Помоги проекту - поделись книгой:
В первой главе мы уже отмечали, что Мокошь является единственной отечественной богиней, о которой упоминает древнерусская летопись, что, безусловно, указывает на то, что ее культ был самым распространенным у восточных славян по сравнению с культами других богинь. Летопись лишь зафиксировала ее имя, однако она также неоднократно упоминается и в древнерусских поучениях против язычества. Так, «Слово Иоанна Златоуста о том, как поганые веровали идолам», говоря про языческие верования славян, констатирует у них наличие нескольких групп женских божеств: «И начаша жрети молнии, и грому и солнцю и лунѣ. А друзии перуну, хоурсу, виламъ и мокоши, оупиремъ и берегинямъ, ихже нарицають три девять сестрениць…»444 Итак, из этого текста мы видим, что вместе с богиней Мокошью упоминаются вилы, лесные русалки в южнославянском фольклоре, и уже знакомые нам берегини. Показательно, что в то время как вилы и берегини упоминаются во множественном числе как определенный класс существ без какой-либо индивидуации, Мокошь всюду называется уже по имени и в единственном числе, что вновь указывает на то, что ее культ на Руси был наиболее развитым по сравнению с культами других сверъестественных женских персонажей. Как отметил Б.А. Рыбаков, она также была изображена и на Збручском идоле, занимая на нем главенствующее, как будет показано ниже, положение.
«Слово св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» констатирует: «тѣмъ же _бгмъ требоу кладоуть и творять. и словеньскыи языкъ. виламъ и мокошьи. дивѣ.пероуноу. хърсоу. родоу и рожаници. оупиремь и берегынямъ»445. Далее «Слово» с горечью описывает современное ему положение дел: «нъ и ныня по оукраинамъ ихъ молятся проклятому богоу ихъ пероуноу хърсоу и мокоши и виламъ. нъ то творять акы отай. сего же не могутся лишити наченше въ поганьствѣ.даже и доселѣ»446. Еще более непримирим создатель «Слова некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»: «И се крстыянинъ не мога терпѣти крстыянъ двоевѣрно живущих вѣроюще в перуна и хорса и въ мокошь и в Сима и въ Рыла и въ волы (вилы) их же числом 30 сестрѣниць»447.
Исповедальные вопросы также упоминают эту богиню: «Ли сплутила есi з бабами богомерьскыя блуды, ли молилася еси вилам ли роду i роженицам, и перуну, и хурьсу, и мокоши, пила и ела. Три лѣта пос(тъ) съ поклон…»448. О достаточно развитом ее почитании женщинами, причем из всех сословий, свидетельствует Московская синодальная рукопись ХIV в.: «А се второе виламъ, и мокошѣ и да ище ся не на явѣ молять да отай призываюче идомольцѣ бабы. Тоже творят не токмо худии люде нъ и бгатых мужии жены»449. Другое поучение в качестве особо тяжких грехов называет следующие: «И къ иной вѣрѣ поганой приступати. и по кривѣмь прю дѣяти. и учитися астрономии. и вѣровати в метание… и в мокошь»450. Итак, изучение астрономии соотносилось в глазах православия с верой в Мокошь, и оба эти страшных проступка приравнивались к переходу в иную веру. Еще в XVI веке в «Худыхъ сельскихъ номоконунцахъ» содержится вопрос «не ходила ли еси къ Мокоше?», что, по мнению Е.В. Аничкова, означало мокшить, то есть выпрашивать, заклинать, ворожить. Впоследствии слова мокош, мокуш в новгородских говорах обозначало нечистую силу или русалку, а в ярославских мокоша – «привидение». О былом статусе богини красноречиво напоминает и глагол мокшить в некоторых русских диалектах – «плача, выпрашивать что-либо» (твер., новг.), «навязчиво добиваться чего-либо, канючить» (новг.)451. При этом в ярославских говорах слово мокоша также обозначает «домовитого, хлопотливого человека»452, восходя, по всей видимости, к представлениям о трудолюбии богини.
Таким образом, отечественные письменные источники упоминают Мокошь как единственное персонифицированное женское божество древнерусского язычества. Хоть упоминается она в них неоднократно, но данных о характере этой богини чрезвычайно мало и во всех древнерусских поучениях содержится лишь один фрагмент, хоть как-то индивидуализирующий ее: «Богыню сию же двоу творять и мокошь чтоуть и кылоу и малакыя иже есть роучьный блоудъ»453. В одном из списков ХIV в. это место читается так: «бгиню сиюже дѣву вмѣняют i мокашь чтут i малакию велми почитают»454. Из этого отрывка, как кажется, вытекает связь Мокоши с блудом, что явно соотносится с общеантичными представлениями о Венере, богине и планете, как покровительнице любви. Подтверждают эту связь и данные языка – в говорах Подмосковья словом мокосья, образованным от имени рассматриваемой богини, обозначали женщину легкого поведения: «Таких у нас нимногъ былъ и звали их или мокосьями или пътаскухъми»455. Кроме того, в Чехии известно в качестве ругательства диалектное слово mokes456. У южных славян в посвященный Пятнице праздник производилась случка домашнего скота, а сербы верили, что от случки в этот день родится женское потомство457.
Следует отметить, что Мокошь имела общеславянский характер и, помимо восточных славян, была известна словенцам, у которых сохранилась сказка о колдунье Mokoska, и западным славянам, у которых зафиксированы топонимы типа «Мокошин верх» (чеш. Mokosin vrch), а также западно-лехитск. Mokositji Mococize458. Западнославянские данные говорят о связи этого божества с водой: «Чехи почитали Мокошь божеством дождя и сырости и к нему прибегали с молитвами и жертвоприношениями во время большой засухи»459. Интересное наблюдение сделал иностранный ученый Э. Айхлер, отметивший, что два соседних урочища у западных славян носили названия Prohn и Muuks, в которых палеолингвист увидел искаженные имена Перуна и Мокоши460. В этой связи интересно для нас известие англо-норманнского хрониста Ордерика Виталия, который под 1068 г. записал: «Лютичи не знали истинного Бога, но, опутанные сетями невежества, поклонялись Гводену, Туру и Фрее и другим ложным богам или скорее бесам»461. Автор выделил трех главных богов западных славян, обозначив их именами более привычных ему скандинавских богов. Гводен – это Один, верховный бог языческого пантеона викингов. Ему явно соответствует славянский «бог богов» Святовит. Тур – это громовержец Тор. Хоть мы и не можем с абсолютной точностью определить его западнославянский аналог, но у восточных славян им явно был громовержец Перун, известный также и полабским славянам. Фрея была богиней любви, которой посвящалась пятница, и это однозначно указывает на почитаемую как восточными, так и западными славянами Мокошь-Венеру, связь которой с пятницей будет показана ниже. Связь двух последних божеств прослеживается у западных славян довольно отчетливо: если пятница соотносилась с Мокошью, то четверг назывался полабскими славянами днем Перуна. С именем этой богини Г. Ильинский связывал русский топоним Мокошево в Череповецком уезде, селение Mokos в Польше и гору Mokosin в Чехии. А.Н. Афанасьев упоминал Мокошинский монастырь в Черниговской губ.462. Современные исследователи также отмечают достаточно широкое распространение связанных с этим божеством названий, отмечая их региональную приуроченность: «Уже сам факт распространения «мокошеобразных» имен преимущественно (точнее – в громадном большинстве случаев) на Севере России, а в пределах всего Севера – на Северо-Западе, т. е. там, где культ Мокоши держался наиболее полно, стойко и долго, а следы его практически сохраняются и в ХХ в., дает веские основания думать, что в основе многих современных топонимов типа
Несмотря на все старания христианского духовенства стереть как у западных, так и восточных славян память об их исконных богах и богинях, память о Мокоше сохранилась на Руси почти до ХХ в. Вплоть до XIX века на севере бытовало представление о ней как «домовом в образе женщины с большой головой и длинными руками»465, прядущим по ночам в избе, и поверье запрещало оставлять неубранной кудель, а то «Мокоша опрядет». Еще в ХIХ в. Е.В. Барсов зафиксировал на севере Руси весьма показательное поверье, что Мокуша, «когда она не довольна, остригает немного волос у самих хозяев»466. Иногда она издавала звуки – щелкала веретеном по косяку двери. В Олонецкой губернии считали, что «Мокуша великим постом обходит дома и беспокоит прядущих женщин. Если пряхи дремлют, а веретено их вертится, то говорили, что за них прядет Мокуша»467. Появлялась она обычно ночью: «…когда все уснут, слышно, как урчит веретено – это Мокуша прядет шерсть; выходя же из избы, она так и щелкнет веретеном о брусок, о полати»468. Связана была эта богиня и с некоторыми другими хозяйственными работами. Так, при стрижке овец в ножницы клали по клоку шерсти в жертву Мокуше. Когда неостриженные овцы линяли, говорили: «Ой, Макуша стрижет овец». Г.С. Маслова отмечала: «Именем
Определенные данные о характере этой богини может дать и этимология Мокоши. Посколько Мокшей называется правый приток Оки, а одна из групп мордвы точно также называется мокшей, такие известные дореволюционные исследователи славянского язычества, как Н.М. Гальковский и Е.В. Аничков, вслед за П. Строевым предполагали финское происхождение имени славянской богини. Однако против финской гипотезы говорит как наличие данного имени у других славянских народов, которые явно не могли заимствовать его от мордвы, так и более детальное изучение финно-угорской мифологии: «Современные исследования дохристианских верований мордвы показали, что в ее пантеоне никакого божества под именем Мокошь не существовало. У мордвы, как и у марийцев, система топонимов обычно двучленна. Первая часть теонима обозначает ту или иную стихию природы, а вторая – женщину, мать (морд. и мар. ава)»470. Никаких следов Мокоши не было обнаружено и у других финно-угорских народов, что окончательно доказывает полную несостоятельность «финской» гипотезы. Однако это обстоятельство ни в коей мере не отменяет сделанного наблюдения о явной схожести имени славянской богини, притока Оки и самоназвания части мордвы и ставит перед исследователями вопрос, имеется ли между этими именами какая-либо действительная связь или это случайное созвучие.
Л. Нидерле и филологи В.И. Даль и М. Фасмер выводили ее имя от славянского корня
Таким образом, приведенные данные показывают, что Мокошь была связана с влагой вообще, реками в частности, являлась богиней любви, в ряде случаев ассоциировалась с верхом, имела отношение к прядению и стрижке овец и, что опирается лишь на трактовку Б.А. Рыбакова первого слова ее имени как ма-, была связана с урожаем и понятием судьбы. Поскольку образ Мокоши весьма тесно был связан как с водной стихией, так и с прядением, отметим, что семантическая связь между этими, казалось бы совершенно разнородными началами, возникла еще в индоевропейский период и отчетливо фиксируется на уровне языка. Так, например, русское слово волна одновременно обозначает как волну реки, так и волну шерсти; древнехеттскому названию реки Hulana в этом же языке соответствует hulana – «шерсть» и hulali – «веретено»; лит. vilna «шерсть» и многочисленные названия рек типа Vilnele, Vilnia480. Следы этой древней семантической связи проявлялись и в зафиксированных сравнительно недавно различных обрядах, связанных с ткачеством: «Протянув нити основы в ниты, быстро отрезали узелок и бросали его в огонь или реку, чтобы также быстро ткалось, как горит или плывет узелок… Начиная ткать, отрезали несколько нитей с навоя и бросали их в ручей, чтобы работа так же быстро шла, как нити плывут по воде…»481
Помочь реконструировать образ этой славянской богини нам помогут данные народного православия, в котором восприятие одной святой удивительно перекликается с тем, что мы выяснили о Мокоше. Речь идет о св. Параскеве, в народе прозванной Пятницей. Согласно ее житию, она родилась в годы царствования императора Диоклетиана в малоазиатском городе Иконий в семье богатого сенатора и с ранней юности посвятила себя аскетической жизни. Родители будущей святой особо почитали день крестных страданий Христа – пятницу, потому и назвали родившуюся дочь Параскевой. Когда начались Диоклетиановы гонение на христиан, Параскева была схвачена, претерпела жестокие мучения и была казнена именно в пятницу, подобно самому Христу. Хоть ее культ пришел на Русь из Византии, исследователи достаточно давно обратили внимание на некоторые особенности его распространения: «Как это ни странно, на почве самой Византии, т. е. если иметь в виду Константинополь и то, что с ним ближайшим образом было связано, культ Параскевы почти не встречается. Почитание Параскевы было распространено на периферии Византии: например, в славянских странах на Балканах – Болгарии и Македонии. (…) Характерно, что в Солуни церковь Параскевы построена (по преданию) на месте храма Венеры, т. е. той античной богини, по имени которой назван был пятый день недели…»482 Таким образом, вполне вероятно, что на Руси культ Пятницы появился уже отчасти славянизированным и это безусловно облегчало включение в него тех или иных элементов языческих верований.
