Золотая струя. Роман-комедия

Богема окинул его критическим взглядом. Аккуратно подстриженный, в белом пуловере, в отутюженных Марусей брюках и надраенных до блеска ботинках Сидоров выглядел, вроде бы, неплохо.

– Ты, дядя Толя, главное, молчи. Улыбайся и молчи. Ну-ка, улыбнись.

Сидоров широко осклабился, обнажив желтые прокуренные зубы.

– По-американски не надо, – попросил Богема. – Помнишь, я тебе портрет Джоконды показывал? Попробуй улыбнуться, как она: улыбка тонкая, едва уловимая, даже снисходительная.

– Иди ты, Витька, в баню со своей Джокондой, – сказал Сидоров. – Мы с тобой ошибку сделали.

– Какую?

– Надо было тяпнуть грамм по сто.

– Тебе хорошо, а мне здесь еще речь толкать. – Богема нервно зевнул.

В это время к ним подошла Настя. В черном брючном костюме, ладно облегающем ее стройную фигуру, с шикарной перламутровой брошью на лацкане пиджачка она была восхитительна.

– Это какой-то кошмар! – Она округлила глаза в радостном возбуждении. – Виктор, мы же с вами задумывали скромный квартирник на несколько человек, а народу собралось – не протолкнуться.

– Чем больше народу, тем лучше, – сказал Богема. – Хотя признаюсь, мандраж немножко бьет.

– Значит так, губернатора не будет, он куда-то уехал, вместо него поприсутствует его первый заместитель, – сообщила Настя. – Сценарий удалось отстоять, он остается прежним с одним добавлением: придется дать слово начальнику управления культуры.

– Настя, у вас есть водка? – спросил Сидоров, уставившись на нее непроницаемо черными стеклами очков.

– Водка? – удивилась задумчиво Настя. – Кстати, Виктор, мы закупили шампанского, наняли официанта, чтобы он на подносе разносил по залу наполненные бокалы, но народу так много, причем, совершенно незнакомого, что я решила отказаться от этой идеи. У нас получается не светский раут, а что-то наподобие митинга или демонстрации.

– И правильно, что отказались, – сказал Богема. – Здесь некоторые несознательные товарищи и без вашего шампанского уже, как говорится, на кочерге.

– Шампанское я не люблю, мне бы водочки, – настаивал Сидоров.

– Хорошо, спуститесь в банкетный зал, скажите, что я разрешила, – сказала Настя. – Только не опаздывайте, с минуты на минуту должен подъехать замгубернатора, и мы сразу начинаем.

Когда они вернулись, рояль уже умолк, а публика сгруппировалась напротив уринальной экспозиции. В толпе своим официальным видом заметно выделялись новые персоны. Рядом с заместителем губернатора – невысоким, грузным мужчиной – стоял Вадим Иванович, возле них – Раиса Степановна, еще какие-то чиновные люди. В зале висел несмолкаемый, многоголосый гул, слышались смешки, хохот. Люди как будто пришли на открытие не художественной выставки, а пивного ресторана.

Настя вышла вперед, повернулась к публике лицом, чуть подождала, дожидаясь тишины, и сказала звонким, бесстрашным голосом:

– Добрый вечер, дорогие друзья! Мы рады вас видеть в нашем художественном салоне. Честно говоря, мы не ожидали, что принять участие в открытии салона будет так много желающих. Мы дали ему имя «Квартирник», предполагая, что это будет местом общения узкого круга людей, но, возможно, мы ошибались, и кто знает, может быть, в недалеком будущем он будет переименован. В нашем салоне собрана достаточно обширная и разнообразная коллекция, которая дает возможность ознакомиться с самыми выдающимися, на наш взгляд, работами художников родного края. Наша цель – помочь творческим людям, поддержать их в непростое для них время, дать им уверенность в том, что их творчество, их талант нужны людям. Наверное, мы могли открыть салон и раньше, но хотелось связать это событие с чем-то экстраординарным, с чем-то особенным и ни на что не похожим. Подчеркиваю, что речь, конечно же, идет об искусстве. Мы уже начали терять надежду, полагая, что наши запросы запредельны, и нам не найти то, что привлекло бы всеобщее внимание. Однако наш максимализм был оправдан, и мы приурочили открытие «Квартирника» к презентации уникальной экспозиции художника Анатолия Сидорова…

– А можно хоть одним глазком посмотреть на этого Анатолия Сидорова? – спросил из толпы под общий смех развязный голос, наверное, кого-то из поддатых художников.

