Марксизм как стиль

«Рабфак» – грубоватый политический шансон, от которого хипстеры воротят носик. Вовсе не офисный, а как раз «колхозный» популизм, рассчитанный, вроде бы на «шахтеров», «селян» и вообще «провинцию». Однако же «Наш дурдом» включали на Болотной и слушали одобрительно. Звучало именно как политическая поддержка «от народа».

Общее настроение всех их песен – деградация народных нравов в отсутствии сильного имперского государства. Деградация в немудреных клипах воплощена в документальной хронике бомжей, алкоголиков и непристойного поведения «ментов».

Все знают, что «Рабфак» и есть голос «народа», но никто не видел этого народа и на всякий случай никто себя к нему не относит. Создатели «Рабфака» обижаются, когда их сравнивают с шансоном, предпочитая называть себя «театром музыкальной комедии». Интересно, что один из создателей группы Саша Елин лет десять назад уже сочинил многим памятный политический хит «Такого, как Путин». Возможно, секрет их популярности в том, что очень многие хотят знать, на каком языке народ сейчас «кидает предъяву» властям. Тот случай, когда неизвестно точно, кто группу «слушает», но зато известно, что все её «изучают» и «учитывают».

Правый рэп

У правых давно есть своя музыка. Это может быть сербское монашеское пение, Костя Кинчев или даже «Коррозия Металла» с их «Бей чертей!», не выходящая из моды в среде националистов вот уже 20 лет. Однако новым их музыкальным трендом стал сибирский протестный хип-хоп и рэп, пришедший на смену сибирскому панку и сохранивший всё тот же социальный пафос и мессианство. Прежде всего это Андрей Бледный и его проекты «Лёд 9» и «25/17» – намёк на библейский стих о неотвратимом божьем возмездии. «Революция» – то же «народно-рабфаковское» сравнение общества с дурдомом, плюс явная отсылка к Кену Кизи с его «овощами» и лоботомией: «Они нам пишут диагноз, мы им – приговор!». Сибиряки дружат с нацболом Захаром Прилепиным. Прилепин – самый умный и талантливый из российских омоновцев. Даже удивительно, что омоновцев в стране так много, а классный писатель у них всего один.

«Дым» омской группы «Грот» – правый манифест с удачным неологизмом «нефтьимущие» и вполне ожидаемым православием. «Выстоим» – культ здорового образа жизни и подготовки себя к финальной конфронтации. Фаддей в «Девяти вёрстах» рассказывает про славянство, партизанство и защиту своей земли, а «D-Man55» в «Империи», обещает, что она ещё расправит над нами свои светлые крылья.

Хип-хоп прост в исполнении, что и сделало его когда-то уличной культурой угнетенных, вытесненных и всегда готовых к конфликту молодых людей. В США это были чернокожие потомки рабов. У нас – провинциальная молодежь, недовольная деградацией своих городов, цинизмом властей и притоком мигрантов. Сегодня эта молодежь в тяжелых сапогах шагает на оппозиционных митингах в правой колонне. «Белого рэпа» так много и развивается он так быстро, что никакому обозрению и анализу не поддается. «Сжимая меч» – вот сквозной образ их стихов, ощущение политического фэнтези, знакомое правым романтикам, а так же фанатам компьютерных и «военно-исторических» костюмированных игр.

А вот многолетние попытки “Sixtynine» и Виса Виталиса распространить собственную, крайне левую, версию «белого рэпа» особого успеха за пределами узкого круга молодых коммунистов не имели. Очевидно, что время отечественных «Public Enemy» ещё не наступило.

Поп-анархизм

«Барто» поёт для тех, кто не забыл об анархистском содержании панк-рока т.е. для политизированных «нефоров», глянцевых журналистов и гуманитарных студентов. Это люберецкий электро-клэш с припевами, вроде: «Анархия и хаос, пошёл в жопу Микки Маус!» или «Свободная касса! Хуёвая жизнь для рабочего класса!». Никто так точно, коротко и весело не объяснил, что в наше время значит «Быть корпоративной блядью!». Солистка «Барто» Маша выглядит как контуженная новым русским капитализмом кукла Мальвина – «окровавленные» бинты на руках и доллары, стриптизно торчащие из них. Настоящее левацкое кабаре.

Первым их мегахитом стало несбывшееся пока пророчество «Скоро всё ебнется!». Оно нравилось всем, кто приветствовал мировой кризис как выяснение и очищение. Маша из «Барто» умеет спеть об этом так, что ожидание политического апокалипсиса вызывает у неформальной молодежи бурную радость и желание танцевать. После этого “Барто» записали новый скандальный клип на старую песню, за которую их уже пытались притянуть по статье 282, после того как они исполнили «Готов» на «химкинском» митинге.

Красные

«Аркадий Коц» – гораздо более эстетский, элитарный и высоколобый вариант «левой музыки» для тех, кому хватает эрудиции вспомнить, что до панка, и вообще до рока, были Вуди Гатри и Пит Сигер, от которых происходит, например, Боб Дилан.

Исторический Аркадий Коц это тот человек, который сто лет назад перевел на русский песню «Интернационал» т.е. политическая принадлежность проекта заявлена в самом названии. Их «Ку-ку» и «Генерал Лудд» на стихи профессионального скандалиста Бренера звучат не только на левых митингах, но и в гуманитарных салонах, вроде ОГИ, а в последнее время визиткой группы становится «С кем ты заодно?» – одна из лучших американских народно-протестных песен, сочиненная женой арестованного шахтерского активиста времен «великой депрессии» и талантливо переведенная известным поэтом и издателем Кириллом Медведевым. Кроме Кирилла в проекте участвует «художник-антифа» Коля Олейников и ещё несколько марксистских интеллектуалов. За спиной «Аркадия» явственно ощутима тень немецкого театрального большевика Брехта.

Организаторы группы очень точно знают адрес своего послания. Это те, кто экономически находится на нижней границе среднего класса, а интеллектуально – на верхней его границе, те, кто имеют объективную возможность смотреть на «классовый экватор» сразу с двух сторон. То есть те, кто читают много «не практичных» книг, но несколько раз в день чувствуют себя экономически вытесненными из мира потребления, изображенного в рекламе. Такая оптика и задает восприимчивость к неомарксистским идеям в их современной антиавторитарной версии. Крайне левые рекрутируются из самой молодой части этого слоя. Получается салонная музыка для гуманитарных мальчиков, читающих философа Жижека и любящих поговорить о классовом сознании в постиндустриальную эпоху. Чем меньше у такой группы поклонников, тем элитарнее и богемнее они себя чувствуют.

Звезды феминизма

Pussy Riot есть боевой уличный феминизм. Бесстрашная московская художница-акционистка переименовалась в «Тюрю» и собрала подруг. Сквозь розовую или салатовую маску-балаклаву она узнавалась всеми и сразу, хотя на первых порах упрямо отрицала свою причастность к «восстанию котят». Воплощают «котята» излюбленный кошмар американских консерваторов и новое для России амплуа «воинственной лесбиянки из колледжа». И текст и голос тут не главное. Их нужно смотреть, а не слушать.