Как видим, собственно христианская традиция не дает никаких оснований связи этой святой с водой или пряжей. Об этом «двоеверном» персонаже исследователи сообщали следующее: «Св. Параскева (Пятница. –
В начале ХХ в. С.В. Максимов отмечал: «Начиная с крайних границ болотистой Белоруссии, от берегов Десны и Киева, до далеких окраин Великороссии и Белого моря – поклонение образу Параскевы Пятницы, в виде изваяния, остается до сих пор неизменным и всенародным. Точно таким же образом всюду на этом громадном пространстве земли, населенной православным людом, целебные родники-криницы и святые колодцы – поручены особому покровительству святой Пятницы. Эта связь имени Пятницы с источниками текучих вод, не ограничивает силы народных верований в нее, как в защитницу вообще воды, в самом широком значении этого слова. Это вытекает, между прочим, из того, что в старинных городах, укрепившихся на высоких берегах больших рек, подобно Киеву, Брянску и другим, пятницкие храмы построены на низменностях, у самой воды – древний обычный прием, который, помимо Великого Новгорода и Торжка с их пятницкими концами, наблюдается и близ Москвы, в Троице-Сергиевской лавре. Кроме того, во многих местах, а в особенности в Белоруссии, сохраняется обычай молиться о дождях, потребных в весеннее время для всходов и в летнее для урожаев, обязательно святой Пятнице, и непременно с некоторыми суеверными приемами: молитвы возносятся в таинственной ночной обстановке и состоят из таких прошений, самодельная форма которых указывает также на давность их сочинения»490. Этот же исследователь приводит уникальное свидетельство, что народ почитал Пятницу как «водяную и земляную матушку», что явно указывает на то, что под этим «двоеверным» персонажем скрывается древняя богиня491. Об этом красноречиво говорит и то, что в белорусском языке слово
Связь Пятницы с плодородием земли и истечением небесной влаги отмечал и А.Н. Афанасьев: «По народному убеждению, от Пятницы зависят обильные роды земли; ее молили об отвращении засухи, проливных дождей, неурожаев; в дар ей приносили земные плоды»493. Обычай ритуального кормления Пятницы, явно напоминающий жертвы идолам, сохранялся на Украине еще в ХIХ в., когда накануне посвященного ей дня, а также в ночь на Страстную пятницу хозяйки застилали стол и ставили на нем разведенный мед, а в остальное время с четверга на пятницу оставляли на столе хлеб-соль, кашу и ложку для Пятницы494. Македонцы из Мариово даже считали св. Петку главной заступницей людей перед богом, защищавшей их от засухи, мора, неурожая, грома и других бед495. Есть еще ряд сведений, указывающих на Пятницу как на покровительницу тех или иных работ. «По болгарским сказаниям, света Петка-Парашкева носит на голове лучезарный венок, очень добра и охотно помогает женщинам в их домашних работах; 28 апреля старухи оставляют ей на дворе хлеб и крашеное яйцо, с полным убеждением, что она придет ночью и съест то и другое; а 28 октября сбирают со всех домов хлеб, вино и мед, и после молебствия празднуют св. Пятнице»496. У восточных славян она выступала покровительницей не только домашних, но и земледельческих работ. «До сих пор белорусские женщины не перестают молиться святой Пятенке о дождях для урожаев, поступая при этом так, – отмечал в начале ХХ в. С.В. Максимов. – Когда наступает время жатвы, одна из деревенских старух, легкая на руку и этим достоинством всем известная, отправляется в поле ночью и сжинает первый сноп. Связав его, ставит она на землю и три раза молится в это время Прасковье-Пятнице, чтобы помогла рабам Божиим (помянет всех женщин своей деревни, на которых, по белорускому хозяйскому обычаю, лежит обязанность жнитва). Просит старуха об окончании, без скорбей и болезней, тяжелой работы и быть заступницей от лихих людей, особенно тех, которые умеют делать «заломы». Затем берет она свой сноп и, крадучись ото всех, несет его в свою избу. Всякая встреча при этом – недобрый знак»497. Тот факт, что ритуал осуществляет именно старая женщина, ночное время его проведения, скрытое от всех несение первого снопа, – все это указывает на весьма древнее время возникновение этого обычая. Аналогичный ритуал был известен и на Руси: «При начале жатвы в Калужской губ. одна из старух, известная легкостью своей руки, выходит ночью в поле, нажинает сноп, связывает его, и до трех раз то кладет, то ставит на землю, причитывая: «Пятница-Параскева матушка! Помоги рабам божиим (таким-то) без скорби и болезни окончить жатву; будь им заступница от колдуна и колдуньи, еретика и еретицы». Затем, взявши сноп, она старается пройти до двора никем незамеченною»498. «Святая Пятка» поминалась во всех молитвах южных славян по поводу хлебного урожая вместе с Богородицей499. Следует отметить, что с прядением и земледелием была, согласно поверьям, связана и Заря: на три или семь утренних зорь ставили посевные зерна, а на одну – лучший моток пряжи. Это делалось для того, чтобы урожай был обильным, а пряжа – хорошей500. Известен и русский заговор: «Умоюсь я в утреннюю росу утренней росой и очерчу себя безымянным пальцем и скажу: «Гой еси ты Заря утренняя и ты Заря вечерняя, пади ты на мою рожь, дабы она росла как лес высока, как дуб толста!»501 В русских заговорах у Пятницы оказывается еще одна одинаковая функция с Зарей, достаточно нетипичная для женских персонажей – защита нетленной ризой от оружия, свинца и железа502.
Следует отметить, что связь богинь с водой – очень древняя черта, встречающаяся у многих индоевропейских народов. Так, Афродита рождается из морской пены, если же взять более архаичный период, то, согласно свидетельству Гесиода, Гея в одиночку родила «шумное море бесплодное, Понт», а затем, уже в союзе с Ураном, «на свет Океан породила глубокий». С мировыми водами отождествляется и иранская Ардви Сура Анахита, о которой Ахура Мазда так говорит Заратуштре:
Как видим, Ардви Сура Анахита оказывается связанной не только с водами, но и с влажным началом вообще, будь то мужское семя или молоко женщин, плодородие стад и полей.
Весьма близкие представления мы видим и в славянском язычестве. «Беседа Григория Богослова об испытании града» говорит про древнерусские верования в частности так: «Овъ реку богыню нарицаеть и зверь, живущь в ней, яко бога нарицая, требу творить»504. Словно в насмешку над данным поучением, демонстрируя уже откровенно языческие воззрения по отношению к главному женскому персонажу новой религии, народное сказание о Мамаевом побоище отождествляет Дон с Богородицей: «Втепор сила Мамая безбожного, пса смердящего, нашу силу побивать стала. Русский посол Захарий Тютрин с мохначами, бородачами-донскими казаками… возмолились: «Господи Иисусе, истинный Христос, Дон-мать пресвятая Богородица! Не попустите некрещеному татарину наругаться над храмами вашими пречистыми, пошлите нам заступника Георгия Храброго»505. Несмотря на христианские поучения народ вновь нарек реку богиней, правда, уже не языческой, а христианской, что, впрочем, сути дела, нисколько не меняло, поскольку именно к ней он и обращался за помощью. В народных представлениях именно женские сверхъестественные персонажи осуществляли кругооборот воды земной и небесной: «Малороссы говорят: «веселка воду бере», т. е. показалась радуга, или «веселка-красна пани з криници воду бере». Название веселка (веселка, веселуха, висялуха) означает: висящая (на воздухе). В Харьковской губ. рассказывают, что радуга есть труба, одним концом касающаяся неба, а другим опущенная в какой-нибудь колодец, из которого Царица Небесная (Богородица) тянет воду»506. Болгары же видели в радуге пояс Богородицы, в то время как словенцы называли радугу божьим престолом. В более позднюю эпоху образ небесной женщины, связанной с мировыми водами, сохранился в украинской народной астрономии, где зафиксировано название «Дiвкi» или «Дiвчины з вiдрами».
Окончательно на главный персонаж христианской религии переносятся языческие представления о богине-владычице вод в одном русском заговоре, в котором говорится: «ты, пресвятая Богородица, испустила моря и реки, и озера из одного места, из-под белого камня»507. Впрочем, это представление вкупе с верой в силу икон могло сыграть с главным женским персонажем новой религии и злую шутку: «В июне 1930 г. крестьяне с. Щербеть Спасского района ходили с молебствием на поля. Но дождя не было. Тогда они положили икону богородицы в ручей и приставили к ней часового с угрозой: «До тех пор не вынем тебя из воды, пока не пойдет дождь». Так и было сделано»508. Выше уже отмечалось, что В.И. Даль производил Мокошь от слова макать, то есть опускать в жидкость и вынимать, и эта этимология находит себе полную аналогию в одном из вариантов «Голубиной книги», где Богородица омывается в Океане-море.
Тесная связь с водой одновременно двух женских персонажей «народного православия» может показаться странной или даже взаимоисключающей, однако это не будет казаться таким необычным, если мы примем во внимание два момента. Во-первых, представления, связанные с одним языческим богом или богиней, могли перейти на нескольких персонажей новой религии, а не обязательно только на кого-нибудь одного. Во-вторых, оба наиболее популярных православных женских персонажа тесно сближались между собой в народном сознании, и иногда дело доходило даже до их полного отождествления – очередного кощунства с точки зрения христианской догматики. На древних севернорусских иконах Параскева Пятница в ряде случаев изображалась на обороте образа Богоматери. Традиция эта достаточно древняя: так, например, Федоровско-Костромская икона Богородицы, на обороте которой была изображена Параскева, чудесным образом явилась князю Василию Квашне во время охоты на сосне еще в 1239 г.510 Еще дальше идут заговоры, прямо объявляющие их одним персонажем: «…Тифинская, Казанская и Смоленская Божья Матерь, во святом крещенье Пятница Парасковья…»511 Записанная на Водлозере легенда гласит: «Во сне ему Пятница явилась, сама пресвятая богородица…»512 Еще дальше в этом отношении пошло «народное» православие в Сибири: «В народных рассказах образы Богородицы и Параскевы Пятницы являются практически идентичными. Иногда информаторы их даже путают. Например, жительница села Нижний Коен Искитимского района Новосибирской области, показывая икону Богородицы, назвала образ, изображенный на ней, Параскевой Пятницей. Она же утверждала, что у святой Пятницы, как и у Девы Марии, был сын – мученик, пострадавший вместе с матерью за христианскую веру. По рассказам ее соседки, Параскева Пятница – это дочь Девы Марии, родившаяся в результате непорочного зачатия. Иисус Христос был сыном святой Параскевы. Информатор сообщила, что бывают иконы с изображением матери и младенца: если ребенок девочка – значит это Богоматерь с маленькой Параскевой, а если женщина с мальчиком – то это святая Пятница и Христос. Жительница Нижнего Коена утверждала, что у нее были две таких иконки, но сгорели во время пожара»513.
Параллель между женским началом и водой была настолько устойчивой, что отмечается в средневековой «Повести о Петре и Февронии» на следующем примере: «В одном судне с Февронией плыл некий человек, жена которого была на этом же судне. И этот человек, искушаемый лукавым бесом, посмотрел на святую с помыслом. Она же, сразу угадав его дурные мысли, обличила его, сказав ему: «Зачерпни воды из реки с этой стороны судна сего». Он почерпнул. И повелела ему испить. Он выпил. Тогда сказала она снова: «Теперь зачерпни воды с другой стороны судна сего». Он почерпнул. И повелела ему снова испить. Он выпил. Тогда она спросила: «Одинакова вода или одна слаще другой?» Он же ответил: «Одинаковая, госпожа, вода». После этого она промолвила: «Так и естество женское одинакво. Почему же ты, позабыв про свою жену, о чужой помышляешь?»514. Данная ассоциация помогает понять описание одной из форм древнерусского свадебного обряда, о котором в «Слове св. Григория по Чудовскому списку» говорится: «водять невѣстоу на воду даюче замоужь, и чашю пиють бѣсомъ, и кольца мечють в воду и поясы, о злое дѣло крстьяномъ съ творити оставльша _ба»515. Обычай вождения невест к воде оказался достаточно живуч, и в конце XIII в. митрополит Кирилл пишет: «и сеслышахомъ, яко въ прѣдѣлѣхъ новгородскихъ невѣсты водятъ к водѣ, и нынѣ не велимъ тому тако быти»516. Таким образом, средневековые источники, описывающие древнерусское язычество, отмечают связь обрядов у воды с заключением браков, т. е. те элементы, которые другие источники отмечают при характеристике Мокоши.