– Можно, но всему свое время, – ответила Настя, мило улыбаясь. – О творчестве Сидорова подробнее мы еще расскажем, а пока я предоставляю слово начальнику областного управления культуры Раисе Степановне Тышук.

Твердо и громко ступая каблуками по паркету, перед публикой явилась Раиса Степановна.

– Уважаемые товарищи! Друзья! Сегодня у нас радостный, праздничный день, – провозгласила она. – Впервые в нашем городе, в нашей области, а может и во всем федеральном округе открывается частный художественный салон. Нередко нам с вами приходится слышать, что меценатство и благотворительность в России погибли, что выродились у нас Третьяковы, Мамонтовы, Щукины, Морозовы. Но жизнь показывает, что это не так, и поныне есть продолжатели славных традиций купеческих династий. А самый свежий пример – это деятельность нашего земляка, замечательного человека Вадима Ивановича Потапова.

Раиса Степановна захлопала в ладоши, публика подхватила.

– Существует расхожее мнение, что благотворительность должна быть тихой и незаметной, – продолжала напористо Раиса Степановна. – Однако, я думаю, на этот вопрос в наши дни надо смотреть гораздо шире. Сегодня, благодаря бизнесменам и предпринимателям, строятся и реставрируются церкви, восстанавливаются памятники архитектуры и зодчества, возвращаются на родину шедевры искусства. И я считаю, что мы с вами, и, прежде всего, средства массовой информации, должны делать всё, чтобы популяризировать деятельность наших филантропов и благотворителей, тратящих время, силы и средства для утверждения и развития наших культурных и духовных традиций. И пусть в стенах этого славного зала находятся работы самых разных художественных направлений – и традиционные, и абстракционизм, и кубизм, и… – она оглянулась на уринальные портреты и не смогла скрыть невольную брезгливость, это не ускользнуло от публики, по толпе пробежал смешок, – и другие направления. А мы от имени губернатора, – тут ее голос приобрел металлический отблеск, – от имени правительства области и управления культуры дарим художественному салону произведения местных авторов, отражающих в своих работах живописную красоту родного края.

Раиса Степановна кому-то кивнула, из толпы стали выносить картины и ставить вдоль стены. Засверкали фотовспышки. Следующим выступать Богеме, а он никак не мог определиться по одному очень важному вопросу. Он поглядывал на Сидорова. Тот, после ста граммов расслабившись, повеселев, стоял, руки в карманах, покачиваясь на каблуках. В глазах Богемы дядя Толя, как хамелеон, постоянно меняя обличие, теперь походил на приблатнённого уркагана, не хватало только в губах замусоленной папиросины. «Они его морально растопчут. А вот хрена им лысого», – подумал Витя.

Сидоров вдруг толкнул его в плечо:

– Тебя, тебя зовут! Ты чего?

– Виктор! – услышал он голос Насти.

Он вышел вперед, словно сквозь туман, Настя сразу куда-то пропала, и он остался один на один с многоглазой толпой, разнообразные лица которой слились в одно – насмешливое, недоверчивое, настороженное.