Петь валькирии женского освобождения не то чтобы не умеют, а просто не собираются. Их вполне устраивает традиция панковского выкрикивания своих лозунгов под электрогитару и смелый акционистский выбор мест для выступлений в духе знаменитого движения «Reclaim the Street» . В качестве сцены они без спросу оккупируют высокие площадки на станциях метро или крыши троллейбусов с пассажирами. Выступали напротив окон тюрьмы, где содержались активисты митинга против фальсификаций – Навальный, Яшин и муж «Тюри». Следующей их концертной площадкой стало Лобное место на Красной площади. Социальный идеал «котят» – скандинавская модель, в которой они заняли бы место «автономов». А пока у нас не скандинавская модель и для «автономов» мало места, «феминистский хлыст полезен для России».

Летучий отряд молодых и анонимных феминисток в цветных экстремистских масках появляется в самых непредсказуемых и заметных местах, вроде рекламных витрин известных бутиков или даже в алтаре Храма Христа Спасителя, чтобы прокричать антипутинские и «гендерные» лозунги. Пишут свои «песни» дикие девочки все вместе, коллективно, по строке – каждая, и состав их постоянно меняется. «Нормальные либералы» опасаются, что «котята» безнадежно дискредитируют своими «акциями» антикремлевский протест, «нормальные патриоты» давно предлагают совершить над ними обряд изгнания нечистых духов, и только протодиакон Кураев ласково называет их «дурочками», сравнивает со скоморохами и предлагает накормить блинами.

Теперь у каждого из нас должен быть свой певец протеста. Кого из них я не упомянул?

ИСКРЕННОСТЬ ИЛИ СДЕЛАННОСТЬ?

В западной рок-(больше) и поп-(меньше) музыке вот уже полвека как сложился свой политический мейнстрим. Обычно его определяют как «лево-либеральный», со своими яркими из этого правила исключениями. У нас политическая идентичность известных музыкантов всерьез понадобилась только сейчас, когда всё «постсоветское» заканчивается и на глазах возникает новое общество. Потребовалось 20 лет, чтобы пришло поколение людей, не помнящих ни «советского», ни «антисоветского». И вот, первая родовая судорога гражданственности, пробежавшая по всему обществу зимой 2011/12, приводит к политизации массовой музыки.

Многие мои знакомые из тех, кому серьезно за тридцать, прежде всего пускаются обсуждать искренность: десантники написали свой гимн против Путина сами или это всего лишь «оранжевый пиар»? Uma2rmaH, поющие про «Гороскоп», действительно за Путина или это «тонкий прикол», который можно будет по ситуации повернуть в любую победившую сторону? Пугачева и Макаревич бесплатно и от души поют за Прохорова или им заплатили? Или они вообще бесплатно не поют? И тогда получается не «или», а «и»?

Интересно, что я ни разу не слышал подобных споров ни в Европе, ни среди людей «постсоветского» поколения. В конце концов, «искренность» это ведь вопрос для священников на исповеди, ну, в крайнем случае, для близких друзей и членов семьи. Сколько раз в день и насколько градусов «искренность» может меняться? Как её можно взвесить? Почему она нас так волнует? Может ли придуманное не искренним человеком мобилизовать людей? Опыт показывает что да, ещё как может, талант и искренность отнюдь не обязательно связаны.

Чем западнее и моложе, тем чаще звучит совершенно другой вопрос: насколько это сработает? Какова точность попадания в зону приема? Кого и на что эта песня сейчас может подвигнуть и спровоцировать? Сколько человек захотят её спеть на площади и под каким флагом?

Гражданский рок

Прошлой волной массовой политической музыки был «русский рок» конца 1980-ых. Главным бунтарем питерского рок-клуба признавался тогда Михаил Борзыкин со своим «Телевизором». «Антисистемность» Борзыкина была замешана на Стругацких, фигуре экзистенциального бунтаря, радикальном атеизме (религия слишком быстро входила в моду) и антифашизме. И что удивительно, этот набор за 25 лет не изменился. В отличие от других «звезд питерского рока» Борзыкин не соблазнился ни православно-имперским пафосом, как Константин Кинчев, ни «просто позитивной музыкой». Ему идеально повезло с нулевыми. Совпало наконец на стороне власти всё то, что он всю жизнь так упрямо отрицал – спецслужбы, цензура, клирикализм, корпорации. Выступая с песнями на «маршах несогласных» и акциях против строительства питерских небоскребов, Борзыкин клеймит политическую элиту, выдумывая сложные неологизмы, вроде «неохристочекистов» и «газпромбайтеров», а свой последний альбом назвал «Дежавю», в том смысле, что он «всё это» уже видел «при совке». На государственном телевидении «Телевизор» строго запрещен. И всё же это идеальная музыка для бунтарей конца 1980-ых. Я не знаю ни одного человека младше тридцати, который был бы в курсе их творчества. Возможно, мне просто не везет.

Сходную «протестность» из «звезд рок-клуба» сохранил до сих пор только Юрий Шевчук. Как известно, он выступает за «честную» приватизацию против «нечестной» и поддерживает либеральные митинги, воплощая голосом, рифмами и даже выражением лица образ вечного хиппи, не понимающего, как люди могут прибегать к насилию и по какому недоразумению одни граждане ущемляют свободу других?

К середине 1990-ых годов «протестность» перестала цеплять большинство людей, и к ещё недавно столь влиятельной музыке приклеилось обидное прозвище «говнорок». «Говнорок» это когда ты играешь средне, знаешь мало, рифмуешь слабо, но у тебя при этом вселенские претензии к миру. После этого политических рок-групп и песен появлялось сколько угодно, вот только их аудитория таяла, заведомо замыкая бунтарей в узких субкультурах «нефоров». В этот долгий межреволюционный период большинство гражданских рокеров тяготели к лимоновским нацболам. «Лимонка» возникала как контркультурная тень гламура – движение, собранное вокруг стиля, а не вокруг идеи. Лимонову удалось создать интереснейший заповедник для утопистов и радикалов, в том числе и музыкальных, к которому немедленно примкнул непримиримый Летов, написавший незадолго до своей смерти «Нами правят собаки!», а так же Сергей Курехин, Дмитрий Ревякин с «Калиновым Мостом» и Ваня Трофимов с «Запрещенными барабанщиками». В бункере «Лимонки» играли и менее известные, но важные для рок-подполья люди, вроде Саши Непомнящего или группы «Резервация здесь».

Кто-то конечно оставался от «Лимонки» в стороне, как группа «Наиф», лидер которой вот уже двадцать лет твердит о своей левизне, анархизме и антигламурности, но, кажется, не находит никого за пределами узкого круга верных фэнов, кому бы это было интересно. Или как «Последние Танки в Париже» Лёхи Никонова с его “Гексогеном», «Глазами ментов» и «Пулю – буржую!».

Рок-революция получила новый шанс только сейчас. Одним из первых это почувствовал ещё один «ветеран подполья» Василий Шумов из группы «Центр». Он попробовал объединить как старых, так и новых гражданских рокеров в коллективном политическом альбоме «Содержание», но желающих протестовать рокеров оказалось так много, что понадобилось «Содержание – 2», потом « – 3», и в итоге оно превратилось в непрерывный сетевой концерт «активистского рока», как сам Шумов всё это называет. Рок этот по звуку и словам, конечно, очень разный, но самое уязвимое место «актив-рока» – прямое сопоставление «путинизма» со «сталинизмом» т.е. нарочитое игнорирование качественной разницы между «государственным социализмом» и «государственным капитализмом». Любой стиль постоянно возвращает нас к ситуации своего максимального триумфа, исторического пика, поэтому как бы сегодня ни выглядела «Система», протест против неё для рокера будет пониматься через легендарную «борьбу с совком».