Однако связь с заключением брака отмечается в гораздо более поздний период и у «двоеверной» Параскевы Пятницы. На праздник Покрова Богородицы девушки обращались к ней с такой молитвой о женихе: «матушка Пятница Параскева! покрой меня поскорея»517. Обращение к Пятнице в праздник, посвященный Богородице, вновь указывает на тесную связь обоих этих образов в народном сознании. Следует отметить, что «народное православие» представляло замужней и саму эту святую. Болгары считали «Света Петку» матерью Недели-Воскресенья, а у украинцев сохранилась поговорка: «Середа дiвка, а П'ятниця – жiнка». В украинской сказке Пятница имеет сорок одну дочь518, как замужнюю женщину описывает ее и русская сказка, в которой она окрестила родившегося у чертей ребенка.
Кроме того, с образом Параскевы Пятницы был связан так называемый календарь двенадцати пятниц. В нем, помимо предписаний поста в определенные дни, также прослеживается связь с зачатием, причем как в позитивном, так и в негативном смысле. Так, например, в награду за пост в Ильинскую пятницу обещалось, что за это поведутся в благочестивом хозяйстве хорошие, крепкие лошади, а у матерей семейств будут легкие роды. Если же супруги вместо поста занимались любовью, то тогда «зародится в тот день чадо, то оно будет либо глухое, либо немое, либо выродится из него вор, разбойник, пьяница, чародей или вообще всем злым делам начальник»519. Такое же наказание грозило и за непочтении к 12-й пятнице.
Данный календарь двенадцати пятниц приписывался народной традицией римскому папе Клименту и именовался «Поучение, иже во святых отца нашего Климента, папы Рымского о двенадесятницах»520. Это был особый, параллельный церковному календарь явно внеканонического происхождения, и еще в XIX веке православная церковь активно боролась с ним, всеми силами пытаясь изъять его. С.В. Максимов так писал об этом: «Духовенство всеми мерами старается изъять из обращения эти остатки старины…», но «переписчики тщательно прячут свою литературу… Наши корреспонденты, по крайней мере, сообщают из разных мест, что им лишь с величайшим трудом удалось достать нижеследующий текст поучения Климента о двенадцати пятницах»521. Следует отметить, что это не единственный пример борьбы официального духовенства с народным культом Пятницы. Так, например, говоря об иконе Ильешевской Пятницы, этот же исследователь отмечает: «Образ изваян из дерева и, как все такого рода иконы, наглядно свидетельствует о древнейшем своем происхождении и чрезвычайном народном почитании. Последнее обстоятельство подтверждается именно тем, что образ устоял на месте в числе немногих в России даже в те строгие времена, когда энергически и решительно изгонялись из русских храмов этого вида и характера иконы. Значительное число их было свезено в Новгород и свалено под софийского звонницею. Какая судьба постигла их впоследствии – неизвестно. Значительную часть, конечно, сожгли. Вообще, надо сказать, мало кто интересовался таким, в своем роде, замечательным историческим музеем, хотя, по многим данным, в некоторых изваяниях могли чествоваться истуканы языческой эпохи. В них плоская резьба грубого, детских рук, дела, лишь при условных намеках подобия чертам человеческих лиц, прямо свидетельствует о том, что изваяния рублены в пределах новгородской земли в те времена, когда новгородцы не заслужили еще известных летописных упреков от южан, за известное искусство свое, «яко плотницы»522.
Распределялись в году эти двенадцать пятниц так:
1-я пятница – первая неделя Великого поста (скользящая пасхальная шкала);
2-я пятница – перед Благовещением (до 25 марта по старому стилю);
3-я пятница – Страстная пятница (перед пасхой);
4-я пятница – перед Вознесением (пасхальная шкала);
5-я пятница – перед Духовым днем (на следующий день после семика, тоже по пасхальной шкале);
6-я пятница – перед днем Ивана Купалы (до 24 июня);
7-я пятница – перед Ильиным днем (до 20 июля);
8-я пятница – перед Успеньем (до 15 августа);
9-я пятница – перед днем Кузьмы и Демьяна (до 1 ноября);
10-я пятница – перед Михайловым днем (до 8 ноября);
11-я пятница – перед Рождеством (до 25 декабря);
12-я пятница – перед Богоявлением (до 6 января)523.
В эти пятницы данный календарь предписывал пост, суля вознаграждения соблюдающим его и обещая различные кары нарушителям. Следует отметить, что пятницы эти воспринимались народом совершенно конкретно, в антропоморфном обличье: «По понятиям народа, это живые существа, к которым можно обращаться с молитвой и прошениями. Существа эти, в воображении крестьян, рисуются в виде девиц, причем 10-я «пятница» считается самой старшей: вместе с 9-й «пятницей», она приносит Богу все наши молитвы прежде всех других «пятниц», так как стоит ближе к Богу, а равно и к святым угодникам и Богородице»524. Как видим, с образом пятницы народное сознание связывало какую-то особую организацию годового цикла, лишь частично совпадающую с каноническим церковным календарем. Хоть этот календарь и прятали от духовенства, однако новая религия все равно повлияла на него не только тем, что пятницы приурочивались уже к христианским праздникам, но и тем, что в четырех случаях (пятницы 1, 3, 4, 5-я) четкая календарная приуроченность была нарушена скользящим пасхальным циклом. Кроме того, известны и другие варианты этого календаря, в котором пятницы приурочены к другим христианским праздникам.
Сначала И.Ю. Некрасов, а затем гораздо более аргументированно Б.А. Рыбаков отмечали его несомненно языческое происхождение. Весьма показательна привязка этого языческого календаря к римскому папе Клименту, фигурирующему и в «Голубиной книге» в связи с замаскированной под христианство западнославянской языческой традицией. Еще до революции И.Ю. Некрасов совершенно справедливо видел в нем «исключительно славянское изобретение» и относил время его возникновения к дохристианской эпохе: «…русский духовный стих о двенадцати Пятницах, в его уже христианском оттенке, появляется у русского народа чуть не с самых первых времен крещения Руси. А прежде этот стих, с другим оттенком, у населения существовал издавна, как выражение известных бытовых воззрений народа, еще не принявшего христианской веры»525. Впоследствии Б.А. Рыбаков показал, что те пятницы, которые не сдвинуты со своих изначальных мест христианским пасхальным циклом, указывают на дни, предшествующие таким языческим празднествам, как весеннее равноденствие (2-я пятница), летнее и зимнее солнцестояние (6-я и 11-я пятницы), Перунов день (7-я пятница) и день Сварога-Кузьмодемьяна (9-я пятница). 8-я пятница знаменовала собой конец жатвы. На сугубо женский характер данного апокрифического календаря указывает то, что самой главной пятницей в году считалась 10-я, которая праздновалась перед днем архангела Михаила (8 ноября). Как отметил Б.А. Рыбаков, этот период является началом нового цикла деревенских женских работ. Страда позади, хлеб убран, лен надерган, вымочен и оттрепан, с Михайлова дня начинались долгие зимние посиделки – коллективное прядение льна и шерсти. Две главные пятницы стояли у начала этого сезона и открывали его. Празднества начинались тканьем «обыденной пелены» (т. е. вытканной в один день) в честь 9-й пятницы. Девушки коллективно проделывали в один этот день весь годичный цикл работ: теребили лен, пряли, ткали, белили526. Подобным вещам придавали большое значение: «Обыденные полотенца – это полотенца, сделанные (коллективными усилиями жителей селения) в один день или в одну ночь… Оно считалось безупречно чистым, обладающим силой сопротивления «нечистой силе». Изготовляли их в случаях эпидемических заболеваний людей и скота, а иногда для предотвращения засухи и града. Связь обыденного полотенца с аграрной магией выражена вполне определенно»527. Правило «Девятую пятницу от Воскресения Христова чествуй» было достаточно распространено. В Вологодской области был даже обычай строить девятой пятнице обыденную пелену – по данному обету девушки сходились, теребили лен, пряли и ткали за сутки пелену в дар святой528. Возможно, о существовании представлений об особой роли девятой пятницы свидетельствует и следующее решение новгородского архиепископа, принятое им в 1345 г.: «Заложи владыка Василии святу Пятницю, что порушилась в великыи пожаръ… Того же дни заложи владыка Василии церковь святую Кузмо и Дамиана…»529 Новгородский владыка, о котором идет речь в данном летописном известии, это знаменитый Василий Калика – архиепископ, вышедший из простого духовенства и бывший, как было показано в исследовании о «Голубиной книге», особенно близок к народной «двоеверной» традиции. До своего поставления он служил в церкви Кузьмы и Демьяна, так что его решение восстановить в первую очередь ее весьма естественно. Однако заложение им в тот же день и церкви Пятницы на первый взгляд выглядит непонятно. В ходе страшного пожара в Новгороде сгорели многие церкви, и решение о восстановлении в первую очередь именно этих двух храмов может быть объяснено, только если предположить, что между этими святыми существовала какая-то связь. В ортодоксальной православной традиции Косма и Дамиан никак не связаны с Параскевой, однако, как мы видели выше, народные представления, основанные на календаре двенадцати пятниц, выделяют девятую пятницу, празднующуюся как раз перед днем Кузьмы-Демьяна.
Однако образ Пятницы организовывал хозяйственный год на Руси не только с помощью календаря, но и с помощью целой системы запретов. Так, во многих местах Руси в пятницу запрещалось прясть, ткать и шить, чтобы не запорошить глаза Пятнице, не исколоть ее иглами и веретенами и не навлечь на себя месть этой святой. По свидетельству С.В. Максимова, при виде нераспознаваемого почернелого изваяния Пятницы, находившегося в г. Брянске, богомолки говорили: «За грехи наши обрызгали матушку золой наши бабы-грешницы, что по пятницам белье бучили (т. е. при стирке обычно пересыпали белье золой для щелока)», а архангельские поморы в селе Шуе объясняли точки и червоточины на другой старинной иконе Пятницы аналогичным образом: «Истыкали наши беспутные женки нашу святую иголками, когда шили рубахи свои по пятницам». В Полесье еще в 80-х гг. прошлого века пятница считалась наиболее значимым в мифологическом и ритуальном отношении днем недели. Каждая пятница считалась значимым и опасным днем, особенно тщательно соблюдали там запреты и предписания, в том числе и на прядение, в пятницы перед праздниками530. В Белоруссии еще в начале ХХ в. крестьяне по пятницам не только не занимались домашним хозяйством, но и не пахали, а если какая-либо работа было ранее начата, то она заканчивалась в субботу. По русской пословице, кто в пятницу дело начинает, у того оно будет пятиться. Интересно отметить, что в русском языке слово пятница имеет также значение «распутья, раздорожья, развилья», а также данным словом обозначали часовенку, крест с образом на распутье531. Как отмечают Е.Е. Левкиевская и С.М. Толстая, возводимые на перекрестках дорог часовни назывались пятницами потому, что Пятница считалась спутником странствующих. Если это не относительно поздняя семантическая связь, то пятница в народном сознании могла соотноситься с актуализацией нескольких вариантов потенциального развития событий, распутья в прямом и переносном смысле, когда человек должен был с максимальной осмотрительностью и с соблюдением всех ритуальных предписаний подойти к выбору направления своего дальнейшего движения.