– Уважаемые первые посетители частного художественного салона «Квартирник»! – начал Богема. – Абсолютно согласен с Раисой Степановной. Да, сегодня мы с вами стали свидетелями огромных, я бы сказал, грандиозных событий в культурной жизни нашего города, нашего региона. Первое событие – это, конечно же, открытие салона. Второе – это то, что вы имеете возможность ознакомиться с рисунками, выполненными в совершенно новой, еще никем не повторенной технике самобытного художника Анатолия Сидорова. В далекие шестидесятые годы в этом направлении делал робкие попытки знаменитый американец Энди Уорхолл. Но у него ничего не получилось, а у нас уринальный рисунок стал фактом, который уже никому не опровергнуть и осознание важности которого, видимо, придет позднее. Я прекрасно понимаю, что уринальный рисунок в силу… природных особенностей его исполнения, что ли, воспринимается нами с некоторым комизмом, несерьезностью, даже насмешкой. Это вполне естественно. В свое время художников-абстракционистов тоже повсеместно высмеивали, а в журнале «Крокодил» публиковали на них карикатуры, однако абстракционизм остался в искусстве целым направлением, о котором написаны тома искусствоведческих исследований и монографий. И здесь я хотел бы сказать несколько слов о современном изобразительном искусстве. На одном из выставочных мероприятий была озвучена интересная цифра: всего три процента населения нашей страны считают себя компетентными в сфере изобразительного искусства. То есть в литературе, поэзии, музыке, театре, бисероплетении мы что-то понимаем, а вот история изобразительного искусства для большинства из нас остановилась на репинских «Бурлаках на Волге» или саврасовских «Грачи прилетели» из школьной программы. Но с тех пор были созданы тысячи гениальных произведений! Что мы знаем о них? А современных художников снова и снова укоряют уже набившей оскомину Моной Лизой: вот, мол, как надо рисовать. Мы уже давно не ездим на телегах, уже слушаем не битлов, а шансон и попсу, мы уже давно лечимся антибиотиками, а не заклинаниями, за годы, за века многое, что поменялось, а нас продолжают отсылать к средневековому Леонардо…

– Браво! – в толпе кто-то размашисто зашлепал ладошами, вызвав волну смеха.

– Искусство для большинства из нас – это убогое подобие храма, в котором давно нет божества, вместо него там лежат пыльные, музейные мощи, – продолжал Богема. – А настоящее искусство – это движение, это развитие, это риск, это постоянный эксперимент, может, иногда и на грани фола. Искусство – это живое творческое дело, оно заставляет по-новому чувствовать, думать, смотреть на мир, а вовсе не любоваться на красивые картинки на стенке. Но для того, чтобы художественный салон стал пристанищем изобразительного искусства как отражения нашей кипучей жизни, необходима определенная смелость. Спасибо Вадиму Ивановичу и Анастасии Сергеевне за эту смелость, пусть им сопутствует удача в их благородном деле.

Интонацией Богема поставил в выступлении точку, и сразу молодой женский голос спросил:

– А что вы можете сказать об уринальном рисунке? Что это? И вообще, разве такое возможно?

– Да, возможно. В этом вы можете убедиться, взглянув на портреты за моей спиной, – ответил Богема.

– В чем заключается техника исполнения? Можно поподробнее?

Народ затих, все ждали. Но у Вити на подобный вопрос был заготовлен встречный вопрос:

– А вы сами разве не догадываетесь?

По картинному залу пронесся вихрь смеха.

– Автора! Просим автора! – зычно гаркнул кто-то из мужчин.

– К сожалению, автор сегодня приболел и на презентации своих работ присутствовать не в состоянии, – неожиданно объявил Богема.

– Как так? – К нему подошла удивленная Настя. – Что случилось?

– Переволновался Петрович, – тихо объяснил Витя. – Заплохело ему вдруг. Взял да и ушел.

– Беда не большая, не в авторе дело, – громко сказал Куролесин, ковыляя к ним. – Анастасия Сергеевна, разрешите слово молвить. Кажется, теперь моя очередь?

Богема поспешил покинуть «сцену». Он вернулся на место у колонны, где они стояли с Сидоровым. Сидоров тотчас развернулся и быстро зашагал к выходу, на ходу сняв и засунув в карман темные очки. По его решительной походке и напряженной спине Богема понял, что дядя Толя недоволен. Они спустились к раздевалке, в напряженном молчании оделись, вышли на улицу, сели в машину.

– Ты меня за клоуна держишь? – спросил Сидоров закуривая.

– Рано тебе появляться на публике, дядя Толя. Рано! – сказал Богема.

– Почему это? Рожа не та?

– Ты разве не чувствуешь, какой дурацкий настрой у этой толпы? Им лишь бы поржать, погоготать. Они сделали бы из тебя посмешище. Тебе это надо? Ты мне еще спасибо скажешь, что этого не произошло.

