? Но тогда и ваш департамент президентства нам будет ни к чему, — ехидно подытожил Розенталь.

— Тогда я прошу вашего разрешения на самые радикальные действия, — сглатывая слюну, промямлил Кушма.

— Это ваши проблемы, — гадко улыбаясь, сказал Розенталь, — убивайте кого хотите, нам надо только чтобы на нас не подумали.

— Полная жопа, — сказал Кушма, выходя из артистической уборной.

— Полная жопа кому? — переспросил Кобза.

— Тебе и Васюку, — ответил Иван Леонидович и отправился в директорскую ложу, досматривать и дослушивать оперу украинского композитора Чайковского «Черевички».

3

Будиночки в Одеській області від двох до дванадцяти мільйонів гривень. Агентство нерухомості «Сімейний затишок» ваш надійний партнер на ринки нерухомості.

Кортеж двигался сегодня как-то затейливо и замысловато. Вместо того, чтобы сразу свернуть за Театром Юного зрителя и выехать на Грушевского, ведущая машина свернула с Крещатика на Первую Институтскую, потом рванула направо по Садовой, и уже только оттуда, подключив к мигалкам еще и противное покрякивание с сиреной, крутым виражом развернулась ко второму подъезду «Будинка Уряду Украини»*.

— Чего так хитро ехали? — выходя из машины и машинально застегивая нижнюю пуговицу на пиджаке, спросил Янушевич стоявшего за спиной Николая Козака и на всякий случай, вытянувшегося в струнку Сережу Коломийца.

— Там по Грушевского трубу прорвало, мы в объезд, значит, — нервно покашляв в кулак, ответил главный киевский гаишник. Коломиец был из днепропетровских, и по идее своим для Янушевича, но все в окружении премьера знали еще в тюрьме и на зоне сформировавшуюся нелюбовь Виктора Васильевича ко всем ментам, поэтому, Коломиец, хоть и был днепропетровским, но в друзьях у премьера не состоял.

Дом Правительства очень нравился Виктору Васильевичу Янушевичу, и думая наперед о борьбе за президентское кресло, ему было даже жаль в перспективе переехать из этого очень красивого нарядно-белого о двух колонных фасадах внушительного десятиэтажного здания на Грушевского 12, переехать в скромный по его мнению, «дом с химерами» на Банковской.

В лифте, стоя между двумя охранниками, Виктор Васильевич сильнейшим образом расчихался. И чих его унялся уже только когда процессия премьера и сопровождавших его лиц миновала коридор второго этажа и две стоящих анфиладою приёмных, за которыми в двустворчатом проеме открывались глубины кабинета главы правительства.

— Ты скажи своим уродам, чтобы не душились так одеколонами, нахрен, а то у меня от аллергии глаза на лоб едва не повыскакивали, — сказал Янушевич Коле Козаку, кивком головы, приглашая его вместе с ним проследовать в кабинет.

— Простите, Виктор Васильевич, больше не повторится, — сухо ответил Козак, затворяя за собой двери.

В огромном кабинете их было двое. Премьер и его советник по безопасности.

— Так, что там за шум вчера был в Жулянах? — спросил Янушевич, устраиваясь в кресле за своим рабочим столом.

То, что премьер не занял места за столом рабочих переговоров и не преложил своему советнику присесть напротив, а сразу уселся на официальное, так называемое, «тронное» место за премьерский стол, говорило и о плохом настроении шефа, и о предстоящем серьёзном разговоре.

— Вчера бортом из Кандагара в аэропорт Жуляны прибыл «груз 200», и при выезде из аэропорта, колонна была остановлена журналистами.

— А какой дурак распорядился сажать самолет в Жулянах? — издевательски исподлобья поглядев на Козака, спросил Янушевич, вы бы еще в Борисполь этот транспорт посадили, да стали бы разгружать в международном терминале, где туристы и прочая сволочь…

— Меры приняты, следующий борт направляем на военный аэродром «Коломыя» под Ивано-Франковском, — бесстрастно ответил Козак.

— Почему вы все хохлы такие идиоты? — изобразив беспомощность и разочарование, патетически воскликнул Янушевич, — почему сразу нельзя было посадить борт в Луцке?

— Я не хохол, Виктор Васильевич, я природный запорожский казак, — с достоинством отпарировал Козак.

— Ну, да, конечно, — досадливо махнув рукой, буркнул Янушевич, — так давай, запорожец, не облажайся и не обосрись в следующий раз, когда трупы из Афгана принимать будешь, сам понимаешь…

— А может наоборот? — заговорщицки качнув головой, спросил Козак.

— Что наоборот? — не понял Янушевич.

— Может, как раз наоборот, следовало бы дать утечку информации?

В кабинете повисла долгая пауза.

Янушевич задумался, глядя в стол, а Козак все так же стоял в позе покорного ожидания и повиновения, как римский солдат из тринадцатого легиона при входе в шатер консула Красса.

— А зачем нам утечка? — подняв глаза со стола на Козака, нарушил молчание Янушевич.

— Скомпрометируем конкурентов, Виктор Васильевич, переведем стрелки, а вы, как всегда, во всем белом среди этого говна, — с тонкой улыбкой ответил Козак.

— Не пойдет, — коротко ответил Янушевич.

Козаку очень хотелось задать вопрос, «почему не пойдет», но он сдержался и только молча кивнул.

— Ты меня понял? — твердо и холодно глядя в лицо своему советнику спросил Янушевич.