Нарушение запретов могло сурово наказываться. Так, в Ярославской губернии бытовала быличка про женщину, которая пряла и ткала в пятницу, и которую явившаяся ей Пятница в наказание до полусмерти истыкала железной спицей: «Тыкала, тыкала, пока до полусмерти не истыкала. Утром нашли бабу всю в крови и насилу в чувство привели. Да только с тех пор баба по пятницам уже работать – ни-ни: стала почитать праздничный-то день». «Столь же распространен и другой рассказ, в котором обиженная пятница превратила «бабу-непочетницу» в лягушку – с тех пор, будто бы, и лягушки на земле пошли»532. Данный сюжет выводит нас как на связь женских божеств с пресмыкающимися, так и перекликается с образом Царевны-лягушки русских сказок. Еще более явно эти архаичные представления выступают в болгарских поверьях, согласно которым Пятница может принимать облик змеи и в таком виде являться в дом, где живет нарушившая запреты женщина533. А.Н. Афанасьев указывает на возникновение одного ритуального запрета, который чрезвычайно распространен у всех восточных славян: «По народному объяснению по пятницам не прядут и не пашут, чтобы не запылить матушку-Пятницу и не засорить ей кострикою и пылью глаз»534. По легенде, бабе, которая пряла в пятницу, явилась св. Пятница и запорошила ей очи, но затем смилостивилась и вернула ей зрение. По народным поверьям, отмечает С.В. Максимов, у того, кто прядет в пятницу на том свете слепы будут отец с матерью. Весьма показательно, что это объяснение табу, генетически восходящего к Мокоши, относилось и к Богородице, свидетельствуя о теснейшей связи и взаимозаменяемости в этом плане обоих женских христианских персонажей: «В других местностях поверье, соединяемое с матушкой Пятницею, относят к Пречистой Деве; так бабы не прядут по пятницам, чтобы не запылить Богородицы…»535 Нечего и говорить, что само представление о том, что люди своей земной работой могут запылить и засорить глаза божеству, имеет не христианскую, а откровенно языческую природу и исходит из идеи тотального присутствия божества во всех явлениях материального мира. Кроме того, в этнографических материалах встречается и другое объяснение запрета работ в пятницу, напрямую связанное с культом предков: «По пятницам мужики не пашут, бабы не прядут. Кто в пятницу работает, святым родителям кострыкой глаза запорашивает»536. Весьма интересно отметить, что похожий запрет был зафиксирован и в польском источнике XVII в., однако уже не с недельной, а с годовой календарной приуроченностью. Согласно этому документу, «женщины не мотают, не прядут, не стирают и не мелют в жерновах весь период от Рождества до дня Трех королей (6 января. –
Данный запрет на Руси так старательно соблюдался, что константинопольский патриарх окружной грамотой 1589 г. к литовско-русским епископам специально запрещал праздновать день пятницы наравне с воскресеньем (в который, по христианским представлениям, работа является грехом). О существовании табу напоминалось, и «Стоглав» констатирует, что по русским деревням ходят лживые пророки, утверждающие, что им явились св. Пятница и св. Анастасия (по-гречески «воскресенье») и велели им заповедовать крестьянам в среду и пятницу ручного труда не делать: «В среду и въ пятницу ручного дѣла не дѣлати и женам не прясти и платiя не мыти»539. Как видим, несмотря на всю христианскую символику, церковь воспринимала данный обычай как языческий и активно с ним боролась. Однако эти старания далеко не всегда приводили к желаемому результату. Так, известна заповедная запись крестьян тавренской волости, написанная в 1690 г., согласно которой они обязывались «а в пятницу ни топчи, ни молотить, ни каменья не жечи, проводить с чистотою и любовью»540. Как видим, запреты на пятницу были весьма разнообразны, но наиболее часто встречается запрет на прядение. Исследовавшая происхождение данного запрета Н.А. Криничная пришла к выводу, что в основе его лежит представление о том, что процессы прядения и ткачества магически воздействуют не только на человеческую жизнь, но и на все мироздание в целом. Поэтому в то время, когда за эти занятия берутся духи, простым смертным нельзя выполнять эту работу, чтобы по незнанию ненароком не испортить сверхъестественные процессы. «Простым смертным нельзя прясть в день, находящийся под покровительством мифической рукодельницы. (…) Названные дни (и особенно полночь) отводятся для рукоделий мифических существ»541. Зафиксированные поверья подтверждают ход рассуждений исследовательницы. Помимо представлений о том, что ткущих в неположенное время ткачих накажет Пятница, считалось, что они могут быть наказаны неплодородием посевов, рождением больного потомства или приплода скота. Записаны представления о влиянии такой неурочной работы и на небесные явления: считалось, что если ткать между Вознесеньем и Троицей, то можно задержать («заткать») необходимые в это время дожди542.
Интересно отметить, что у таджиков Дэви Сафед, буквально «белая богиня», считалась покровительницей прях, которые почитали ее по пятницам, поднося ей лепешку и воздерживаясь от работы543. Поскольку ни Параскева Пятница не была заимствована таджиками от русских в историческую эпоху, ни наоборот, остается предположить, что оба образа восходят к единому образу богини-покровительницы прядения, существовавшему еще в эпоху индоевропейской общности. И это не единственная параллель между двумя фольклорными традициями: в таджикской сказке упоминается также демоница – покровительница ткачества и прядения Биби Се-Шамбе – «госпожа Вторник», к которой женщины обращаются за помощью при бесплодии. Как отмечают исследователи, данная сказка, содержащая мотив ткачихи в колодце, читалась во время обрядовых женских собраний, устраиваемых в честь Биби Се-Шамбе544. Интересно отметить, что в Хорезме был зафиксирован обряд во время которого бездетные женщины гадали о поле своего будущего ребенка по отражению небесных светил в воде колодца545. Исследователи связывают его с культом Ардви Суры Анахиты, что лишний раз показывает, что связь этой богини с планетой Венерой отнюдь не противоречила ее не менее тесной связи с земными водами.
Как видим, в народном культе Параскевы Пятницы встречается целый ряд черт, которые не были зафиксированы у Мокоши. Поскольку данное обстоятельство может быть обусловлено не отсутствием данных черт у языческой богини, а чрезвычайной лапидарностью средневековых источников, имеет смысл описать эти стороны народного восприятия данной «двоеверной» святой. Продолжая тему связи Пятницы с хозяйством, следует отметить ее связь с торговлей, сохранявшуюся до начала ХХ в. На основании различных данных С.В. Максимов отмечал, что пятница издревле была на Руси праздником и днем для исполнения различных обязательств: «Если изъездим всю северную Россию вдоль и поперек, присмотревшись к тем дням, в которые собирается народ для вымена и покупки необходимых товаров, то неизбежно убедимся в том, что пятницам для маленьких торжков или базаров принадлежит самое видное место. Когда же товарный обмен производится в обширных размерах и вызывает людные торговые сходбище, удостаиваемся названия ярмарок – девятой пятнице также отдается особенное перед всеми преимущество»546. Аналогичное положение мы видим и у других восточных славян: «В Белоруссии вышло естественным путем также и то, что торговые дни разбросаны по всем пятницам, а более удачным и счастливым местечкам досталось на долю по нескольку таковых разом»547. Подобная же связь существовала и в эпоху Древней Руси: «Общие правила организации торговли действовали и на Руси, где практически в каждом городе на торгу стояла купеческая церковь, чаще всего посвященная св. Параскеве (Пятнице) – покровительнице торговли. Как отмечал М.Н. Тихомиров, по местоположению в городе церкви св. Параскевы можно надежно определить местоположение торга, не имея для этого иных данных»548. В этом отношении весьма показательно, что уже первое известие о церкви Пятницы в Новгороде в 1156 г. отмечает, что ее поставили «заморские гости», т. е. новгородские купцы, торговавшие за морем: «Въ то же лѣто поставшиша заморьстии церковь святыя Пятницѣ на Търговищи»549. В 1207 г. именно они отстраивают эту церковь в камне: «Того же лѣта съвьршиша церковь святыя Пятница заморьскии, августа въ 30»550. Эти данные показывают, что в Новгороде Пятница была покровительницей именно морской торговли.
Во Владимирской губ. Пятницу считали повитухой, которая однажды приняла роды у жившей у чертей девки и, невзирая на предупреждения нечистой силы, тайком окрестила ребенка. Черти в отместку подговорили царя казнить Прасковью, а, поскольку это случилось в пятницу, мученица стала зваться «Пятницей»551. Нечего и говорить, что данная легенда не имеет никакой основы в церковном житии христианской святой, но зато напрямую перекликается с определением Ахура Маздой занятий Ардви-Суры Анахиты в «Авесте»:
Аналогичное представление существовало и у других восточных славян: «На Украине по пятницам беременные женщины не расчесывали волосы, чтобы не обидеть Параскеву Пятницу, которая должна прийти на помощь во время родов»553. В противном случае Пятница может ответить: «Постой, расчешусь столько раз, сколько ты расчесывалась, приберусь и тогда к тебе на помощь приду»554. Дополнительно подтверждает существование подобной связи применительно к славянскому язычеству и изображение на Збручском идоле. Как уже отмечалось, на обращенной к северу главной лицевой грани в верхнем небесном ярусе идола была изображена богиня с рогом. Прямо под ней, в средней части идола, соответствующего миру людей, была изображена женщина, рядом с которой было высечено маленькое изображение ребенка555. Создатели комплекса, таким образом, давали понять, что богиня с рогом, отождествляемая с Мокошью, являлась вместе с тем и покровительницей рожаниц. Следовательно, представление о «двоеверной» Пятнице как о повитухе не является случайным. Следует еще отметить и южнорусский обычай лепить из глины фигурки детей именно в день св. Параскевы556. Русские заговоры наделяют Пятницу силой исцелять детей от родимчика и всех болезней557. Вместе с тем, внешний вид данной богини с рогом напрямую перекликается с описанием богини Фортуны у западных славян, свидетельствуя в пользу того, что перед нами еще и богиня судьбы. В этом контексте следует рассмотреть еще одну этимологию имени Мокоши, которому родственно санск. moksha – «избавление», «освобождение»558. Уже в Древней Индии это понятие воспринималось в отвлеченном плане, в том числе и как «окончательное спасение души». Казалось бы, совершенно непонятно, какое отношение это достаточно абстрактное понятие имеет к имени славянской языческой богини. Однако дело прояснится, если мы примем во внимание еще одну параллель в индоевропейской мифологии. Имя древнегреческой богини Илифии происходит от др. – греч.ελευθεροω – «освобождать», поскольку эта богиня освобождала новорожденного от планцеты, а рожаницу от страданий559. Исследователи отмечают чрезвычайно древние истоки образа этой богини, часть функций которой в классическую эпоху были перенесены на Артемиду. Поскольку отечественные материалы подтверждают связь Мокоши, а затем и Пятницы с родами, данная этимология, подчеркивающая роль Мокоши как покровительницы рожаниц и имеющая индоевропейские параллели, вполне объяснима.
Чрезвычайно распространены были представления и о том, связанная с Пятницей вода обладает целебной силой, в первую очередь от глазных болезней. Такой, например, считалась дождевая вода, собиравшаяся в камне-следовике, с которого, по преданию, Пятница вскочила на находящуюся в Ильешах березу, спасаясь от черта. Около реки Меты, возле погоста, так и называемого «Пятницей», местный родник прославился бесчисленными случаями чудесного исцеления больных. Однако иной раз лечебная сила святой связывалась и с деревьями. Так, в житии Адриана, пошехонского чудотворца (ум. в 1550 г.) написано: «Бысть некогда в пошехонском пределе, при реках Ияре и Уломе, церковь св. пророка Илии и тамо ростяще древо, зовомое рябиною. Прихождаху же и священницы из близ лежащих весей и приносяху образ святыя мученицы Параскевы, нареченныя Пятницы, молебная пения совершающе. Люди же, для получения здравия, сквозь оное древо пронимаху дети своя, инии же, совершеннаго возраста, и сами пролазаху и получаху исцеления»560. Кроме того, в русских заговорах неоднократно встречается образ зашивающего рану женского сверхъестественного персонажа: «Есть море Окиян, на том море Окияне стоит остров, на том острове воздвигнута церковь папы римскаго, в том храме святая девица… зашивает рану кровавую…»561 Второй вариант этого же заговора гласит: «На море на Океане, на острове на Буяне сидит девица. Она шьет, пошивает, золотые ковры вышивает не ниткою, шелком; шелковинка оборвется, и кровь уймется»562. Третий вариант этого же заговора заменяет девицу Богородицей, которая опять-таки находится на Буяне: «На мори на Окияне, на острове на Буяне лежит камень; на том камне сидела Пресвятая Богородице… зашивала рану кровавую…»563 Кроме того, как отмечалось выше, эта же функция приписывается и Заре-Заренице. Все это указывает на то, что в отечественной традиции образ богини-швеи присутствовал, что делает весьма вероятным и предложенное Г. Ильинским понимание имени западнославянской богини Сивы как «швеи». Поскольку именно с Мокошью были связаны функции прядения и шитья, весьма вероятно, что первоначально представления о зашивающем ране персонаже были связаны с этой богиней.