Офисный стёб

Главное отличие офисного либерала (он же «сетевой хомячок») от гражданского рокера в том, что хомячок никакого пафоса не выносит. Его привычка к стёбу это простой способ сбросить накопленное за день на работе напряжение и сделать вид, что ежедневное унижение его достоинства не настоящее, а «понарошку», как и вообще вся остальная реальность. Эта вынужденная привычка к иронии в отношении себя и всех остальных и сталкивает его подчас с «Системой», ведь «Система» посылает ему через медиа лишенные иронии сообщения патриотического, морализаторского и даже великодержавного характера. И расстроенный таким «мейнстримом» офисный либерал слушает, как Вася Обломов поёт ему про «Родину» или «лайкает» группу «Ансамбль Христа Спасителя», занятую предельным выстёбыванием имперскости и нового православного клирикализма. Достигнув европейских стандартов потребления, офисный хомяк хочет столь же европейских политических свобод, не понимая, что их происхождение принципиально иное и кредитной картой тут дела не решить.

Ещё он ценит «барда-десятника» Слепакова, который смешно поёт про жизнь офисного либерала т.е. про утомительный спектакль потребления, бесконечное подглядывание друг за другом в соцсетях и т.п. А что касается слепаковских песен про советских стариков, то офисный либерал к ним неожиданно толерантен, ибо никакой опасности для себя в советских стариках он не видит. Наверное, более «просоветский» из нынешних «бардов» только Миша Елизаров, но его в «Comedy» не показывают и потому его слушают только те, кто читал его романы.

Даже самые талантливые песни не совершают революций. Как не совершают их ни «деньги Госдепа», ни «административные ресурсы». Политические изменения совершают большие группы людей, осознавшие свои интересы и научившиеся их защищать. А в песнях этот голос истории навсегда остается, как остался он в «Варшавянке», «Bella Ciao» или «Imagine». Сегодня вряд ли кого-то всерьез волнует, насколько были искренни их авторы. Важнее, что проснувшиеся люди услышали в них себя. Под какую из нынешних «песен протеста» вам захочется встать и выйти из дома, чтобы навести порядок в своей стране? Найдите её в сети или напишите её сами.

Протест в «Большом городе». Опыт классового прочтения либеральной пропаганды

Смелая обложка

В октябре 2011 только ленивый не цитировал эту желтую обложку с красным словом «Хватит!». Напечатаны там крупным шрифтом вещи бесспорные: «Сражайтесь за свои ценности, требуйте честных выборов, прекратите бояться» и всё такое. Возникает всего два замечания. Последний призыв гласит: «отправьте обоих в отставку» и тут в набор беспроигрышных призывов явно вкрадывается очевидная манипуляция, а что делать тем, кто «честно» голосует за «обоих» или за одного из них и в этом видит свои «ценности»? Не сражаться за них? По-видимому, людей, которые искренне поддерживают власть, с точки зрения «БГ» просто не существует. Между лозунгами вдруг возникают подчиненные телескопические отношения: тот, кто за всё хорошее, тот и… «купит «сникерс»! Пардон, нет, «отправит обоих в отставку»! И второй моментик. В редакции «БГ» точно понимают, что в ситуации абсолютно честных выборов, куда допустят всех желающих и где не будет никаких подтасовок и «админресурсов», парламент поделят между собой радикальные националисты и не менее радикальные коммунисты? А голоса хипстеров, либеральных интеллигентов и продвинутых топ-менеджеров, мечтающих «однажды свалить», скорее всего бесследно утонут на честных выборах в силу своей малопроцентности. Редакция готова к таким «не правильным» результатам правильных выборов? Успеет чемоданы собрать?

На другой стороне той же обложки реклама наручных часов за две тысячи долларов. Они отсчитывают время перед выборами. Имея пагубную страсть к политике, особенно в её нонконформистских и протестных формах, я жадно раскрыл журнал.

Письмо редактора

В редакционном письме Филиппа Дзядко всего одна, но также абсолютно бесспорная идея – сидеть в отечественной тюрьме оскорбительно для достоинства, многие сидят там не вполне понятно за что, и недовольство по этому поводу может всех нас объединить в гражданское общество. Интересно, что от многих читателей (да и от некоторых писателей) «БГ» я не раз и не два ещё недавно слышал про то, что есть «две России»: одна с айфоном, а другая с шансоном. И каждому из нас пора бы выбрать, в какой России он живёт. В передовице Дзядко первая Россия очевидно пытается заигрывать со второй, понимая, что буржуа сам по себе никому, кроме другого буржуа, нравиться не может, а потому для политического влияния ему нужны какие-то идеи, которые понравятся «быдлу» и «гопоте». В данном случае выбрана идея «неправосудного» попадания в тюрьму. Есть в тексте, правда, пара личных мест, которые могут затруднить «расширение аудитории» и «гопоте» близки не будут. Во-первых, теплое отношение к Ельцину, а во-вторых, то, что Медведев бесстрашно назван «назначенным президентом». Ошибка может вредно усилиться, если эти две фамилии читатель увяжет вместе и вспомнит, что демократия, за которую так ратует Дзядко, была свернута вовсе не тогда, когда «назначили» Медведева. Выборы окончательно превратились в фарс именно при Ельцине в 1996-ом, когда олигархи (Ходорковский любил потом этим публично хвастаться) практически «на спор» переизбрали его на второй срок, сделав из ничего (3%) тот рейтинг, который был им нужен, когда голоса в «непромятых» регионах считали так, как требовалось сверху и т.п. Коротко говоря, когда окончательно установилась циничная власть растущего на глазах частного капитала. Ельцин был «назначен» побеждающим классом, а все остальные «назначения» уже были потом и отсюда следуют.

Из конкретных предложений редактор призывает завалить чиновников гневными бумажками, тут же признавая, что акция эта «во многом символическая» т.е. особой практической пользы, кроме поддержания боевого духа, от бумажек этих может и не оказаться. Он готов даже (незаметно для себя?) сделать неявный комплимент советской системе, вспомнив со ссылкой на Буковского (правого советского диссидента, не путать с левым американским писателем Буковски), что при Брежневе поток жалобных бумажек, направленных начальству, давал порой реальные результаты. В конце звучит призыв «удивляться, когда тебя унижают», но не сообщается, в какой именно форме удивляться тем, кого унижает власть капитала и общество спектакля? Видимо, имеется в виду всё же какое-то другое, более обидное «унижение».