– Хрен тебя поймешь, Витька, – задумчиво сказал Сидоров. – То ты наряжаешь меня, как новогоднюю ёлку, я уже настроился, перепсиховался на сто рядов, то, оказывается, рано.

– Вы меня с Костей выбрали главным? – спросил Богема.

– Ну.

– Баранки гну. Вот и выполняйте мои указания. Не так все просто, дядя Толя. Но ничего, мы их еще научим родину любить.

* * *

Через неделю Богема подвел итог. По телевидению, по двум местным каналам, выдали сюжеты об открытии художественного салона: показали кусок выступления Раисы Степановны, несколько фраз пробурчал на камеру заместитель губернатора, взяли интервью у Насти, как директора салона, члены Союза художников поделились своими положительными впечатлениями – но уринальная экспозиция осталась за кадром. В печатных и электронных изданиях тоже в честь открытия салона пропели дифирамбы бизнесмену Потапову, однако, кроме Куролесина, ни словом не обмолвились об уринальной презентации. Правда, в черепановской статье в подборку фотографий с выставки каким-то макаром затесался один уринальный рисунок с подписью «Художник А. Сидоров. Портрет В. И. Потапова». Богема тут же позвонил Черепанову и поблагодарил его.

– Витя, ты не представляешь, какой бой я выдержал ради тебя, – сказал Черепанов. – Я целый абзац посвятил твоим уринальным рисункам…

– Не моим, – поправил его Богема.

– Да? А наши бабы решили, что Сидоров – это твой псевдоним. Ну, да ладно. В общем, несмотря на мои уговоры, главред зачеркнул этот абзац и прямым текстом мне заявил, что, мол, мы работаем в газете города, а не дурдома. Но один рисунок я все-таки пропихнул, рискуя головой, так что с тебя пузырь коньяка.

А вот Куролесин оказался молодцом, хотя, наверное, он об этом и не догадывался, озвучивая сугубо собственные помыслы и соображения. На свой сайт об открытии «Квартирника» он выставил короткий, бесстрастный репортаж о том, кто там был и кто что сказал о благородном поступке Вадима Ивановича, в котором Куролесин усмотрел начало возрождение меценатства в России и даже ростки частно-государственного партнерства в сфере изобразительного искусства. Упомянуть об уринальной экспозиции он не удосужился. Зато в интервью Молодежному агентству, на сайт которого Богема наткнулся случайно, набрав в поисковике «уринальный рисунок», Куролесин на эту тему выговорился на полную катушку:

«– Вячеслав Григорьевич, на открытии частного художественного салона, на котором была представлена так называемая уринальная экспозиция, вы заявили, что современное изобразительное искусство деградирует. Ваше высказывание прозвучало диссонансом на фоне торжественных речей и многим показалось очень спорным.

Искусство – оно ведь разное, а вы, получается, мазнули всех современных художников одной черной краской.

– Молодой человек, ничего не поделаешь, слово „современное“ в контексте изобразительного искусства стало словом ругательным, и, как сказал знакомый профессор, „скоро за это слово будут бить по морде, не отходя от кассы“. Вообще, я бы грубо разделил изобразительное искусство на два течения: первое – традиционное, классическое, где перенимается, сохраняется, впитывается богатейшее наследие великих художников прошлых времен, второе – современное, где это наследие отвергается, на первый план выходит желание во что бы то ни стало эпатировать, удивить, шокировать малообразованную публику, например, нарисовать огромный, величиной с дом фаллос или устроить перформанс, прибивая гвоздем-стодвадцаточкой мошонку к асфальту. Уринальная экспозиция – типичный образец современного искусства. Не удивлюсь, если через какое-то время нас с вами пригласят на презентацию экспозиции фекальной.

– Чем же вам не приглянулись эти симпатичные уринальные портреты? Если бы нам не сказали, что они выполнены с помощью человеческой урины, мы бы разглядывали их, как обыкновенные рисунки.

– В том-то и дело, что вы бы мимоходом на них взглянули или вообще бы не обратили внимание, потому что они, вы правы, самые обыкновенные, не представляющие никакой художественной ценности. Но когда вы узнаёте, что они уринальные, вы начинаете их считать высоким искусством.

– А причем здесь деградация? Разве художник не имеет права на эксперимент?