Следует отметить, что у восточных славян обнаружено одно изваяние богини-целительницы, правда, весьма схематичное: «Другой каменный идол вывезен из леса близ д. Каменец Себежского района. Это грубо обработанный гранит неправильной стелообразной формы; высота его 0,9 м, ширина 0, 45 м, толщина 0, 33 м. На камне схематично изображена женская грудь.
На одной стороне идола двумя полосами, 65 см длиной каждая, выступал более светлый шероховатый гранит. Идол назывался у местного населения Пестуном. Население окрестных деревень приписывало этому камню целебную роль. Перед тем как перевязать больное место руки или ноги, бинт клали на этот камень. Возле камня обычно оставляли деньги. (…) Любопытно и само название камня – Пестун, т. е. нянька. Слово это – сравнительно позднее, в летописи оно не встречается; это, по-видимому, позднейшее осмысление древнего обожествленного камня»564.
С другой стороны, сама эта святая или некоторые из двенадцати пятниц оказываются связанными со смертью. О нарушителях клятвы в народе раньше говорили: «И как его девятая пятница не убила?» или «Хоть бы его матушка Ильинская пятница покарала». Выше уже приводились легенды о наказании нарушения работы в пятницу, однако все они были без смертельного исхода. Наряду с этими историями известны рассказы, кончающиеся более трагично: «В свою очередь в разных местах Великороссии слышится одна и та же легенда о девушке, которой госпожа приказала в этот день работать. Она, конечно, послушалась. Пришла к ней Пятница и в наказание велела, под страхом смерти (и смерть стояла при ней вживе), спрясть сорок мычек и занять ими сорок веретен. Испуганная до лихорадки девушка, не зная, что думать и делать, пошла посоветоваться с опытной и умной старухой. Эта велела напрясть ей на каждое веретено по одной лишь нитке. Когда Пятница пришла за работой, то сказала девушке: «Догадалась!» – и сама скрылась, и сошла беда на этот раз с рук. Во всех других случаях бывает хуже именно потому, что Пятница, ходя по земле, сама за всеми наблюдает (а хождение Пятницы – повсеместно распространенное верование). Ходит она всюду вместе со смертью, а потому немедля и наказует ею: обычно делает так, что скрючит на руках пальцы, а мужчинам вложит в спину стрельё и ломоту. Пятницу все могут видеть, и кто видел – тот хорошо распознал, что это еще молодая женщина. Иногда она очень милует и награждает, а в иную пору жестоко наказывает. У одной женщины, не почтившей ее и работавшей, она просто-напросто содрала с тела кожу и повесила на том же стану, на котором та ткала холст»565. Еще более интересным является другое предание: «Попался ей раз навстречу по дороге работник, который отошел от хозяина. Сел этот прохожий закусить, а к нему и напрашивается неведомая красавица, чтобы разделил с нею хлеб-соль. Поели они: «Вот тебе за то награда: иди в это село, найди там богатую девушку-сиротку, бери ее за себя замуж. А я даю тебе сто лет веку». Он так и сделал. Жил он ровно сто лет, и пришла к нему Пятница с тем сказом, что пора-де умирать. Умирать не хочется: – «Прибавь еще одну сотню!» Прибавила. Когда исполнился последний день этой второй сотни лет, она опять пришла. – «Еще прибавь сотнягу!» – Прибавила. Жил-жил человек и самому даже надоело, и такой он стал старый, что по всему телу мох вырос. Приходит святая Пятница и смерть с собой привела: «Ну, теперь пойдем: и вот тебе хорошее местечко здесь остаться». Место очень понравилось, но она повела на другое, которое ветхому старику еще больше полюбилось. Когда привела его на третье, то отворила дверь и пихнула его прямо в ад и промолвила: «Когда бы ты помер на первой сотне своих лет, то жил бы в первом месте, на второй – на другом месте, а то в триста-то лет ты столько нагрешил, что где же тебе и жить, как не у чертей в когтях?»566 Как видим, Пятница здесь предстает могущественным божеством, способным щедро наградить доброго человека, даровав ему удачную женитьбу и долгий срок жизни. Однако, когда человек показывает, что не знает меры своим желаниям, она жестоко карает его, показывая при этом, что именно она вправе определять посмертную судьбу человека, направляя его в ад или рай. С данной легендой С.В. Максимов соотносит то обстоятельство, распространенное повсюду на Руси, что именно пятницким церквам отводились места на кладбищах. Проанализировав различные исторические примеры, он отмечает: «Из других исторических памятников выводится именно то прямое заключение, что славянская Пятница, как божество, была покровительницею усопших душ»567. Эта же функция данной святой зафиксирована и у русского населения Сибири: «В Сибири соотнесенность культа Пятницы с пребыванием душ на том свете особенно ярко проявляется у старообрядцев Забайкалья. «В пятницу за родителей (покойных) подают. Прасковее молиться мама учила: каждую пятницу надо подавать по родителям. Моя мама молилась святой Параскеве Пятнице и просила ей послать смерть в воскресный день, ни зимой, ни летом. И чтоб не скоропостижно (скоропостижно умирают грешники). Все так и вышло: умерла она весной, тепло было. Как раз в воскресенье. Месяц проболела, долго не мучилась»568. В Карпатах было также зафиксировано представление о том, что женщин, почитающих пятницу, св. Пятница извещает о приближающейся кончине, а когда женщина умирает, Пятница ходит вокруг дома и громко плачет569. В этой связи следует вспомнить и отмеченные у украинцев связь Пятницы с русалками, равно как и древнерусской Мокоши с вилами, поскольку оба этих класса сверхъестественных существ были связаны с культом предков.
Поскольку многие представления, связанные с Мокошью в христианстве перешли на Параскеву Пятницу, а пятница в индоевропейской традиции была связана с планетой Венерой, эту же связь мы вполне можем предположить и для Мокоши. Эта планета была посвящена как античным богиням любви Афродите и Венере, так и иранской Ардви Суре Анахите, причем все эти богини были связаны также и с водой. У германских народов название пятницы также восходит к имени языческой богини любви Фрейи, с которой англо-норманский хронист отождествил какую-то богиню лютичей. Современному сознанию трудно себе представить, как богиня, тесно связанная с земными водами одновременно была связана и с небесной сферой, однако эти одновременные связи применительно к Ардви-Суре Анахите фиксирует посвященный ей гимн. В нем верховный бог Ахура Мазда говорит ей:
Еще лучше понять эту идею нам помогают материалы белорусских заговоров, в которых отчетливо виден космогонический характер происхождения мировых вод: «Анализ «гидрографической» формулы, описывающей происхождение, истоки
Рис. 13. Збручский идол
Если это так, то к ней также относятся рассмотренные выше характеристики Зари-Заряницы русских заговоров. Подробные доказательства этого были приведены мною в исследовании духовного стиха о «Голубиной книге»572. В нем, в частности, было показано, что наши далекие предки знали о свойствах планеты Венеры через определенные промежутки времени проходить по солнечному диску, и это отразилось в древнерусском названии этой планеты как «преходницы». В пользу отождествления Мокоши и Зари русских заговоров также говорит приведенный выше фрагмент древнерусского поучения, связывающий ее с ручным блудом и, в одной из редакций, содержащий как будто намек на ее двойной характер, вполне согласующийся с двойственностью утренней и вечерней звезды: «Богыню сию же двоу творять и мокошь чтоуть…» Кроме того, выше мы видели, что, несмотря на все старания христианства, до конца ХIХ в. в отдельных местах Руси бытовало восприятие Зари как богини. Поскольку древнерусские письменные памятники не упоминают кроме Мокоши больше никакой индивидуализированной богини, это обстоятельство также свидетельствует в пользу отождествления обеих мифологических персонажей. Следует также сказать, что предположение о тождестве Мокоши с утренней и вечерней звездой лучше всего позволяет понять всю композицию Збручского идола (рис. 13). Сам идол изображал в своей совокупности Первобога с четким делением мира на три яруса: небесный, земной и подземный. На верхнем, небесном, ярусе было изображено два бога, достаточно уверенно отождествляемых с Перуном и Дажьбогом, и две богини. Одна из них, держащая рог, судя по всему, изображала Мокошь, что же касается второй, держащей в руке кольцо, то мы не можем точно установить, кого она представляла. Поскольку это был небесный ярус, где Дажьбог олицетворял собой Солнце, Перун – Месяц, а Мокошь – Венеру, следовательно, и последняя богиня должна была представлять какую-либо звезду или планету. Сведениями о подобном персонаже в древнерусском языческом пантеоне мы не располагаем. Б.А. Рыбаков высказал предположение, что перед нами Лада, однако ее имя отсутствует не только в летописном перечне богов Владимира, но и во всех древнерусских поучениях против язычества. Напротив, последний источник, как мы видели выше, дает устойчивое сочетание имен Перуна, Хорса (эквивалента Дажьбога в качестве солнечного божества) и Мокоши, но не содержит в связи с ними имени какой-либо другой богини. Хотя ту возможность, что на последнем изображении помещена какая-то неизвестная богиня, окончательно исключить нельзя, но наиболее вероятным будет предположение, что обе женские фигуры небесного яруса представляют одну и ту же богиню – Макошь-Венеру в ее двойном аспекте утренней и вечерней звезды. Дополнительно это подтверждает и то, что на миниатюре Хлудовской псалтыри XIII в. утренняя Заря изображена в виде женщины с факелом и гривной в руке (см. рис. 5). Интересно отметить, что женская рука с кольцом присутствует и на некоторых вариантах герба мекленбургских герцогов, происходивших по прямой линии от западнославянских князей. Весьма показательно, что, по словам хрониста, герцог Прибыслав Пархимский в XIII в. почитал эту девушку «совсем и совершенно как бога»573. Как отмечал А.Н. Афанасьев, золотое кольцо символизировало собой Солнце, о чем свидетельствовала старинная святочная игра с этим предметом у русских и чехов, причем кольцо должна была найти именно девушка574. Очевидно, что женская рука с кольцом в данном контексте как на Збручском идоле, так и на мекленбургском гербе обозначала собой Зарю, почитавшуюся как бог и на Руси.
В этом случае они абсолютно точно соответствуют двум глазам космического Первобога «Голубиной книги». Если данное предположение верно, то нам опять бросается в глаза некоторая несообразность композиции идола, аналогичная небесному мифу «Голубиной книги». Поскольку Дажьбог олицетворял на нем Солнце и, следовательно, день, а Перун, соответственно, Луну и ночь, оба изображения Венеры-Макоши, соответствующие утру и вечеру, должны были бы быть помещены между обоими мужскими божествами, обозначая границу между светлой и темной половиной суток. Это было бы наиболее логично, наглядно иллюстрировало бы последовательность хода времени и соответствующие ему основные небесные светила и притом нисколько не нарушало бы муже-женской композиции всего Збручского идола.
Однако его создатели сознательно отказались от этой возможности для того, чтобы поместить Венеру-Макошь прямо напротив Солнца-Дажьбога и тем самым наглядно показать наложение самой яркой небесной звезды на дневное светило. В принципе, текст «Голубиной книги», данные языка о славянском названии Венеры и композиция Збручского идола, взятые по отдельности, могли оказаться случайными совпадениями, но, взятые в своей совокупности, они демонстрируют стойкую закономерность в выражении славянами-язычниками разными способами своих религиозно-астральных представлений, при которой простая случайность явно исключается. Подтверждает такое понимание Збручского идола и приведенное выше известие 1068 г. англо-норманнского хрониста Ордерика Виталия, который отметил, что главными богами лютичей были Один, Тор и Фрея, т. е. Святовит, Перун и Мокошь. Поскольку праздник Святовита праздновался в Арконе во время летнего солнцестояния, он, следовательно, соотносился с дневным светилом. Громовержец Перун был связан с Луной, а о связи Мокоши с Венерой было сказано выше. Таким образом мы видим, что выделение в качестве главных божеств Солнца, Луны и Венеры было свойственно не только восточным, но и западным славянам, и это обстоятельство привлекло к себе внимание потомка искусных в мореходстве викингов.