По-настоящему удивиться в этом тексте лично меня заставило его название и плакат под ним. «Требуйте невозможного». Редактор, выбравший такой заголовок, не может не знать, что это лозунг студентов, бунтовавших в Сорбонне 1968-ого года и поклонявшихся «трём М» – Маркс, Мао, Маркузе. Лозунг тех, кто требовал запретить товарные отношения и частную собственность на средства производства так же, как человечество запретило однажды инцест и людоедство, лозунг тех, для кого демократия и рынок были вещами несовместимыми. Лозунг тех, кто выступал против всего того, за что выступает «Большой город». Не знать этого очень трудно, а значит, мы имеем дело с веселым и циничным присвоением лозунга с политически противоположной стороны баррикад.

С красивым испанским плакатом «Народного фронта» всё ещё хуже. На нем написано «No Pasaran!” и он назван «антифашистским». Это верно, но меня охватывают те же сомнения: знает ли Филипп Дзядко и остальная редакция, что политические солдаты «Народного фронта» делились на три примерно сопоставимые фракции – сталинистов, троцкистов и анархистов? Знает ли он, что «фашист» Франко, который, собственно и «не должен пройти», был в той ситуации единственным гарантом сохранения рыночной экономики, прав предпринимателей и частной собственности граждан, а идеологией антифашистских бойцов в черно-красных пилотках были как раз национализация промышленности, запрет религии и власть рабочих советов? Понимает ли он, в кого целится с колена эта красивая испанская девушка на плакате? Она целится в рынок, потому что она за диктатуру пролетариата! «Фашист» Франко был кумиром бизнесменов и точным аналогом будущего Пиночета, которого многие наши либералы сильно уважают за то, что он, как и Франко, спас свою страну от коммунизма. Если Филип Дзядко впервые слышит обо всем этом, ему нужно вернуться в школу или хотя бы заглянуть в Википедию, а если он в курсе (склоняюсь ко второму), то мы имеем дело с нагловатым постмодернистским трюком в классовой войне. Сегодня тот, кто обслуживает буржуа, берет лозунги и плакаты тех, кто всерьез боролся против рыночного неравенства, электорального спектакля и прочих прелестей торгового строя, и заставляет эти лозунги и плакаты работать на противника. Есть в этом что-то от топтания ногами чужих святынь. Или мне одному так кажется? Или всё объясняется проще и в редакции не нашли ни одного запоминающегося лозунга или эффектного плаката, агитирующего за свободу бизнеса? Вот и пришлось заимствовать у левых радикалов разных эпох?

Интервью номера

Но вернемся к журналу. Первый, после редакторского, материал продолжает сквозную тюремную тему. Это интервью с освободившимся бизнесменом Алексеем Козловым. Мне сложно проассоциировать себя с этим графом Монте-Кристо частного предпринимательства. Не чувствую солидарности. Посадил его «нерукопожатный» партнер по бизнесу, а добилась освобождения жена-журналистка. Про сомнительного партнера будущий узник всё знал, но говорит: «сильный – он и должен быть сильным» в том смысле, что особая репутация партнера его не смущала. У каждого из нас в современной России есть, наверное, заключенный, чья судьба представляется политически важной. Для меня это Валентин Урусов, который сидит за то, что создал настоящий боевой и успешный профсоюз. Оправдают и выпустят его раньше срока вряд ли. И даже если такое случится, почему-то я думаю, что «Большой город» не сделает с ним такого же подробного интервью с портретными фото. Пока читал, я ещё не успел забыть про «Народный фронт» и франкистов. Франко спасал интересы испанских бизнесменов, закапывая сотни трупов расстрелянных республиканцев во рвы. Он политически, а если нужно и физически, уничтожал таких, как Валентин Урусов ради сохранения положения и источников прибыли таких, как Алексей Козлов. Гарсиа Лорка, заняв сторону, оказался закопан в один из таких рвов. Угадайте, на чьей стороне оказался бы «Большой город»?

Заявления

Тюремная тема на том не кончилась. Дальше опубликованы те самые «заявления», которые редакция предлагает подписывать и отсылать в Генеральную Прокуратуру.

Я начал читать первую историю: заместитель начальника департамента экономики и финансов в Минтрансе обвиняется в педофилии. Тут меня затошнило, я понял, что не хочу знать об этом больше и дальнейших заявлений я читать уже физически не смог.

Усадьбы

После, чтобы сбавить гражданский градус, идёт материал про дореволюционные усадьбы, а точнее про печальные руины, оставшиеся ныне от них. Ещё одна беспроигрышная тема. Даже подзабытое общество «Память» начиналось когда-то как движение восстановителей архитектурной старины и вообще трудно вообразить человека, который выступает против сохранения культурного наследия, если только это не связано с его личной прибылью.

Хотя и тут легко прослеживается классовое послание. Мелькают в тексте героические командиры «белых» бронепоездов былых времен и морды хамов, посмевших устроить в господском доме сыроварню. Вот вроде бы «господа» начали возвращаться, купил миллионер Брынцалов себе усадебку и даже позвал художника Шилова её реставрировать, но тут вмешался авторитарный и завистливый Минкульт и красоты в мире так и не случилось. Частное и огороженное охраняемым забором всегда лучше общего, дырявого и неказистого. Никто не устал от этой идеологии? Вице-президент фонда «Возрождение русской усадьбы» сетует на то, что выкупить или арендовать сегодня собственную усадьбу весьма затруднительно и хотя мораторий на приватизацию памятников, слава богу, отменен пару лет назад, но с тех пор ни одной усадьбы, находящейся под федеральной охраной, так и не купили, как это ни печально.

И представился мне вдруг Филипп Дзядко с чашкой тонкого севрского фарфора в надушенной руке. Как смотрит он через раскрытое окно своей уютнейшей усадьбы, достаточно ли усердно ишачат на него малограмотные «мужички» (они же «гопники» и «быдло») и снимает барин эту идиллию на айфон. А если вдруг ишачат недостаточно потогонно и начинают, например, высказывать экстремистские идеи уравнительства, тогда барин зовет специально для этого заведенных хамов в косоворотках и они не усердных показательно секут, а барин снова снимает это тем же айфоном, чтобы выложить на личной страничке в качестве наглядного назидания «гопоте» всего мира. И посмотрев сей полезный ролик, к Филиппу немедленно на самодвижущихся колясках съезжаются из соседних усадеб его давние друзья и приятнейшие люди – Б. Акунин, Лев Рубинштейн и сама Дуня Смирнова. И, слушая механическое пианино, ведут они ритмичнейшую беседу о прежних хамских временах, когда «гопоту» в лаптях пускали буквально повсюду, даже в музей и университет. И радуются вслух, какая нашлась у Юлии Латыниной светлая голова – первая предложила отнять право голосовать у тех, кто не владеет достаточной долей собственности. И соглашаются, что это прекрасно примиряет красивую античную идею демократии с идеей собственной усадьбы и нужного числа крепостных при ней.