– Эксперимент затянулся. Из творчества уходит душа, а из произведений какой-либо смысл. Популярность приобретают картины психически больных людей. Общество, особенно более молодая его часть, уже не в состоянии воспринимать искусство сложное, а вот если нарисовать две отрезанные головы в двух стоящих рядом трехлитровых банках, то это будет прикольно, хотя и не понятно, что этим хотелось выразить современному художнику, вернее, его нездоровой психике. Красота почему-то перестала цениться. На первое место вылезло удовлетворение меркантильных потребностей и примитивных желаний. Искусство всегда, как зеркало, отражало душу общества, и сегодня видно невооруженным глазом, как она загнивает и эволюционирует в непотребные, уродливые формы.

– Откуда же свалилась на нашу голову такая напасть?

– Случилось это не сегодня и не вчера. В перестроечные времена, когда рухнул „железный занавес“, мы безоглядно бросились перенимать и копировать западные ценности не только в экономике, но и в культуре. У нас прижилось много низкопробного в кинематографе, на телевидении, в литературе, изобразительное искусство не стало исключением. Беда еще в том, что эта, как вы выразились, напасть просочилась и в сферу образования. Там тоже строят невразумительные, авангардистские конструкции – в школах сокращают уроки русского языка и литературы, ввели новую самоубийственную для отечественной системы образования форму экзаменов. И теперь мы пожинаем плоды: с каждым новым поколением возрастает интеллектуальная деградация. Общаясь с молодыми людьми, я замечаю, что они с трудом облекают в слова свои мысли, плохо знают искусство, историю, географию, литературу. Школьники читают не книги, а хрестоматии по книгам, а потом пишут сочинения о том, чего не читали. Они не осмысливают знания, а научились добывать их из сети и компилировать, на что большого ума не надо. Вот вам готовая публика и одновременно питательная среда для современного изобразительного искусства, в том числе и для уринального.

– Вячеслав Григорьевич, исходя из ваших рассуждений, получается, что уринальные рисунки заслуживают места, извините, чуть ли не на помойке. Однако устроители выставки-салона, видимо, так не думают, поскольку разместили их на своих стенах?

– Полагаю, это был хорошо продуманный маркетинговый ход, который, кстати, себя оправдал: народу набежало немало.

Иногда ради настоящего искусства приходится идти на жертвы.

– Спасибо за интервью».

Вместе с интервью на сайте Молодежного агентства с молодецким задором были выложены все семь уринальных портретов Сидорова.

«Ай да Вячеслав Григорьевич! Ай да Куролесин! – ликовал Богема. – Надо бы лучше да некуда!»

Он, словно заядлый, фанатичный рыболов, испытывал радостное удовлетворение от того, что всё сделал правильно: наживку на крючок насадил, подкормку в воду сыпанул, удочку закинул, и теперь с трепетным волнением поглядывал на неподвижный пока поплавок, на спокойную гладь воды, гадая, что таится в глубинах этого спокойствия – продолжает струиться равнодушная тишина или зарождается сильное, упругое, хищное движение?

Часть II

После утреннего совещания губернатор попросил остаться своего помощника Николая Ивановича Бестужева. Помощник, бывший милиционер, был человек надежный, проверенный в ожесточенных предвыборных боях и выполнении самых разных деликатных поручений, поэтому губернатор мог говорить без стеснений.

– К нам планирует приехать Карнаухов Владислав Евгеньевич, сам знаешь, кто это и какое значение он для нас имеет, – сказал озабоченно губернатор. Бестужев почтительно кивнул, никак не выразив своего удивления. – Цель визита, вроде бы, понятная: едет человек развеяться, отдохнуть, поохотиться на кабана, в баньке попариться, шашлыков покушать. Это нам не впервой. Но кое-что меня настораживает. Как мне сообщил его референт, ко всему прочему Владислав Евгеньевич желает, чтобы его непременно нарисовал, сделал с него портрет какой-то художник Сидоров. Что за Сидоров? У нас есть Жеребятников, заслуженный художник, ну, еще Климачёв, на худой конец. Остальных я знаю плохо, тем более какого-то Сидорова. Интересно то, что Карнаухова в наши края обычно калачом не заманишь. Сколько я его не агитировал к нам в гости, он всё отнекивался, а тут вдруг сам инициативу проявил. Причем, он не первый, кому вот так с бухты-барахты полюбилась наша область. Вот какого рожна приезжал к нам депутат Госдумы Похабцев? Официальная версия, что простым зрителем на юношеские соревнования по боксу. А на самом деле? По слухам, тоже к какому-то художнику. Что за мода такая? А жена главного монополиста к нам недавно ради чего наведалась? Понятно, чтобы денег с области содрать в свой сомнительный фонд, я соглашение подписал, куда деваться. Но она, ведь, говорят, тоже втихаря к какому-то художнику ездила. И закрадывается у меня подозрение, что едут они из Москвы не ко мне, а к кому-то другому, а мы с тобой тут у них так, сбоку припёка, на обслуге. Мне это не нравится.

– Раиса Степановна в курсе? – спросил Бестужев, пока губернатор закуривал.

– Вот ты, Коля, и выясни, в курсе она или нет. Я к ней напрямую не хочу обращаться. Ты же знаешь нашу Райку. Чего-нибудь неправильно поймет, болтанет где-нибудь. В общем надо разобраться, с какого это перепугу наши художники стали такими популярными, ну, и организовать встречу Карнаухова с этим Сидоровым, раз уж так приспичило.

* * *

Бестужев по обыкновению не стал откладывать в долгий ящик поручение губернатора. В этот же день он позвонил начальнику управления культуры и попросил найти время, чтобы зайти к нему на чашку чая. Статус Бестужева в правительственной иерархии, наработанный рука об руку с губернатором за многие годы, заставлял не брезговать чаепитием в его кабинете и персон более высокого полета. В условленный час Раиса Степановна сидела на краешке стула и помешивала сахар в чашке, вся в почтительном внимании – Николай Иванович попусту к себе не приглашал.

Ведя неспешный разговор о том, о сём, о погоде и всякой всячине, Бестужев наконец поинтересовался, знает ли она такого художника Сидорова. Хотя смешно сомневаться, уж управлению-то культуры наверняка известны все местные художники наперечет. Выяснилось, что Раиса Степановна услышала об этом человеке совсем недавно, и ни разу не видела его в лицо, а работы его можно увидеть в художественном салоне Потаповых. «Чем же он знаменит, этот Сидоров?» – спросил Бестужев. Раиса Степановна отвечала не сразу, делая глоток из чашки.

– Николай Иванович, в связи с чем такой интерес? – спросила она.

– Да так, проверяем информацию.

– А, понятно. Я не считаю, что этот Сидоров знаменит. И вовсе он не художник, а, говорят, обычный работяга. В свободное время от нечего делать рисует портреты, причем, по-дурацки, по-ненормальному. Как говорится, в семье не без урода.

– То есть он художник не профессиональный, любитель, – уточнил Бестужев. – В чем же его ненормальность? Берите печенюшку, Раиса Степановна.

– Спасибо, Николай Иванович, я мучного стараюсь поменьше есть… Как вы считаете, нормально ли это и художник ли человек, если он рисует не карандашом и не кисточкой. А кое-чем другим.

– Чем же? Вы меня интригуете, Раиса Степановна.

– Как бы поделикатнее выразиться… В общем, уриной он рисует, уриной. А по-русски – мочой! Не к столу будет сказано, уж простите меня.

– Разбавляет краску, что ли? – удивился Бестужев. – Да разве так бывает? Это же извращение какое-то.

– В том-то и дело: какой он художник? Извращенец он, а не художник. Но вы еще не до конца поняли, Николай Иванович. Я же говорю, он рисует не карандашом и не кисточкой.

– А чем?

– Гениталией своей, вот чем. Мне стыдно и противно это произносить.

Бестужев пытливо на нее посмотрел.

– Я в своем уме, Николай Иванович, не беспокойтесь. – Раиса Степановна коротким, смущенным смехом попробовала сгладить неловкость.

– Мне нужно взглянуть на картины Сидорова, – сказал Бестужев. – Пожалуйста, предупредите художественный салон, что я завтра к ним приеду. Впрочем, предлагаю поехать вместе.

* * *