Необходимо также отметить, что создатели этого комплекса подчеркнули ведущее положение Мокоши в их пантеоне. Как показали археологические исследования, Збручский идол до своего свержения был установлен таким образом, что грань с Мокошью была ориентирована на север, вторая богиня – на восток, Дажьбог – на юг, Перун – на запад. «В 1968 г. я предположил, – писал Б.А. Рыбаков, – что главной лицевой гранью збручского идола является грань с Макошью. Данные раскопок 1984 г. подтверждают эту гипотезу: лицевая грань обращена к входящим в это «святая святых» всего ритуального комплекса»575. Однако север был наиболее священной частью света в индоевропейской традиции, и тот факт, что изображение именно Мокоши, а не Перуна было обращено на север и именно его видел в первую очердь входящий в святилище, наглядно указывает на значимость этой богини в глазах создателей этого святилища.
Поскольку Мокошь была покровительницей прядения, теоретически это могло дать исходный толчок для связи образа Параскевы Пятницы с торговлей, но толчок явно недостаточный: продукция женского рукоделия была лишь одним из многих товаров, которые наши предки в старину продавали и покупали и совершенно непонятно, почему с покровительницей именно этого ремесла стали связывать понятие торговли как таковое. Однако, если мы примем во внимание, что наблюдение утренней и вечерней звезды играло большую роль в навигации и, следовательно, в морской торговле, которая играла большую роль в эпоху возникновения Древнерусского государства, то причина неожиданной связи богини планеты Венеры с торговлей станет для нас более понятной. Наконец, не следует забывать и о тесной генетической связи Мокоши с водяной стихией в целом.
Предпринятый нами анализ показал более чем величественный образ главной богини Древней Руси. В результате сопоставления средневековых памятников с данными «народного православия» и традициями других индоевропейских народов мы видим, что Мокошь в первую очередь была богиней любви, тесно связанной с водой и планетой Венерой. Любовь понималась в самом широком смыле – от того, что церковники пренебрежительно именовали «блудом», до заключения языческих браков и помощи при родах. Покровительствуя в первую очередь женскому труду, она была также связана как с земледельческими работами, так и с торговлей. Связанный с образом двенадцати пятниц календарь организовывал весь годовой цикл как в хозяйственном плане, так и в плане деторождения. Неожиданной оказалась связь «двоеверной» Пятницы со смертью и деревом, однако и они находят свои аналоги у других индоевропейских народов. Более того, данный комплекс представлений рисует ее как сверхъестественное существо, обладающее властью даровать исключительную продолжительность жизни и определять посмертную судьбу человеческой души. Как будет показано ниже, связь ее с властью этим не ограничивается. Наконец, нельзя не обратить внимания на двойственный характер этой богини: с одной стороны, она щедро дарует людям здоровье и исцеление, но с другой стороны, может жестоко наказать или даже убить нарушителей установленных ею запретов. Интересно также отметить, что мифопоэтическое сознание реализовало в образе Мокоши различные варианты этимологии ее имени, которые хоть формально и не были связанны между собой, однако нашли свое выражение в тех или иных чертах либо повериях, которые народное сознание соотносило с данным божеством.
Глава 14
Рожаницы и судьбички
На протяжении нашего исследования мы уже неоднократно встречались с тем, что древнерусские поучения упоминанают каких-то рожаниц. Согласно достаточно условной периодизации славянского язычества в «Слове св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» поклонение им предшествовало культу бога-громовержца: «И ти начаша требы класти роду и рожаницам преже Пероуна, бога ихъ». В списке этого слова в Паисевском сборнике содержится одна интересная подробность, позволяющая пролить свет на характер этих персонажей: «Откуду iзвыкоше елени класти требы Артемиду i Артемидѣ, рекше Родоу i Роженицѣ»576. По аналогии с покровительствовавшей родам греческой богиней Артемидой христианский автор придумал никогда не существовавшего Артемида, чтобы создать соответствие славянскому Роду, но, если не считать данной неточности, этот древнерусский текст показывает природу рожаниц. Эта деталь была вполне ясна уже И.И. Срезневскому еще в середине ХIХ в.: «Сравнение Рожаницы с Артемидой-Дианой в Паисиевском слове Григория еще более определяет славянский миф. Эта богиня греков и римлян была представляема покровительницей жен, бабкой и кормилицей, хранительницей целомудрия жен. Греческие невесты перед браком приносили жертвы ей, Юноне и паркам. Как богиня судьбы и вместе родов, то покровительствующая, то враждебная родильницам, она считалась помощницей матерей, разрывающей пояс родильниц, помощницей родов, и вместе с тем ευλωζ – доброй пряхой, следовательно как будто одною из парок, которые заведывали, как известно, нитями жизни человеческой»577. Несмотря на все старания духовенства, требы им продолжали ставиться достаточно длительное время и после принятия христианства. Паства упорствовала в своих заблуждениях, и автор «Слово Исайи пророка о поставляющих вторую трапезу Роду и рожаницам», специально посвященного этой теме, был вынужден признать продолжение почитания рожаниц при совершении обрядов, связанных с малыми детьми: «Волсви и еретицы и богомѣрскии бабы кудесницы и иная множайшая волшебствуютъ… и съ робятъ первыя волосы стригутъ и бабы каши варятъ на собрание рожаницамъ…»578 В «Вопрошании Кюриковом» вопросы новгородского математика были обращены к епископу Нифонту (1130–1156 гг.). Среди множества вопросов один имел отношение к интересующей нас теме: «Аже се Роду и Рожанице крають хлебы и сиры и мёд?». Ответ епископа гласил: «Бороняше велми. Негде, рече, молвить: горе пьющим рожанице!»579 Как следует из исповедальных вопросов, в ряде случаев православное духовенство упоминало рода с рожаницами рядом с вилами, еще одним классом женских божеств: «Ли сплутила есi з бабами богомерьскыя блуды, ли молилася еси вилам ли роду i роженицам, и перуну, и хурьсу, и мокоши, пила и ела. Три лѣта пос(тъ) съ поклон…»; «не молилася еси виламъ и роду»580. Это же совместное упоминание мы видим и в «Слове некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»: «то суть идолослужители, иже ставять трапезу рожаницямъ, короваи молять виламъ…»581
К еще большему огорчению борцов с язычеством, их двоеверно живущие соплеменники начали смешивать Богородицу с рожаницами, а обряды в честь прежних языческих богов приурочивать к христианскому рождеству: «желя роду и рожаницамъ по рождествѣ в пнед мукоу варити (и) святѣй Богородици а родоу примолвливающе»582. Подобный религиозный синкретизм отмечают и другие авторы: «смешаемь с идольскою трапезою трисвятыя богородици с рожаницами в прогневанье богу»583. По свидетельству поучений, даже отдельные корыстолюбивые служители нового культа потакали подобному недопустимому в глазах истинных христиан смешению: «череву работни попове уставиша трепарь прикладати рождества богородици к рожаничьне трапезе, отклады деючи…»584 Автор еще одного поучения, «Слова Исаии пророка» не жалеет слов, хваля верных христиан, «иже слоужат бгоу и волю его творять, а не родоу ни роженицамъ, коумиромъ соуетным» и от лица христианского бога гневно осуждает менее твердых в новой вере их соплеменников: «вы же остальшеи мя и забывающе гору _стоую мою и готовающе трапезоу родя и роженицамъ, наполняюще чръпанiа бѣсомъ… вы же работающе бѣсомъ, и слоужаще идоломъ, и ставяще трапезу родоу и роженицамъ… а вы поете пъс (песнь. –
Поскольку они неоднократно фигурируют вместе с Родом, определение места в пантеоне и функций последнего поможет нам лучше понять и образ связанных с ним рожаниц. Как известно, в своих исследованиях академик Б.А. Рыбаков объявил его верховным божеством древних славян, по значимости сопоставимым с библейским Саваофом586, за что был подвергнут критике Л.С. Клейном587. Если обратиться к первоисточникам, то из них следует, что этот бог, с точки зрения язычников, имел самое непосредственное отношение к появлению детей, и христианский автор опровергает это мнение: «…то ти не Родъ, сѣдя на вздусѣ мечеть на землю груды и в том раждаются дѣти, и паки аггъли вдымаеть душю…»588 Автор упомянутого выше «Слова св. Григория» считал Рода заимствованным извне богом и отождествляет его с египетским Осирисом, которому почему-то первыми начали поклоняться не египтяне, а халдеи, т. е. жители Месопотамии: «древле халдѣи и начаша трѣбы творити своими _бгома родоу и рожаници по того рождению проклятого и сквьрньнаго _ба ихъ. (….) Оттуда же начаша елини ставити трапезоу родоу и рожаницямъ таже егюптяне. таже римляне. даже и до словенъ доиде»589.
Однако эта несообразность получает свое объяснение, если мы примем во внимание, что культ Рода и рожаниц, как это следует из других поучений, был связан со звездами. Самыми знаменитыми астрономами древнего мира были халдеи, и автор «Слова св. Григория» сближает эти понятия, чем, вероятно и объясняется, то его утверждение, что Осирису-Роду стали впервые поклоняться в Халдее: «халдѣйская астрономия и родопочитание»590. Уже в Новгородской кормчей XI в. запрещается волхование и верование «въ полоучение рождества и родъсловъствие», а в Кормчей книге по рязанскому списку 1284 г. говорится «иже въ получаи вѣрують. и в родословие. рекше въ рожаница»591. Под получаем здесь, по всей видимости, имеется в виду судьба, а под родословием, как отмечал Н. Гальковский – астрологический календарь, по которому эта судьба предсказывалась.
Этот же исследователь отметил, что Иоанн экзарх в своем переводе «Шестоднева» Василия Великого слово
А.Н. Веселовский в свое время отметил, что «человек счастлив или нет, потому что так ему прирождено, суждено, на роду написано, ни весть откуда навеяно. Все эти представления входят в представления народной славянской Доли… Доля прежде всего прирождена. Она дается матерью…»597 Поскольку Доля обуславливалась предками, то А.Н. Веселовский предположил, что ее давал Род, которому клали требы: «Славяне веровали в род, в прирожденную долю…»598 Хорутане считали, что каждый человек при рождении получает свою звезду и свою Рожаницу на земле. А.Н. Афанасьев отмечал, что, согласно хорутанским поверьям, при рождении младенца в избу являлись три сестры-рожаницы и предсказывали ему судьбу, поэтому в других местах их также называли живицы, суженицы и судицы. Если первые два названия образованы от слова судьба, то последнее название сближает рожаниц с западнославянской Живой, показывая связь этих абстрактных понятий. Оказываются связанными оба этих понятия и в древнерусском языке, как свидетельствует следующее выражение: «По судьбѣ твоеи живи мя, _Ги»599. Аналогичное предание бытовало и у чехов, представлявших судичек в виде трех белых жен, которые являлись в полночь предсказывать судьбу новорожденному и при приближении которых все в доме погружались в глубокий сон600. Более поздним развитием данных представлений стало хорутанское предание о книге Рожденник, в которой записаны грядущие события в жизни каждого человека601. С этим же кругом представлений соотносится и отечественное выражение «на роду написано».
О том, какое высокое положение могли занимать судьбички, свидетельствует и упоминавшаяся выше чешская сказка «Три золотых волоска Деде-Всеведа», где одна из судьбичек оказывается матерью солнца. Из судьбичек они в народном представлении запросто могли превращаться в судичек: «Рожаницы судят дитя (dosle Rojenice sudit deteta), т. е. присуждают, какою ему смертью умереть и т. п., откуда могло произойти название их Судицами…»602 В словацких сказках Sojenice упоминаются вместе с вилами и рожаницами. Как правило, их три, одетые в белое, они являются в полночь к родившей матери и у колыбели ребенка определяют срок его жизни, вид смерти, на ком жениться, бедность или богатство. Пророчит сначала одна из пришедших, вторая изменяет его в лучшую или худшую сторону, третья выносит окончательное решение. К их приходу в комнату ставили восковую свечу, хлеб и соль, если же этого ритуального угощения не было приготовлено, то рожаницы могут рассердиться. Истриане считали, что рожаницы обитают в горных пещерах, и еще в XIX в. местные крестьяне носили им хлеб и оставляли его у входа в пещеру603. Последняя подробность невольно вызывает ассоциации с трапезами рожаницам, постоянно упоминавшимися в древнерусских поучениях.