Откуда вдруг в моем воображении нарисовалась такая странная картина? Да из того же «Большого города» предыдущих номеров. Как и все «гопники» я люблю халяву, а журнал бесплатный, вот и читаю. Дуня Смирнова давно там объяснила всем, что русскую революцию 1905 и 1917-ого годов делали эстетически неразвитые обезьяны. Исключение Дуня делает только для декабристов, они ведь были буржуазными, а не социалистическими, революционерами и вообще нравились Окуджаве. Ещё Дуня там же решила помечтать, кого, кому бы и за сколько она продала, если бы у неё были свои крепостные, но вовремя спохватилась, вспомнив, что можно ведь оказаться и не среди продавцов, а на прилавке. Не отстают от Дуни и живые классики Рубинштейн и Чхартишвили, которые давно в «БГ» рассуждают, как здорово было бы разделить Россию на «гопническую» и «культурную» и жить отдельно друг от друга. Из этих рассуждений следует, что об источниках собственных доходов литераторы имеют весьма смутное, фантомное представление в духе тех генералов из сказки Щедрина, которых прокормил на острове один мужик. Но генералы были всё же посмекалистее, они искали «мужика», а вовсе не мечтали от него отделиться в чистое место.

А что если отдать действительно все эти руины «новым господам», что там будет, всё ли заблестит? Скорее всего, да, заблестит многое. И что будут там делать? Скорее всего то же самое, что и делали там, когда усадьбы принадлежали господам. Т.е. будут сечь «хамов», «гопоту», «быдло» и прочий малограмотный двуногий скот. Нас убеждают, что либо руины либо частные владения – другой альтернативы нет. Я надеюсь, что это выбор ложный и лукавый, но если все с ним согласятся, то по мне так пускай будут руины, зато без свиста розг и земных поклонов. Руины по крайней мере напоминали бы мне, что крепостное право пока что не вернулось.

Можно, конечно, возразить самому себе в том смысле, что современный рыночный обмен и работорговля вряд ли совместимы. Но это только так кажется. Не очень пристойная мечта любого последовательного бизнесмена как раз и состоит в том, чтобы наладить рыночный обмен результатов рабского труда. Производство продукта вне рынка с последующей его товаризацией это идеальная для бизнесмена ситуация. Поэтому крепостное право в России и рабство в США сохранялись так долго. Продукт в товар превращался потом, попав в рыночную сеть обмена, а производить его было гораздо удобнее за пределами рынка, в мире прямого и недорогого насильственного принуждения.

Дай миллион

В разделе «мнения» экономист Игорь Иванов пишет о самом неприятном. Мы находимся в глубокой рецессии и скоро банки перестанут выдавать кредиты, что приведет к затуханию экономической активности и тогда банковский кризис станет экономическим. Как точно Игорь нашел ключевое слово: банки! Дайте денег банкам, помогите банкирам и они спасут всех нас! Лечить общество от кризиса это и означает спасать банки! Вот уже три года этим занимается большинство правительств, но этого не достаточно. Всегда вертится в голове в таких случаях вопрос Брехта о настоящем преступлении: что такое ограбление банка в сравнении с основанием банка?

Удивительно, как много в мире людей, которые не могут себе представить ничего круче капитализма и рыночной религии. Рынок дал, рынок – взял, над этим не властен никто из нас!

Это, кстати, ровно та позиция, против которой в дни выхода этого номера «БГ» бунтуют тысячи «гопников» в США («Захвати Уолл Стрит!»). Заигрывающий с «быдлом» философ Славой Жижек тоже примкнул к американским «любителям халявы». В Риме тысячи «любителей считать деньги в чужом кармане» жгли банки, а в Лондоне они штурмовали биржу и к ним там примкнул известный насильник Джулиан Ассанж. Эти и другие опасные утописты подначивают американскую, итальянскую и британскую «гопоту», внушая ей, что спасать общество можно и не через банки, и вообще капитализм это не навсегда.

Россия для грустных

Дальше ещё более умные, чем Иванов, писатели Рубинштейн и Чхартишвили задаются не разрешимым на первый взгляд вопросом: «Можно ли заставить людей не смотреть друг на друга с агрессией и подозрительностью» или, иначе говоря, почему в Европе люди чаще улыбаются? И хочется сразу же отправить им короткое сообщение со своим ответом: конечно, можно и рецепт давно известен. Число улыбок возрастает там, где разлёт между самыми богатыми и самыми бедными десятью процентами составляет раз 10, а не 20, взгляды прохожих добреют там, где общий доступ к образованию растет, а не там, где оно на глазах превращается в классовую привилегию для состоятельных господ, там где трудовые права… Но тут я спохватываюсь и бросаю сообщение, потому что у писателей давно есть свой и другой рецепт и он бесстрашно излагается: запрет «партии жуликов и воров», разгон Лубянки, изгнание «питерских» из Кремля, и свободное волеизъявление на площадях, «если, конечно, оно не носит ксенофобского, фашизоидного или коммуноидного характера». В этом сценарии чаемой писателями буржуазной революции больше всего трогает даже не игнорирование вопроса собственности, а именно это «если, конечно…». Улыбаться чаще мы начнем, когда наступит свобода слова, но наступит она только для тех, кто думает правильно: не ксенофоб, не националист, не коммунист, не состоял в правящей партии. Интересно, какие меры, чисто теоретически, писатели предложили бы принять против лиц из четырех вышеназванных категорий, если бы они всё равно начали «изъявлять свою волю» публично? И сколько оказалось бы правильно мыслящих, а сколько неправильно мыслящих людей?

Лондон коллинг

Как давний поклонник левацкой группы «Клэш» я не мог проигнорировать такое название. Поводом для написания этой статьи стало то, что некто Роман Супер впервые слетал в Лондон и там у него сложились несколько идеалистические (я бы назвал их «идеологически подготовленными») представления о жизни безработных: если ты не работаешь, тебе бесплатно дают квартиру и деньги, а если работаешь, то всё это сразу отнимают. Безработные, по наблюдениям Романа, весь день торгуют дурью, курят её сами, ссорятся с полицией и слушают рэп и реггей с утра до вечера. Не буду подробно спорить, это чрезвычайно удлинит статью, но у меня об эмигрантских районах Лондона, в одном из которых я некоторое время жил, впечатления совсем другие. Кроме бесполезных и наглых эмигрантов встретился Роману в Лондоне и опальный бизнесмен Чичваркин. «Это генетический мусор. Это ублюдки. Это прирожденные бездельники и уроды. Платить уе..анам за ненападение нельзя. И погромы – тому подтверждение» – объяснил Чичваркин Роману про безработных. Он открывает там свой магазин элитного вина и, помня о погромах, ставит очень дорогую бронированную витрину, которой никакие «уе..аны» не страшны. Кроме бизнеса, Чичваркин не забывает и о гражданском долге – 31ого числа ходит на акции против Путина к российскому посольству. Про сидящих на пособии Роман сделал вывод: «Государство закидывает проблемных парней английскими фунтами, но это всё равно, что лечить пневмонию горячим чаем с малиновым вареньем». И тут сама собой вспоминается статья экономиста Иванова про банки. Конечно, государство не право, закидывая фунтами проблемных парней. Деньги же нужно отдавать банкам, чтобы банки спасли всех нас! Деньгами нужно закидывать тех, у кого они всегда были, а не тех, у кого их никогда не было! Основное настроение статьи – раздражение туриста. Почему они не ишачат? Зачем им столько платят? Ведь человек родился, чтобы максимально эффективно приносить прибыль тем, кто родился для того, чтобы эту прибыль получать. Оправдание любой жизни – быть источником чужой прибыли, и если вдруг ты таковым не являешься, автоматически вызываешь подозрение у автора «Большого города». Этой неприятной удивленностью пропитан весь текст. Если ты не ишачишь на нас или на наших хозяев, зачем ты живешь? – интересуется буржуазный журналист. «Большой город» нужен затем, чтобы модно и актуально сформулировать этот вопрос, пока те, кто в те же дни захватывают Уолл Стрит и штурмуют Лондонскую биржу, не сформулировали встречный: если ты живешь за счет тех, кто на тебя работает, неужели они не смогут без тебя обойтись?

Даже если поверить Роману и предположить, что у безработных всё так радужно, к их жизни может быть два, как минимум, отношения. Первое – прогрессивное. Рост технологий и производительности достигает уровня, при котором обязательный труд становится всё менее обязательным. Библейская фраза про «в поте лица» теряет впервые в человеческой истории свою актуальность. При другой политической системе это означало бы постепенное сокращение сферы товарного и расширение сферы общедоступного. В конце этого процесса за деньги нужно было бы покупать только бриллианты, меха и антикварные ковры, а всё остальное стало бы общим, как детская площадка, библиотека или выложенный в сети фильм. При общем доступе к любым формам образования процент пресловутых «халявщиков» и «бездельников» оставался бы безвредно малым. В системе же классовой тот же технологический рост порождает безработицу, которую приходится хоть как-то амортизировать за государственный счёт.

Второе отношение чисто империалистическое. Британская империя долгое время высасывала деньги и труд из почти всего остального мира, являясь главной колониальной страной. Это заложило основы для невиданных богатств, сосредоточенных в руках ничтожного меньшинства. Лейбористская политика в прошлом веке привела к тому, что очень скромный процент этих воспроизводимых британским капитализмом богатств вместо того чтобы оседать во дворцах, лег в основу некоторых социальных гарантий для простых наемных работников и люмпенизированных беднейших слоев. Что тут неправильного? У кого это вызывает странную смесь официального раздражения и более глубоко скрытой зависти? Только у того, кто чувствует себя «супервайзером» на коротком поводке у буржуа т.е. надсмотрщиком за обществом, прививающим людям выгодные боссу рефлексы конкуренции и комплексы товарного фетишизма.

Реклама

Ещё там на большинстве страниц написано много теплых слов про «телебанк», «panasonic», карты банка «Авангард», авиакомпанию “Austrian», грузинский ресторан, радио «КоммерсантFM» и «Led-телевизоры серии EGO». Но это ведь просто пятна чистой идеологии, а вовсе не сообщающий что-то текст. Это ритуальные мантры, как материалы съездов и партийные лозунги в советской прессе моего детства. Они просто рекламная дань божеству рынка, чтобы издание могло существовать, и потому читать и обсуждать их не следует. Или я ошибаюсь?

Конформист путает наблюдение – «мной пользуются» с мечтой – «меня хотят». На этой ошибке построено большинство удачных рекламных сюжетов. Некоторые левые психоаналитики, вроде Феликса Гваттари, считали, впрочем, что «меня хотят» никогда не доставит буржуазному невротику такого глубокого наслаждения, какое доставляет «мной пользуются», и потому-то капитализм и существует так долго. Рациональная разоблачительная аргументация тут не действует. Но это уведет нас слишком далеко в область экономики желаний и приведет к слишком экстремистским выводам.

В антилиберальные пропагандисты я не стремлюсь. Их хватает. В чем тогда мотив написания этого текста? Нам – всем «гопникам» этого мира, тем, кто не имеет доли в прибылях и не ассоциирует себя с теми, кто её имеет – нужна сегодня другая альтернатива. Альтернатива капитализму вместо альтернативного, более «европейского» капитализма. Есть тысяча причин, по которым европейской версии капитализма в наших больших городах не будет. Есть простейший парадокс, согласно которому, именно левая критика капитализма и приводит к его «европейскому» состоянию. Нам всем нужна политическая программа поэтапного «изживания» капитализма и антиобщественных рыночных принципов, изгнания их из всё большего числа сфер нашей общей жизни. Я не знаю, сколько у нас шансов. Более того, мне абсолютно всё равно, сколько их. В конце концов, я просто «сражаюсь за свои ценности», как и призывает меня «БГ» со своей протестной обложки.

Поп-марксизм

Наступательность

По работе я часто вижусь с одной девушкой. Культурна, воспитанна, многое умеет, всем интересуется, готова помочь… Но за глаза её зовут «стена плача». О чем бы она ни говорила, каждая фраза начинается со слов: «Конечно, очень плохо, что…». Дальше следует вздох, сокрушенный наклон головы, досадующая мимика. И уже потом идёт само высказывание, обычно, кстати, ничего трагического в себе не содержащее. Казалось бы, каждый ведёт себя, как у него получается, мне-то что? Недавно я понял, что меня в ней бесит. Она похожа на известных мне наших (и не только наших) левых. В редкие минуты попадания на ТV их генеральной эмоцией являются жалобы на несправедливость (а почему классовая власть должна быть справедливой?) и оскорбленное негодование потерпевших. Их главное сообщение – истории о мучительных притеснениях сирых и униженных, заставляющие думать о скрытом и, возможно, не осознанном мазохизме.

Вместо того, чтобы покушаться на противника, левые любят голодать, то есть опять же публично мучить себя в надежде, что власть сжалится над горемыками (христианский Бог до сих пор любит мучеников?). На свои акции эти профессиональные плакальщики нередко выносят символические гробики, в которых «хоронят» то бесплатное здравоохранение с образованием, то «льготы» и «пособия», то ещё что-то. Жалуются власти на избиения и нападения, потом снова жалуются ей, что всё это слабо расследуется, и готовы жаловаться кому-то и на что-то, пока у них есть силы. А когда уж силы иссякнут, тогда придет новое поколение плакальщиков, пардон, левых активистов.

Исторически такой дефект сознания объясним: очень долго происходило не наступление, а отступление народа. Социальные конфликты, забастовки, марши протеста, митинги последних пятнадцати лет это всегда акции обороны, а не атаки. Наше рабочее движение, преданное официальными профсоюзами, не имеющее за плечами многолетних традиций сопротивления, только возникающее как самостоятельный феномен, терпело поражение за поражением, отступало и сдавало позицию за позицией. Наши левые, как “конструктивные”, так и “радикальные” находились все это время в плену иллюзий и ностальгии и не смогли с этим самым рабочим движением наладить достаточного контакта. Поэтому столь многими из них сейчас правит «комплекс жертвы».

Глядя на тех, чьё основное занятие – сетования и роптания по поводу «утрат», невольно вспоминаешь банальности про то, что одни люди ищут решения проблем, а другие всю жизнь выясняют и доказывают, почему проблему решить нельзя. Ну, разве что с помощью революции, которая вечно откладывается.

Возможно, стоит начать с элементарного: говорить в начале каждой фразы, о чём бы не шла речь: «Конечно, очень хорошо, что…».

Психология плакальщика

Чего, на мой взгляд, нам не хватает чисто психологически? Волнующего чувства того, что политическая практика это веселое рискованное дело классовой схватки, а вовсе не перечисление списка пострадавших в этой схватке дрожащим голосом. Это авантюрная конкуренция соперничающих типов сознания и человеческих коллективов, а не плачь беззащитного и напрасно пострадавшего в мире, полном скорбей. Лучше многих это понимал революционный синдикалист Жорж Сорель, писавший языком дерзкого пророка о всеобщей забастовке как мифе, необходимом нам, чтобы мобилизовать себя и других. Главный дефицит современных левых я бы сформулировал одним словом: НАСТУПАТЕЛЬНОСТЬ. Нужно переменить настроение. Избавиться от комплекса жертвы, выработанного в нас поражениями многих лет.

Раб перестает быть рабом в тот момент, когда перестает смотреть на себя глазами хозяина, перестает воспринимать мнения власти о себе, как свои собственные. Главная проблема не в том, что кто-то теряет жилищные метры и льготы, а в том, что нужно предложить людям кое что поважнее всех метров и льгот, то, что их вполне заменяет – жизнь активиста, полную опасного смысла. Диалектика в том, что именно такая «непрактичная» установка, распространяясь среди людей, сильно помогает решать проблемы и с метрами и со льготами.

Мы вечно кого-то и что-то оплакиваем, скорбим, говорим правду о страданиях – политически это верно, но психологически отталкивает. Способные на что-то, кроме слёз, люди никогда не пойдут туда, где преимущественно скорбят о жертвах и сожалеют об утратах (не важно даже, что именно утрачено: трамвай, сквер или «Советский Союз»). Это нужно убрать на второй и третий план. Зато люди, способные бороться и находить в этом особый политический кайф охотно идут туда, где устраняются причины страданий, туда, где наступают, и с удовольствием участвуют в этом. Да, мы не можем сейчас вернуть советскую власть, ввести демократию трудящихся или хотя бы пустить трамвай обратно, но сама смена настроения, обсуждение конкретных сценариев по изменению ситуации сильно улучшат атмосферу внутри наших движений. Левые должны уметь не просто «выразить протест» и «привлечь внимание», но просчитать: кто может решить конкретную проблему, и как с наименьшими затратами заставить его это сделать?

Солидарность с жертвой это психологическая ошибка. Нужна другая установка: с нами ты станешь тем, кто устраняет причины страданий, кто занимает частную территорию, делая её общей, тем, кто экспроприирует поле власти в пользу общества. Со стороны действия левых вполне могут восприниматься, как оправданная месть. Только не надо о «великодушии», оно пристало победителям, а у жертв оно слишком часто маскирует слабость и отсутствие воли. В нынешнем нашем положении мы никакого великодушия и гуманизма к противнику позволить себе не можем. Политически действия левых должны выглядеть, как решение проблемы, как устранение её причин (сначала частных, а потом и общих). Не всегда эта цель достигается, но с самого начала она должна заявляться как то, к чему мы стремимся.

Портреты

Че Гевара остался в массовой памяти идеальным образцом наступательности, не смотря на две неудачи (в Конго и Боливии) и смерть в плену. Почему Че Гевара кто угодно, но только не «жертва»? Что сделало его новым «Робином Гудом»? Почему миллионы людей до сих пор хотят быть «таким же, как Че». Наступательный стиль жизни. Он не боялся вызываться и решать вопросы, в сельве лично расстреливал дезертиров, а после революции всерьез пытался отменить на Кубе деньги, и всё это с неподражаемой улыбкой наступателя, смеясь над врагом, подшучивая над товарищами, над Хрущевым и над своей астмой. «Мы устроим вам один, два, много Вьетнамов!» – обещал он империалистам радостно и уверенно, как обещает менеджер по продажам преуспевающей компании открыть сеть филиалов. При этом мало у кого повернется язык назвать Че просто «мачо», «каудильо» и искателем приключений. «Моя семья это все те, кто чужие слёзы ценит, как свои собственные» – говорил он без единого грамма сентиментальности в голосе, со спокойствием человека, предпочитающего наступать. С ним очень рано («Дневник мотоциклиста») случилась эта важнейшая мутация – солидарность с жертвой перешла в новый образ «устранителя проблемы любым необходимым способом». А способ есть всегда. Тоже можно сказать о Марксе, его непростая жизнь оставила нам портрет победителя, выигравшего идеологическую борьбу с системой. В этом смысле и Мао, победивший всех, кого хотел, как образ важнее для нас, чем Троцкий – образ самого умного большевика, которого убили ледорубом менее развитые сталинисты.

Эмоция

Вильгельм Райх писал, что «фашизм это революционная эмоция, нашедшая себе реакционную форму». Мне кажется, нам сегодня не хватает «революционной эмоции» и потому не грех поучиться кое-чему у правых. Что движет скинхедом? Желание прекратить говорильню и читальню, немедленно встать из-за стола, обуть обувь потяжелее и повоеннее и под наступательную музыку наконец-то разобраться и покончить со «всей этой фигней». Не будем уточнять, как с его точки зрения «вся эта фигня» выглядит, это всем известно. У левых есть другое представление о «фигне», другие адреса и фамилии. Другой сценарий решения, не менее действенный и конкретный. Но саму революционную эмоцию я бы позаимствовал и в себе разбудил.

Да, в отличие от правых, мы не садисты, которые собираются отомстить всем за свои несбывшиеся мечты, но это ещё не значит, что у нас нет зубов. Левые слишком долго подавали себя как нечто среднее между добровольными социальными работниками и политически грамотными хиппи-пацифистами. Но мы живем в обществе, где нельзя добиться результата, если тебя никто не боится и ты никому не мешаешь. Левым стоит стать реальной проблемой для чиновника, продавшегося богачам и для самого богача, покупающего власть. Левых должен опасаться и беспринципный мент и обслуживающий власть журналист и гламурная звезда, равнодушная к политике, и политтехнолог, помогающий классовой власти осуществляться. Каждый из них должен понимать, что если он не оправдается перед левыми, то может легко попасть в число мишеней их активности. У нас есть зубы и некоторым гражданам стоит почувствовать это в самом ближайшем будущем. Для людей, ослепленных своим положением, связями, суммой банковского счета левые станут кошмарным сном, угрозой их прибыли, их секретности, их власти, влиянию и «прайвеси».

Без этого за нами никто не пойдет, нам никто не поверит, никто не будет прислушиваться к нашим советам. И вся протестная энергия людей достанется тем, кто умеет показывать зубы, оставлять царапины и быть траблмейкером, опасным для порядка, тем, кто знает: «чтобы сорвать маски, нужны когти», как пела группа «Пинк Флойд», по своему перефразируя Ленина. Под какими бы странными знаменами и абсурдными лозунгами такие люди не выступали, именно им народ доверит роль «непарламентского представительства» своих интересов в стране, где никакой парламентаризм давно уже невозможен. У левых есть уникальный анализ ситуации, есть своя «среда», есть набор предложений, инструкций, рецептов по переустройству общества и решению локальных проблем. Мы накапливаем опыт и делаем выводы. Мы обновляем лексику и готовы завести полноценную культурную политику. Осталось сменить основное настроение. Когда нашим внутренним состоянием будет наступательность, ощущение крепких и острых зубов во рту, нас станет столько, сколько нужно для решения наших главных задач.

Ежедневное стремление к захвату присвоенной врагом территории. Наша цель – отнять у них «их» темы, «их» образы, «их» лексику, «их» прибыль и «их» власть. Отнять у них их спокойствие и уверенность. Есть тысяча и один способ делать это, до последнего более или менее оставаясь в рамках формального закона или, по крайней мере, ускользая от него. Впрочем, они всегда с легкостью игнорировали свой закон, так с чего бы и нам делать из него «священную корову»? Капитализм не знает никаких законов, кроме законов извлечения максимальной прибыли из «человеческого материала», так что всё, что требуется от левых – быть столь же циничными по отношению к формальному праву, как и их противник. Прежде чем делать что-либо, я предлагаю стать, глядя в зеркало, веселым и зубастым, чтобы не испортить всё дело пораженческим запахом валериановых капель.

Рацио

Позволю себе не согласиться с той частью левых, которые регулярно предостерегают своих товарищей от опасности «ниспровергательства» и преждевременного радикализма, за которым, якобы, нет ничего, кроме самопиара. Думаю, те, кто так считают, мыслят строго рационально и аналитически, как ученые, а политика, жизнь общества всё же не равна науке, хоть и должна ей подчиняться. Левые рационалисты упускают один очень важный мотив перехода человека в оппозицию – психологическую сторону, а там немало иррационального, нравится нам это или нет. Человек становится под смелый флаг в том числе и потому, что хочет, как это ни грубо прозвучит, нарушить правила опостылевшего и несправедливого порядка, перегородить там, где не положено, ходить там, где запрещено и поорать то, что нельзя. Да, если бы всё сводилось только к этому, движение было бы просто сетью бойцовских клубов без политического измерения, но, с другой стороны, если бы всё наше дело сводилось только к рациональным, полезным для общества и необходимым для прогресса требованиям, то движение превратилось бы в колонну киборгов, монотонно требующих чаще смазывать им винты и менять батарейки. Не надо быть Зигмундом Фрейдом, чтобы знать – внутри человека полно темной энергии, которая толкает его к риску, заставляет его доказывать себе и всем, что он не боится и умеет нападать. У нас внутри целый «Солярис» бессознательного и воспитанию он не поддается. Если эта энергия не востребована слишком рациональным, миролюбивым и осторожным движением, такое движение никогда и нигде не соберет на свой митинг больше сотни людей, причем отнюдь не самых интересных, креативных, решительных и перспективных людей. Я уверен, что кроме рациональной программы и анализа левые уже сейчас, с самого начала, должны предложить всем желающим и «ниспровергательную» составляющую. Тысячу раз я слышал, что наша политика это не экстремальный спорт. Это повторялось настолько часто, что я начал сомневаться и полагаю, что наша политика должна быть в том числе и экстремальным спортом, как у арт-банды «Война», практикующей воровство в супермаркетах, концерты в суде, заваривание дверей раздражающих ресторанов и ночную проекцию «веселого роджера» на фасад Белого Дома.

Движение, которое предлагает санкционировано стоять с картонками на шеях в разрешенных для этого местах, никогда не станет массовым и влиятельным, оно всегда будет мечтать о временах, когда всё наконец правильно разовьется, дозреет, сложится и вот тогда-то мы и грянем в полный рост. Но так никогда ничего у нас не дозреет и не сложится. Если движение не предложит человеку способа быть смелым и (пардон за матерное слово) «пассионарным» здесь и сейчас, никуда не откладывая и ничего не дожидаясь, есть серьезный риск состариться, так и не увидев «дозревания общества» и «складывания условий». Энергия сопротивления – одно из главнейших условий, она должна быть применена, а не отвергнута, заперта или подарена правым. Внутренний «Солярис» глубже подземной нефти и потому есть шанс победить хозяина нефти. Движение, которое боится человеческой наступательности, отдает её своим конкурентам и теряет место в истории. Это отлично понимают в «Гринпис», у нацболов и в «Братстве» Дмитро Корчинского, но я не уверен, что это понимают наши левые. Движение, которое психологически центрировано вокруг оплакивания потерпевших и взываний к справедливости, а идеологически рационально, как таблица Менделеева, не состоится, не выйдет за рамки тусовки горестных скорбецов. Нужно покончить с этим имиджем незаслуженно обиженных чебурашек. Выплюнуть эту идентичность вон.

Да, история это конкуренция достаточно рациональных социальных машин. Но топливо, приводящее эти машины в движение, это отнюдь не самые рациональные эмоции: массовые чувства, мобилизованные героем, мифом, утопией золотого века и великого будущего. В 19-ом веке было хорошим тоном считать, что человек и общество рациональны, как машина и потому желательна столь же рациональная политика. Но вот уже более ста лет интеллектуалы открывают, что в человеке сидит обезьяна, и куча детских комплексов, надежд и травм, и сколько угодно грандиозных фантазмов и абсурднейших упований. Если есть смысл у слова «душа», то означает оно именно это. И так будет всегда, потому что человек не компьютер, да и компьютер, сами знаете, как ведёт себя порой. И если человека лечить от этого, от него останется одна голова, как от профессора Доуэля. В конце концов, именно побеждающая индустриальность и конвейерность, стремление максимально рационализировать человека, понять и обеспечить его как понимают и обеспечивают машину, стало одной из причин возникновения тоталитарного типа общества (в сталинской его версии) и появления бихевиористской психологии в США. Иррациональное ни там ни там не исчезло, будучи запрещенным (якобы «преодоленным»), оно ушло в подполье, попало под запрет, мстило, дав энергию всей «антисоветской» (у нас) и «битнической» (у них) культуре, превратилось в преследуемый, подрывной, мстящий элемент психики. Первой интеллектуальной реакцией на эту опасность и было появление франкфуртской школы в 30-ых, а потом и «новых левых» с их контркультурой в 60-ых.

Наша задача – не отворачиваться от этих истин. А принять их и найти им место, пока это не сделали другие, не столь прогрессивные силы.

Праздник

Летом-09 арт-группа «Свои 2000» выставила в качестве «развлечения» на книжном фестивале в ЦДХ яркие трафареты, куда каждый желающий мог вставить голову и сфотографироваться в образе избиваемой толпой болельщиков жертвы, преследуемого ментами гастарбайтера, уволенного рабочего или собирающей бутылки нищенки. Остроумно. Любимая мыслительная операция многих нынешних левых и есть такой трафарет.

В обществе, где неугодных адвокатов убивают на улице, излишне любопытным журналистам проламывают черепа в темных подъездах, несогласных активистов пытают в милицейских клетках, а несговорчивых рабочих лидеров вышвыривают с работы, нельзя просто «справедливо высказываться» и «разумно предлагать». Нельзя просто стоять с картонками перед административными зданиями. Это антиреклама левых.

Давно пора развернуть движение в обратную сторону, от обороны к атаке, от отступления к нападению, от мудрой скорби к «безответственной» мобилизации. Ресурс для такого поворота есть всегда, просто потому, что по-прежнему все, что имеют и делят «они», создается «нами», и значит, возможность обратного движения никуда не делась. Бесполезность и неэффективность сопротивления – очень выгодный для власть имущих миф. Нам есть что отнять у них, и в материальном смысле и в символическом.

Победит тот, кто наступает, подобно дню перемены погоды, подобно великому и веселому празднику, такому, как седьмое ноября.