А.Н. Афанасьев отмечал, что в некоторых древнерусских источниках словом рода обозначался дух, а в ХIХ в. в Саратовской губ. это слово означало «вид, образ», в Тульской – «привидение, призрак», а слово родимец – «паралич». В связи с последним Л.С. Клейн сопоставляет белорусское пожелание благоприятной, очищающей от грехов смерти «Ах, дай Божа, каб мяне перун забив, а жонка каб з роду померла!» с аналогичным пожеланием украинского попа «…якбы мяне гром убыв, а моя попадья из родив умерла, то мы б просвятылысь бы у двоя с попадьею»604. Из данных примеров следует, что Род не только давал жизнь, но и отбирал ее, что опять-таки сближает его с загробным миром.
Исходя из этих данных вряд ли можно согласиться с гипотезой Б.А. Рыбакова, видевшего в древнерусском Роде фигуру, сопоставимую с библейским Саваофом, а его культ рассматривавший как своего рода языческий монотеизм. Что касается рожаниц, то ученый видел в них Ладу и Лелю, мать и дочь. Данное предположение еще менее согласуется с известными данными: рожаницы ни разу не названы по именам в средневековых источниках и, тем более, ни один из них не говорит, что это были мать и дочь. С другой стороны, едва ли прав и Л.С. Клейн, объяснявший появление у славян Рода и рожаниц влиянием греческих астрологических верований. Представление о связи души со звездами появляется у индоевропейцев еще в эпоху их общности. Понятно, что греческое влияние могло усилить или некоторым образом трансформировать это представление у славян, но вряд ли могло его создать. В пользу относительной древности связи Рода со звездами говорят данные языка и фольклора, показывающие, что эта связь появилась еще в эпоху славянской общности. Однако при этом хоть персонификацию абстрактных понятий и нельзя считать совсем поздним явлением, все же не представляет сомнения, что исторически она вторична по отношению к культу конкретного обожествленного предка или богу той или иной стихии.
Еще одну возможность конкретизировать образ рожаниц дает упоминание древнерусского поучения против язычества о том, что одним из проявлений их культа было пострижение первых волос ребенка. Известно, что в Древней Руси примерно в трехлетнем возрасте над ребенком совершался обряд пострига – острижения первых волос. Л. Нидерле отмечал общеславянский характер этого обряда, символизировавшего, по его мнению, переход ребенка от попечения матери к попечению отцу. У разных славянских народов время проведения его разнилось: у поляков постриг совершался на седьмом году жизни ребенка, у чехов еще позднее, у русских – около второго-третьего года, у сербов – после года и ранее. Д.К. Зеленин отмечал, что и в гораздо позднее время севернорусы и белорусы не стригут ребенку ногти и волосы, пока ему не исполнится год. Если не соблюдать эти правила, то, по народным представлениям, ребенку можно «отрезать язык», т. е. ему будет трудно научиться говорить. Волосы и ногти были зримым воплощением жизненных сил человека, и вполне закономерно, что посвящались они тому, кто эти силы ему и даровал. О значении, которое в древности придавали волосам, свидетельствует древнегреческий миф о золотом волосе бессмертия царя Мегары Ниса, от которого зависела сама его жизнь. Когда дочь Ниса Скилла, влюбившаяся в осадившего город Миноса, вырвала во время сна у отца этот волос, то немедленно «Гермес душу его повел под землю». О существовании генетически родственных представлений у наших предков говорит и русская пословица «Жизнь висит на волоске». Кроме того, в Древней Руси сына впервые сажали на коня именно после пострига. Событие это представлялось современникам таким значимым, что, в случае княжеских детей, сопровождалось народным ликованием и даже отмечалось в летописях. Так, например, под 1192 г. Лаврентьевская летопись отмечает: «Бъıша постригъı оу великаго кнѧзѧ Всеволода. сна Геѡргева. внука Володимерѧ Мономаха. сну его Геѡргеви в градѣ Суждали. тогож̑ дни и на конь его всади. и бъıс̑ радость велика в градѣ Суждали»605. В Новгороде, где пережитки язычества были достаточно сильны, в 1230 г. в данном обряде (разумеется, вновь с княжеским сыном) принимал участие местный архиепископ, заменивший, надо думать, в данном качестве своих языческих предшественников: «В то же лѣто князь Михаилъ створи пострѣгы сынови своему Ростиславу Новегородѣ у святѣи Софии и уя влас архепископъ Спиридон…»606 А.Н. Афанасьев в свое время совершенно справедливо отметил: «Надо думать, что в отдаленной древности обряд постригов имел религиозное значение, что ребенка постригали его рожанице – отдавали под покровительство его гения-хранителя или счастливой, доброй Доли»607. В.Л. Комарович точно также полагал, что посвятительный характер постригов не мог не предполагать языческого адресата для данного приношения, но видел в нем уже мужской персонаж: «Наши княжеские постриги тоже восходят, следовательно, к языческому культу Родоначальника»608.
Исследователь в качестве параллели приводит данные о том, что именно волосы древнегреческий герой Орест приносит в дар на могилу своего отца:
Однако жертвоприношение волос мужскому предку имело, по всей видимости, вторичный характер и первоначально волосы приносились в дар богине. На тех же древнегреческих вазах женщины обычно изображались с длинными вьющимися волосами. На одном антропоморфном сосуде из Греции, датируемом III тысячелетием до н. э., волосы изображены в виде струй дождя. Еще в античное время в Малой Азии «жрецы и жрицы приносили в жертву богине свои кудри, в исступлении вырывая их при неистовых танцах»609. Еще в средние века в Западной Европе считалось, что ведьма может вызвать дождь, расчесывая волосы. В отечественной традиции русалки могли затопить то или иное место, расчесывая свои волосы. С.В. Жарникова отметила, что на Руси до недавнего времени сохранялся обычай первые срезанные волосы засовывать в коровий навоз для того, чтобы у ребенка волосы были густыми и «кудреватыми». «Иногда считали, что закатывание волос в навоз, как и сажание ребенка для первой стрижки на овчину мехом наружу, необходимо для того, чтобы в дальнейшем он жил долго и был богатым»610. Поскольку обрядовое сидение на меху присутствует и в русской свадебной обрядности с целью обеспечения благосостояния молодой семье, следовательно, закатывание волос ребенка в навоз было призвано обеспечить ему магическими средствами долгую жизнь. Эта исследовательница сопоставила его с аналогичным индийским обрядом, где ритуальная первая стрижка волос у ребенка упоминается в Атхарваведе. Уже в ведийский период такая стрижка была религиозной церемонией, которая совершалась от года до окончания третьего года для всех дваждырожденных и осуществлялась обязательно во время северного пути солнца, т. е. с 22 декабря по 22 июня, и только в дневное время. Остриженные волосы закатывали в коровий навоз и прятали в коровнике или бросали в водоем, поскольку вода и коровий навоз по индийским представлениям обладали ритуально очищающей силой611. С этим обычаем можно сопоставить и другой русский обычай, зафиксированный в Ярославле, призванный магическими способами обеспечить «привязывание» купленного животного к новому дому: «Купив корову, новый хозяин обматывал ее суровыми нитками и оставлял на ночь на дворе, а утром собирал нитки и закапывал в навоз»612. Выбор навоза как средства хранения олицетворяемых волосами жизненных сил человека может вызвать недоумение у современного человека, однако еще не так давно в славянской традиции навоз рассматривался как средоточие и носитель «спора» и плодородия, от которого зависел не только скот, но и все крестьянское хозяйство в целом. Закапывание в навоз различных предметов являлось способом передать скоту плодовитость, а кража навоза рассматривалась как попытка украсть все благосостояние. С возникновением земледелия навоз продолжал играть важную роль, как и при скотоводстве. Так, в Белоруссии засеяв и взборонив поле, крестьянин разбрасывал по нему навоз, чтобы последний брал у бога урожай, т. к. считалось, что навоз «крадзе од Бога свою долю»613. Существование одинакового ритуала у различных народов говорит о его возникновении в эпоху индоевропейской общности. Поскольку представление Великой богини в образе коровы носило, как было показано выше, весьма древний характер, очевидно, что записанная в обеих странах мотивировка данного ритуала носила уже вторичный характер, и первоначальный смысл обряда заключался в установлении связи новорожденного с Великой богиней. Весьма показательны и другие магические манипуляции с волосами в других местах славянского мира, уже не связанные с обрядом пострига: «Состриженные волосы… зарывали в землю, клали под камень, прятали от птиц, относили к плодовому дереву или клали на вербу, чтобы волосы, оставшиеся на голове, «росли как верба»…»614 Как видим, в большинстве случаев волосы все равно продолжали соотноситься с различными воплощениями женского божества, будь то земля или дерево.
В связи с этим интерес представляет фрагмент «Чешской хроники», в которой Вацлав Гаек в 1541 г. так описал языческие обычаи своих предков: «За эти несметные богатства обильнейшие жертвы горным и воздушным богам были принесены, <…> статуя из золота в виде человека, сидящего на троне, была вылита, что несла образ и имя бога Зелу. Ее поместили в особом святилище внутри дворца, и каждый князь ее с особой набожностью почитал, бросая в огонь вместо фимиама обрезанные волосы и ногти»615. Хоть данный источник довольно поздний, однако современные исследователи полагают, что бог Зелу действительно существовал у чехов, и связывают его имя с зеленью. Таким образом, ногти и волосы приносились чехами-язычниками в дар божеству, связанному с Землей и, как свидетельствует данный фрагмент, с ее недрами. Хоть Зелу в исторический период и являлся мужским божеством, но, как можно предположить, первоначально получателем даров и, соответственно, покровительницей новорожденного, была Мать Сыра Земля. Все это вновь подводит нас к мифу о Земле как матери людей в буквальном смысле этого слова. Как видим, Великая мать не только рождала человека, но и давала ему судьбу или долю, в благодарность за что родители новорожденного посвящали ей первые волосы и ногти своего ребенка. Судя по всему, связь судьбы с Матерью Землей в рамках матриархальных представлений является более архаичным моментом, чем связь ее со звездами. О том, что первоначально жертвоприношение волос посвящалось богиням, говорит и то, что тот же Вацлав Гаек упоминает о том, что князь Незамысл велел отлить из золота «изображение Красатины, которое было помещено в дворцовом святилище. В первый день новолуния Незамысл и Лидомира чествовали его отеческими обрядами, всесожжением и воскурениями, бросая в огонь смоляные корзинки и волосы. Некоторые пишут, что нередко случались чудеса при этих жертвоприношениях, и часто этот идол давал предсказания: если его находили лежащим, это предвещало близкую смерть какого-либо князя»616. Как видим, идол богини Красатины, о которой больше ничего не известно, предвещал смерть, однако само ее имя свидетельствует, скорее всего, о том, что это была богиня любви. Возможно, что Красатина Вацлава Гаека тождественна Красопани Иржи Стржедовского. Предсказания, даваемые идолом Красатины у чехов, следует сопоставить с северорусскими поверьями о духе Мокоше, которая, остригая волосы у хозяев, предрекала этим беду. Показательно, что и во втором случае речь идет именно об острижении волос, что показывает изначальную связь данного ритуала именно с этой богиней.
Однако это предположение вступает в противоречее с приведенным в первой главе свидетельством Прокопия Кесарийского о том, что современные ему славяне не знали судьбы и не признавали ее власти над людьми. Это утверждение Прокопия всегда вызывало у исследователей много вопросов. В последнем академическом переводе данного текста в первом томе «Свода древнейших письменных известий о славянах» слово «судьба» было заменено переводчиками на «предопределение», а в комментариях к этому месту отмечено, что само это выражение следует понимать в контексте, в каком оно употреблялось во времена Прокопия Кесарийского. В частности, у греков мысль о судьбе-роке была глубоко проникнута фатализмом, кроме того, начиная с поздней античности данное слово превратилось в технический астрологический термин, неизвестный в таком качестве славянам VI в. Еще А.Н. Веселовский, комментируя эти слова византийского писателя, отметил, что славяне не знали абстрактного фатума и их представления судьбы были личные, частные, родовые. Не зная фатума, они знали Долю, Сречу и множество подобных существ. Не только о наличии у славян представления о судьбе, но и о ее обожествлении свидетельствует известие средневекового монаха Альбериха из Трех Источников, который в своей «Хронике» под 1003 г. отметил: «[Император Генрих] подчинил себе винделиков, народ, пограничащий со свевами. Эти винделики почитали Фортуну; имея ее идол в знаменитейшем месте, вкладывали ему в руку рог, полный напитка, приготовленного из воды и меда…»617 Как уже отмечалось выше, Мокошь с рогом в руке была изображена на Збручском идоле. В северорусских причитаниях так же возникает грозный образ антропоморфной Судины как олицетворения судьбы, причем, как отмечает А.Н. Веселовский, по преимуществу несчастной:
Этот же исследователь отмечал, что простейшим выражением родовой связи-доли был образ нити, серб. жица; счастье, среча навязывается как нить:
Весьма показательно, что даже в христианскую эпоху в сербской народной поэзии образы бога и Сречи встречаются вне всякого отношения соподчинения:
В другом случае этот же образ нити встречается в сербском припеве при заздравной чаше на свадьбе: «Пустиласе златна жица из рожанства луга, Савила се старом свату око клобука». Выражение «из рожанства луга» означало «из той рощи, где родился Христос»621. Нить у славян издревле была символом пути, в том числе пути жизненного, о чем говорит и сербское выражение вити виjек – «жить». В сербских же сказках «добра среча» представляется прекрасной девицей, прядущей золотую нить, а ее антипод прядет тонкую нить, в результате чего и могла возникнуть пословица «где тонко, там и рвется». В связи с этим некоторые наши дореволюционные исследователи предполагали, что южнославянские вилы и означали, в том числе, вьющие нить судьбы. Более чем показательно, что у южных славян пряхи судьбы звались Среча и Несреча. Их образы встречаются в сербской сказке о двух братьях – счастливом и несчастном. Однажды работящий и безчастный брат шел и увидел стадо овец, пастуха нет, а вместо него сидит прекрасная девица и прядет золотую нитку. «Чьи эти овцы и кто ты сама?» – спросил он. «Я Доля (Среча) твоего брата, и овцы ему принадлежат», – отвечала ему девушка. Бедный пошел искать свою долю и нашел ее в лесу в образе спящей под дубом седой старухи622. Помимо фольклора у сербов был зафиксирован ритуал, во время которого мать после рождения ребенка была должна спрясть нить, чтобы новорожденный вырос трудолюбивым. В этом случае земная мать воспроизводила магические действия рожаниц, которые у некоторых южных славян были известны под именем орисниц. Последнее название И.И. Срезневский выводил из болгарских слов ризик или рисик – «счастье, судьба»: «У болгар рожаницы известны под именем орисниц… Всех их много; живут они в небе, всегда юны и прекрасны собою. Большею частию они остаются невидимы, но некоторые из родильниц уверяли, что после родов видели их близ постели, как одна из них меряла нить, а другая резала… Это поверие распространено во всей Македонии»623. Понятно, что отмеряющие нить девы судьбы более древний образ по сравнению с записывающими судьбу в книгу рожаницами. Как свидетельствуют материалы сравнительной мифологии, нить, которую у колыбели новорожденного отмеряли орисницы, символизировала продолжительность жизни ребенка.
Следы этих представлений мы видим и в обрядности Русского Севера: «…перед тем, как уложить в зыбку новорожденного, ее окручивали нитками с прястня пряжи, спряденного с молитвой в святки. Концы нити, снятые с веретена, а затем и с зыбки, связывали и клали под голову младенца. Эти магические действа призваны были обеспечить ему долгую и счастливую жизнь»624. Именно нитью связаны с кораблем и русалки-берегини в русской вышивке (см. рис. 1). Понятно, что образ берегинь возник у наших далеких предков раньше изобретения ткачества, однако к ХIХ в. символика нити оказалась перенесенной и на этих древних духов-хранительниц. Современные исследователи отмечают: «Начало ткачества ассоциируется с рождением человека, а его окончание – со смертью. Когда начинали ткать, следили, чтобы воротило не было голым, а обернутым нитями, иначе будущий ребенок будет «голым», то есть бедным всю жизнь. В Полесье верили, что если заканчивать тканье «против ночи», то и умирать будешь в ночь. Если человек входил в дом во время окончания тканья, говорили, что у вошедшего век короткий, он скоро умрет…»625 Показательно, что у восточных славян пуповину новорожденной девочке зачастую перерезали на веретене или прялке.
В Новгородских землях известно следующее гадание: в Великий четверг пряли левой рукой нити на каждого члена семьи и привязывали к березе: у кого пропадет нить, тот должен будет умереть626. С другой стороны, подобным же образом можно было обеспечить магическое исполнение своего желания: «Девушки в Чистый четверг, до восхода солнца, прядут немного ниток левой рукой. Таким прядением программируют дальнейшую судьбу. Привязывая изготовленные необычным способом нити вместе с лоскутками в Егорьев день на дерево, задумывают желание, которое должно непременно исполниться»627. Обращает на себя внимание, что в обоих случаях нить была связана с деревом. Последнее, как было показано выше, было связано с образом богини-дерева, а прядение также входило в сферу деятельности языческих богинь.
И это был далеко не единственный пример сохранения в отечественной традиции представления о влиянии прядения на судьбу человека. Известны случаи, когда во время празднования святок за прялку иногда садились ряженые старухи: «Так, согласно описанию одного из них, старухи, одеваясь «шишиморами» (кикиморами), приходили на беседу, усаживались на полатях и, свесив ноги с бруса, ставили между ними прялку (копыл) и в такой позе пряли. Тот факт, что старухи, будучи ряженными, представляют собой самих мифических прях, не вызывает сомнений. Знаменательно, что в качестве таковых они появляются именно на беседе, где, в сущности, программируется судьба достигших половой зрелости парней и девушек. Не случайно также, что действие старух, ряженных под мифических прях, совершается именно в ночь перед Рождеством: этот сакральный час содержит в себе элементы прошлого, настоящего и будущего»628. Еще одним «сниженным» вариантом представления о прядущих нить жизни девах судьбы было такое русское гадание: «По нити, спряденной девушкой, предсказывали ее судьбу: если мокрая – муж будет пьяницей, если неровная, с узлами – жизнь будет несчастная, если сухая, ровная – жизнь будет хорошей, гладкой»629.
Представление о нити судьбы присутствует в славянском фольклоре в связи со всеми значимыми моментами жизни человека. «Можно думать, – отмечал А.А. Потебня, – что в следующей Петровочной песне белая пряжа – символ самой девицы, которая ее белит. Пряжа разделяет участь самой девицы: она тонка и бела, если та выйдет за милого и будет любима; толста и не бела в противном случае…»630 Использовали нить и в святочных гаданиях: пряли «наопак» (наоборот) две нити, одну для жениха, другую для невесты, и опускали их недалеко друг от друга в воду, налитую на сковородку. Если нити сойдутся вместе и «завьются», это предвещало свадьбу, если разойдутся – то нет631. Данный образ прилагается не только к браку, но и к битве и смерти: «Ой у городi у Отобурi Да двi квiтки вьеться: Що пiд городом Отобуром Там Овраменко бьеться. Ой у городi у Отобурi да двi квiтки звито; А пiд городом, пiд Отобуром Там Овраменка убито»632. О кикиморе было зафиксировано следующее представление: «Когда привидится она с прялкой на передней лавке, быть в той избе покойнику»633. Представление о связи нити с жизнью и смертью отразилось и в русской поговорке «Жизнь висит на нитке, а думает о прибытке».
С процессом ткачества оказывался связан и переход из одного состояния в другое для парней в другой славянской традиции: «У сербов ритуальное ткачество связано с обрядом перехода юношей в группу зрелых мужчин, который совершался в день св. Георгия (23.IV), – девушки за одну ночь готовили для парней новую мужскую одежду: обнаженные и с распущенными волосами, они пряли шерсть, ткали полотно и шили штаны и пояса»634. С символикой нити было связано изменение не только возрастного статуса, но и изменение места жительства. В Белоруссии был описан следующий обряд перехода семьи в новое жилище: «При первом вступлении в новоотстроенный дом («пираходины») через раскрытую дверь туда бросается клубок ниток: держась за нитку, семьяне входят в дом по старшинству. В немногих местностях хозяин входит в дом (по нитке же) один, а когда семьяне возьмутся за нитку, он притягивает их внутрь избы…»635 Бросание клубка в новый дом, еще неосвоенное пространство, напоминает об указывающем путь герою клубке бабы-яги в славянских сказках. Не меньшую ценность представляет и образ нити, объединяющей воедино всех членов семьи при этом переходе, равно как и то, что в некоторых случаях старший втягивает ниткой остальных членов семьи в новый дом. Выше мы уже приводили текст охотничьего заговора с образом прядущей Богоматери, выступающей в нем в чрезвычайно архаичной роли богини-хозяйки животных. С этим заговором можно сопоставить данные о том, что у русских женщин Восточного Казахстана (в районе Алтая) существует запрет на прядение на то время, когда муж собирается на охоту636. Очевидно, что этот запрет возник из убеждения, что данное действие может помешать удачной охоте.
Рис. 14. Городищенский браслет XII–XIII вв.
О вере в магическую силу прядения красноречиво говорят примеры других народов индоевропейской языковой семьи. В горном Таджикистане, когда человек пропадал без вести, то совершали обряд «саргардон»: «Ночью… три-четыре женщины запирались в доме, стараясь сделать это так, чтобы об этом никто не узнал. Делали куклу-мужчину – «мортияк». Эту куклу делали очень тщательно. Куклу клали в мешочек и вешали на колышек, вбитый в стену. Затем сажали перед прялкой девочку, не достигшую половой зрелости, и она должна была крутить прялку в обратную сторону вплоть до утренней зари, повторяя все время: «Пусть забеспокоится и скорей придет…» Считалось, что после этого пропавший человек должен был через некоторое время вернуться». Поскольку этот древний языческий обряд впоследствии хотя бы внешне был исламизирован, то в ряде случаев его совершал уже мулла, который в таком случае писал заклинание и вешал его на дереве, а затем, «крутя прялку в обратную сторону, читал молитву»637. О связи прялки с магией в отечественной традиции красноречиво говорят и данные языка. Так, слово кудель, т. е. приготовленный к пряже лен, одного корня со словами куд – «злой дух», кудь – «чары» и кудесник, кудесница – «колдун, колдунья». Как отмечают специалисты, в славянской традиции кудель была не только символом женского начала, но и оберегом от нечистой силы. Кроме того, в некоторых регионах она выполняла роль медиатора между земным и потусторонним миром: «У словаков в поминальные дни Всех Верных Душечек (2.XI) хозяйки жертвовали в костел столько куделей чесаного льна, сколько душ умерших поминали, веря, что за каждую кудель уцепится одна душа и сможет выйти из чистилища»638. Белорусы считали, что если опоясаться тремя нитями, изготовленными из отходов шерсти при тканье, выпряденными левой рукой, и сесть на печи, то можно будет увидеть души умерших, входящих в избу639. Кудель могла символизировать и изменение статуса девушки: на Валдае и в Новгородских землях жених сжигал кудель прямо на прялке невесты в знак того, что вопрос о свадьбе решен, откуда пошло выражение «уже куделина сожжена»640.
Часть прялки назвалась копыл или копылка – деревянный стояк или кол, в прядении это слово обозначало ножку прялки. Поскольку в некоторых северных регионах ножка прялки называлась кобыла/кобылка, В.И. Даль посчитал, что данный термин является производным от корня коба, известного только в новгородско-тихвинском говоре. Сам же этот корень восходит к слову кобь – «ворожба, гадание», откуда, в частности, пошло выражение прикоб(ен) ить молодца, т. е. приворожить его641. Следует отметить, что прялка могла восприниматься как атрибут нечистой силы или ее заместитель, так, например, в кашубском языке слово мора обозначало одновременно и «нечистый дух» и «самопрялку»642. Связанное с прядением какое-то магическое действо мы видим на средневековом Городищенском браслете из Галицкой земли XII–XIII вв. (рис. 14). На нем изображены две женщины. Сидящая слева держит в одной руке турий рог, а в другой – прялку с куделью. Вторая женщина выставляет вперед веретено, а правой рукой благословляет поднятый рог. Б.А. Рыбаков интерпретировал это как начало сезона «посиделок», совместного прядения в октябре – ноябре. Кроме того, на другой створке браслета изображена женщина с волком-оборотнем, на которого надет пояс, т. е. сцена носит явно ритуально-магический характер. Поскольку на других подобных браслетах обычно изображались сцены языческих игр русалий, все это указывает, что и рассмотренная выше композиция не была обычным прядением, а также изображала некое магическое действо. Весьма интересно присутствие в этом ритуале рога, перекликающееся с изображением богини с рогом на Збручском идоле.
Поделиться книгой: