Великий князь Николай Николаевич

Чувство недоверия и некоторой зависти к растущей популярности великого князя Николая Николаевича особенно укрепилось под влиянием императрицы Александры Федоровны и дворцовых настроений, ее окружавших.

В сущности, известно только одно лицо, сумевшее вполне овладеть личностью последнего русского монарха. Это была его жена императрица Александра Федоровна, Аликс, как звал ее император Николай и неофициально вся царская семья. Эта полубольная женщина постепенно завладела умом, сердцем, всеми поступками и мыслями своего мужа, который перед ее волей стушевался окончательно. Впитав в себя преклонение перед самодержавием и веру в какую-то неземную связь русского царя с его народом, она приблизила к своей царственной семье Распутина, простого сибирского мужика, который вследствие своего крайнего невежества и аморальности явился проводником к царскому престолу самых темных влияний, сгубивших в конце концов Россию. Внимая его советам, императрица направила все свои силы и болезненно твердую волю на поддержание в ее муже решимости бороться до конца против тех политических уступок, которые властно подсказывались жизнью и возросшим сознанием русского народа.

Император Николай II кроме отмеченных выше черт отличался еще необыкновенно тонко развитым чувством самолюбия и ревности в отношении к собственному престижу.

«Как будто в России политику делает министр иностранных дел», – сказал он однажды с некоторым раздражением и мелкой обидой в голосе по поводу одного из шагов, приписанных в Ставке Сазонову!

Это повышенное самолюбие заставляло министров быть особо осторожными в своих докладах по вопросам, которые могли бы затронуть личность императора. Так, по крайней мере, могу я себе объяснить причину, по которой до самой войны 1914 г. оставался невыясненным в окончательной форме вопрос о верховном главнокомандовании русскими действующими армиями на случай вооруженного столкновения с западными державами. В списке лиц, назначаемых при мобилизации на высшие ответственные должности, в графе против должности Верховного главнокомандующего оставалось белое место.

В начале 1911 г., как я уже говорил в предыдущей главе, в Главном управлении Генерального штаба возникло предположение об организации в Петербурге военной игры с приглашением на нее в качестве участников всех высших чинов армии, которым во время войны предстояло занять наиболее ответственные посты в армии. Имелось в виду в течение игры ознакомить этих лиц с наиболее вероятной обстановкой в ее целом, совместно обсудить решения, которые могли бы быть в этой обстановке приняты, и получить материал для суждения о подготовке приглашенных к участию в военной игре лиц к их предназначениям на случай войны. Попутно предполагалось также, что государь наконец выскажется о том, примет ли он сам на себя предводительствование войсками в случае войны или доверит обязанность главнокомандующего кому-либо из высших чинов армии.

По должности главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич должен был при мобилизации занять должность главнокомандующего армией, остававшейся по плану стратегического развертывания в начале войны в районе Петербурга и Финляндии. Так как военная игра намечалась в районе Привислинского края, то, в сущности, великий князь первое время должен был остаться простым зрителем этой игры. Поэтому он свободно мог рассчитывать получить приглашение государя взять на себя обязанность старшего посредника, что и могло служить хотя бы косвенным намеком на вероятность назначения его в случае войны на должность Верховного.

Но этого не случилось. Царь оставил за собой роль высшего посредника, от его имени должны были исходить и директивы командующим армиями русской стороны. Вместе с тем он пригласил себе в помощь военного министра генерал-адъютанта Сухомлинова. Хотя военная игра на этот раз не состоялась, тем не менее описанное обстоятельство указывало как бы на то, что верховное командование армиями государь оставляет за собой и что он склонен видеть своим заместителем не великого князя, а генерала Сухомлинова.

Читатель уже знает, что по поводу отмены военной игры, выяснившейся лишь за час до ее начала, ходило много сплетен и слухов. Игра была назначена в Зимнем дворце, где для нее был отведен ряд зал, в них расставлены были столы и развешаны на стенах карты. Все имело торжественный и крайне внушительный вид, отвечавший серьезности предстоявших занятий. В отведенное помещение уже прибыли начальник Генерального штаба генерал Гернгросс, я по должности генерал-квартирмейстера и чины моего управления, разрабатывавшие вместе со мной задания и план игры. И вдруг – отмена!..

О причинах таковой можно только догадываться. Похоже на то, что, пользуясь недружелюбными отношениями, существовавшими между великим князем и военным министром, прибывшие с разных концов России военные начальники, в числе которых находились лица, чувствовавшие непрочность своего служебного положения и потому желавшие избежать предстоявшего их испытания в присутствии государя, выставили намеченную игру как подрывающую их авторитет на местах. Ходатаем за них явился великий князь, которому и удалось настоять на отмене.

Таким образом, и эта игра также не выяснила вопроса о том, кому будет вверена ответственность Верховного главнокомандующего в случае войны на Западе. Император Николай II вел себя так, как будто предводительствование войсками он сохраняет за собой.

В согласии с этим предположением был составлен и сам проект Положения о полевом управлении войск, хотя и разработанный заблаговременно, но утвержденный лишь в период уже начавшихся дипломатических осложнений. В нем у государя по званию Верховного главнокомандующего предусматривались два помощника: один – по оперативной части – начальник штаба и другой – по административно-хозяйственной деятельности – военный министр, являвшийся вместе с тем членом Совета министров. Этой схемой наиболее тесно и просто достигалось объединение власти на фронте и в тылу.

С объявлением Германией России войны настал наконец момент решить вопрос окончательно. По всем признакам государь был склонен оставить обязанности Верховного главнокомандующего за собой, и в этом намерении его поддерживала императрица Александра Федоровна, опасавшаяся ущерба личному престижу ее супруга. Внутренне сознавая, однако, свою неподготовленность к этим обязанностям, император Николай II решил искать поддержки в своем намерении у Совета министров, собранного им в Петергофе в один из первых же дней возникшей войны. На этом совете только один военный министр генерал-адъютант Сухомлинов, умевший читать тайные желания своего государя, как называл он императора Николая II, высказал, что армия будет счастлива видеть во главе своего верховного вождя. Все остальные министры во главе с И.Л. Горемыкиным открыто высказали свои сомнения в возможности оставления государем страны и столицы в столь трудные для жизни России времена.

Государю пришлось уступить, и русская армия с нетерпением ожидала услышать имя того, кому будет вверено защитить честь и достоинство ее Родины.

Читатель уже знает, что таких кандидатов явилось два: великий князь Николай Николаевич, занимавший в мирное время должность главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, и военный министр генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов.

Первого немым молчанием выдвигала армия, второго – круг лиц, враждебно настроенных к великому князю.

Выбор царя в конечном счете остановился на первом лице. Высочайшим указом 2 августа 1914 г. было объявлено о назначении на пост Верховного главнокомандующего русскими армиями великого князя Николая Николаевича.

Вполне очевидно, что такое запоздалое выяснение вопроса о лице, назначенном руководить боевыми операциями всех русских армий, являлось в деле ведения войны фактором малоблагоприятным. Необходимо заметить, что план войны, а следовательно, и план первоначального стратегического развертывания вооруженных сил на угрожаемых границах государства является в некотором смысле замыслом субъективным, во многом зависящим от личных качеств и взглядов составителя. Весьма выгодно поэтому иметь исполнителем плана его составителя. Не следует, впрочем, преувеличивать значение этой субъективности, иначе пришлось бы признать недопустимой или во всяком случае весьма болезненной всякую смену главнокомандования во время войны. Необходимо помнить, что влияние всякого составителя плана, в особенности в наше время, когда большая часть войн будет иметь коалиционный характер, значительно ограничивается политическими договорами, начертанием сети железных дорог, численностью и мобилизационной готовностью, существующей «психикой» в стране и военной доктриной в армии, количеством и характером материального снабжения и еще целым рядом других привходящих обстоятельств. Но неправильно было бы и преуменьшать значение во всех подготовительных к войне работах доминирующей над ними «мысли» автора этих работ. С этой точки зрения всего нормальнее, конечно, такое положение, при котором будущий верховный руководитель операциями (генералиссимус) являлся бы также одновременно и душой всей подготовки государства к войне. В более или менее полной форме эта мысль в мирную войну была осуществлена во Франции (генерал Жоффр), в начальный же период войны – в Германии (генерал фон Мольтке) и отчасти в Австро-Венгрии (генерал Конрад фон Гетцендорф). В этих государствах начальники генеральных штабов, работая в мирное время непосредственно и много лет подряд над военными планами, в то же время преемственно являлись ответственными исполнителями этих планов и с началом войны.

В России вопрос стоял иначе. Начальники Генерального штаба менялись как перчатки[4] и в большинстве случаев избирались из генералов, далеко не всегда считаясь с их действительными способностями и служебной подготовкой. Бывали просто курьезные назначения (например, при генерале Сухомлинове), которые не могли быть иначе объяснены, как личными симпатиями императора и опасением военного министра держать около себя на видном месте опасных соперников. Действительных работников при таких условиях по части организации, мобилизации, стратегии и железнодорожных вопросов приходилось искать в третьих и даже более отдаленных рядах военно-иерархической лестницы.

При таких условиях было бы, конечно, особенно важно, чтобы лицо, назначаемое со стороны на высокий пост Верховного главнокомандующего во время войны, являлось хотя бы знакомым с вопросами подготовки к войне и с предстоящими войскам первоначальными задачами. Единственным, однако, лицом, через которого проходили к царю все оперативные доклады и который по своему положению мог рассчитывать на получение высокого и ответственного поста Верховного главнокомандующего, являлся в русских условиях военный министр генерал Сухомлинов. Не потому ли, между прочим, и выдвигалась его кандидатура на этот пост? Большой, однако, вопрос, выиграла ли бы от этого Россия!

Итак, великий князь Николай Николаевич был назначен на пост Верховного главнокомандующего не только тогда, когда все подготовительные к войне работы были закончены, но даже тогда, когда они стали приводиться уже в исполнение. Официально он никогда не числился лицом, которому предполагалось вверить во время войны на западе главнокомандование всеми действующими армиями, ибо прерогатива эта сохранялась императором Николаем II за собой. И хотя великий князь в мирное время носил титул главнокомандующего столичным военным округом, но власть его подобно остальным командующим войсками в военных округах ограничивалась лишь пределами одного этого округа. Звание же главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа являлось не более как почетным, не предрешавшим того назначения, которое могло быть ему вверено в действительности в военное время.

При всем том было бы несправедливо сказать, что великий князь был поставлен в такие условия, при которых он был не в состоянии ознакомиться самым подробным образом с планом войны и проектом первоначального стратегического развертывания русских вооруженных сил. Читатель уже знает, что много лет тому назад, будучи генерал-инспектором кавалерии, великий князь был официально извещен тогдашним военным министром генералом Куропаткиным о предназначении его на случай войны на Западе главнокомандующим Северо-Западным фронтом, развертывавшимся против Германии. По его избранию начальником штаба этого фронта был предназначен генерал Палицын, занимавший в течение трех лет пост начальника русского Генерального штаба. Оба эти лица были спаяны тесными узами общей работы; к заявлениям и требованиям их в Военном министерстве внимательно прислушивались, и предположение, что они могли быть незнакомы с общими соображениями на случай войны и лишены возможности влиять на их характер, совершенно невероятно. В делах Главного управления Генерального штаба имелось немало записок великого князя Николая Николаевича по различным организационным и оперативным вопросам, относящихся к периоду времени с 1892 по 1909 г.

На всем изложенном приходится останавливаться очень подробно потому, что автору этих строк приходилось встречаться с мнениями о том затруднительном положении, в котором оказался великий князь при своем внезапном назначении на пост Верховного. Лучшим же подтверждением справедливости моих слов о знакомстве великого князя с существовавшими предположениями служит то обстоятельство, что, будучи назначен на пост главного руководителя боевых операций русских войск, великий князь Николай Николаевич оказался настолько в курсе дела, что в добавление к тем сведениям, которыми он обладал, ему потребовалось представление лишь нескольких детальных докладов.

Остается утверждение, что в этих планах не могли проявиться в полной мере индивидуальные черты его характера и натуры. Против этого утверждения спорить, конечно, невозможно. Можно только отвести этот аргумент соображением, что такова была органическая неправильность в устройстве русского Военного министерства вообще, через которую должно было перейти всякое лицо, назначенное на должность Верховного (за исключением императора и генерала Сухомлинова). Однако мной было уже отмечено, что в современных условиях и при массовых армиях значение личности главнокомандующего в большей мере ограниченно. Можно еще отметить, что наступательный план войны, положенный в основу нашего стратегического развертывания, вполне отвечал характеру лица, назначенного Верховным главнокомандующим. Наступление в Восточную Пруссию с силами, которые способны были бы приковать к себе от 5 до 6 германских корпусов на Восточно-Прусской границе[5], требовалось нашей конвенцией с Францией, причем тот, кто знал великого князя, и помыслить бы не смог о возможности изменения им данного Россией слова; наконец, вторжение в пределы Австро-Венгрии диктовалось не только стремлением приобрести себе известную безопасность и свободу действий против Германии, но и задачей поднять против Австрии входивших в состав этой монархии славян. К сожалению, наши силы против Австро-Венгрии не представилось возможным при первоначальном развертывании увеличить количественно ввиду настойчивого, достаточно обоснованного позицией Швеции требования о временном оставлении в районе Петрограда 6-й армии в составе трех корпусов, а также вследствие значительного запаздывания в прибытии на границу войск отдаленных округов (из Сибири, Туркестана и Закавказья).

Будучи одним из самых приближенных сотрудников русского Верховного главнокомандующего в 1914–1915 гг. по стратегическим вопросам, я никогда не слышал от великого князя несогласия с основами первоначального стратегического развертывания.

В послевоенной литературе приходилось нередко слышать упрек в том, что Россия начала войну «распыленными» силами, причем критики не могут только сойтись в том, против которого из двух противников – Германии или Австро-Венгрии – необходимо было направить удар, ограничившись заслоном к стороне другого. Уже одни споры о направлении удара свидетельствуют о сложности вопроса. Но к объяснениям спорящих я позволю себе добавить лишь то соображение, что сосредоточению всех сил против Австро-Венгрии препятствовали наши договорные отношения с Францией о скорейшем наступлении в Восточную Пруссию и опасения за безопасность собственной столицы, в которой находилась почти вся наша военная промышленность. Сосредоточением же всех русских сил против Германии с выставлением заслона против Австро-Венгрии мы рисковали получить в спину удар всей австро-венгерской армии, представлявшей в начале войны весьма значительную наступательную силу. К тому же русские наступательные армии, направленные в сторону Германии, были бы нацелены не на войска неприятеля, а в пространство, ими не занятое, и потому удар их получился бы впустую. Армии, правильно использованные, не могут иметь предметом своих действий не занятую войсками территорию, как равно они не могут безнаказанно оставлять без внимания неприятеля, висящего у них на фланге или угрожающего их тылу.

2. Мои довоенные отношения к великому князю

До назначения своего на пост генерал-квартирмейстера Генерального штаба я мало знал великого князя, имея возможность наблюдать его только издали. Отбывая ценз батальонного командира в лейб-гвардии Финляндском полку, я представлял ему свой батальон. Смотр прошел благополучно, и я получил благодарность за вид людей, стройность их движений и умело проведенное учение. Помню, еще один или два раза мне приходилось командовать стороной на тактическом учении. В конце – внушительный разбор, короткое «спасибо» солдатам и быстрый отъезд от войск верхом на крупном породистом скакуне. За ним, поспевая лишь вскачь, летела вдогонку небольшая свита. Статная, сравнительно молодая фигура главнокомандующего, его тонкие породистые черты лица, отчетливая, отчеканивающая каждое слово речь, наконец, общая уверенность в себе производили сильное впечатление.

Видел я его и в гневе на одном неудачном кавалерийском маневре, сильно разносившего старого тучного генерала за его приверженность «к конским телам и тихим аллюрам». Справедливо, хотя и несколько жестко, подумал я, проникаясь уважением к его знаниям и разумности его требований.

Самому мне в этот период времени пришлось делать лишь однажды доклад великому князю. Это было в год, когда великий князь только что вступил в исправление должности председателя вновь учрежденного Совета государственной обороны, я же был начальником оперативного отделения Генерального штаба. Доклад касался будущих взаимоотношений Главного управления Генерального штаба ко вновь образованному совету, впервые сформированному в России. Доклад прошел гладко и, насколько помню, не вызвал никаких возражений.

Вскоре я уехал в г. Киев, где вступил в командование полком; оттуда я вернулся в Петербург лишь через два года, будучи вновь приглашен на службу в Главное управление Генерального штаба.

«А мы думали вас вскоре видеть у себя в Петербургском округе в роли командира гвардейского полка», – сказал мне при первой встрече начальник штаба округа генерал барон Бринкен.

В это время великий князь подбирал к себе в округ командирами гвардейских полков кандидатов из армии, и я впервые узнал, что удостоился занесения в соответствующий кандидатский список.

Со времени назначения моего генерал-квартирмейстером Генерального штаба (1909 г.) мне приходилось видеть и беседовать с великим князем чаще и в более интимной обстановке. Несколько раз я был приглашаем к участию в поездках в Кронштадт и на побережье для осмотра крепости и ближайших морских подступов к столице. Безопасность Петербурга сильно заботила великого князя, и он очень упорно настаивал на возможно далеком вынесении морских батарей названной крепости вперед и на скорейшем освобождении ядра Кронштадта от ряда опасных складов. Идея была, конечно, вполне правильной, но она требовала огромных денежных средств.

Мое положение было чрезвычайно трудным, так как, с одной стороны, требования начальства Петербургского военного округа были весьма справедливы, а с другой – мне приходилось ввиду ограниченного отпуска денежных средств противополагать этим нуждам еще более вопиющие нужды западных округов, которые являлись более угрожаемыми со стороны возможных противников. Мне, однако, чрезвычайно приятно констатировать, что в большинстве случаев мои доводы оказывались для великого князя достаточно убедительными. Лишь однажды по вопросу о возведении в финском заливе приморских батарей на искусственно подготовленных основаниях великий князь не согласился с приведенными ему мной доводами и, прервав беседу, твердо заявил о своем намерении довести проект округа до сведения председателя Совета министров.

«Не огорчайтесь, – сказал мне его помощник генерал Газенкампф. – Великий князь внутренне оценил ваше прямое и откровенное слово».

Через несколько дней рассмотрение данного проекта состоялось у П.А. Столыпина, в его кабинете на Фонтанке, причем мне было крайне лестно констатировать, что требования великого князя, им лично изложенные, оказались уже значительно более смягченными: на самом же заседании великий князь лично заявил, что по соображениям общего порядка и во внимание к нуждам других крепостей он не настаивает на немедленном осуществлении своего проекта, который может быть подвергнут дальнейшему изучению в целях возможного сокращения расходов. Впоследствии проект этот был заменен более полно решавшим вопрос устройством морской укрепленной базы в Ревеле (с приморскими батареями на острове Паркалауд) и общим усилением флота Балтийского моря.

Случай этот мне ясно доказал, что будущий Верховный главнокомандующий умел выслушивать и оценивать серьезную обоснованность возражения.

Великий князь стал во главе действующих армий и флота, когда штаб Верховного был уже сформирован и открыл свою деятельность, начавшуюся с момента объявления войны. В первые дни по своем назначении он проживал в своем имении «Беззаботном», находившемся недалеко от Петергофа, летней резиденции государя, и никого не принимал. Не желая сменять Верховного главнокомандующего в выборе ближайших сотрудников, в особенности по стратегической части, я тогда же просил начальника штаба доложить великому князю мою просьбу располагать по своему усмотрению должностью генерал-квартирмейстера при Верховном, на которую я перешел по заранее утвержденному на случай мобилизации расписанию. Моему примеру последовали и некоторые мои сотрудники. Все мы получили на следующий же день просьбу великого князя оставаться на своих местах, что и дало нам право в будущем рассчитывать на полное доверие со стороны Верховного главнокомандующего.

В вообще малообъективных «Воспоминаниях» бывшего русского военного министра В.А. Сухомлинова есть упоминание о том, что состав штаба Верховного главнокомандующего был оставлен по настоянию государя в том виде, в котором он был подготовлен на случай командования действующей армией самим императором. Не имею данных спорить против этого, но лучшим доказательством того доверия, которое мы заслужили в глазах великого князя, заключается в том, что первоначальный состав чинов управления генерал-квартирмейстера, а может быть, даже и всего штаба оставался в одном и том же виде до самого ухода великого князя Николая Николаевича из Ставки в 1915 г., несмотря на весьма легкую возможность внесения в него перемен вследствие вообще быстрого продвижения личного состава армии в условиях военного времени.

«За всю мою службу, – сказал с большим подъемом и нескрываемым волнением великий князь чинам своего штаба при расставании с ними в Могилеве 8 сентября 1915 г., – за мной утвердилось мнение о моей требовательности и строгости. Вы со мной прослужили в очень трудных и сложных условиях целый год, и никому из вас не пришлось услышать от меня упрека или замечания. Не лучшее ли это доказательство безукоризненного исполнения вами ваших обязанностей!..»

3. Ставка и ее жизнь

Западно-пограничное пространство России в ее прежних границах делилось системой р. Припяти и ее притоков на две части: большую – северную и меньшую – южную. Названная речная система представляет в общем болотистую, лесистую и малонаселенную местность, именуемую Полесьем, которая, по существовавшим до войны сведениям, являлась малодоступной для действий крупных сил. Обследование, произведенное перед самой войной офицерами Генерального штаба, до некоторой степени разрушило это представление, но все же за Полесьем сохранилось значение разъединяющего пространства.

Местность к югу от Полесья, или Украина, являлась житницей России, но она граничила с Австро-Венгрией и Румынией и потому являлась при войне с Союзом Центральных держав театром военных действий второстепенным. Напротив, к северу от Полесья пролегали пути, которые кратчайшим образом вели к обеим столицам России – Петербургу и Москве и к наиболее промышленным районам, питавшим войну. Здесь же могли ожидаться и первые встречи с германцами. Вследствие этого главная масса русских войск, естественно, должна была базироваться к северу от Полесья, а значит, и главная квартира, или Ставка Верховного главнокомандующего, должна была бы находиться там же.

Местом расположения ее было избрано м. Барановичи, где сходились важнейшие железнодорожные линии западно-пограничного пространства; последние соединяли Ставку с фронтом, флангами и тылом. На окраине этого местечка были расположены войсковые казармы, в которых в мирное время стояла железнодорожная бригада. Эти-то казармы, которые после мобилизации остались пустыми, и намечено было занять под различные управления штаба Верховного главнокомандующего.

Казармы были выстроены среди прекрасного соснового леса, что еще более привлекало к ним внимание, причем от железнодорожной станции к ним была проложена особая железнодорожная ветка. Первоначально предполагалось, что Верховный главнокомандующий займет освободившийся дом командира железнодорожной бригады, расположенный в некотором отдалении от казарм, но в первые же часы по прибытии к месту поезда главнокомандующего выяснились неудобства такого размещения, при котором управлению генерал-квартирмейстера, ведающему оперативными работами, пришлось бы расположиться в казармах в некотором удалении от Верховного.

Вследствие этого великий князь Николай Николаевич, его брат Петр Николаевич, находившиеся при нем лица личной свиты, военные представители союзных иностранных держав, начальник штаба, генерал-квартирмейстер и офицеры оперативного делопроизводства остались жить в вагонах того поезда, в котором прибыли из Петербурга в Барановичи; в доме же начальника железнодорожной бригады поместились управление генерал-квартирмейстера и оперативный телеграф. Остальные части штаба разместились вполне свободно и удобно в близлежавших казармах.

В таком почти виде Ставка прожила свыше года, до конца августа 1915 г., когда по военным обстоятельствам ее пришлось отнести назад, в г. Могилев. Были допущены в расположении лишь некоторые детальные улучшения. Разведен скромный цветник, устроены деревянные тротуары и навес над поездом, а близ него на лето раскинулся просторный шатер, избавлявший нас от необыкновенной духоты вагона-столовой.

Великий князь Верховный главнокомандующий со своим братом, проживавшие в поезде № 1 (поезд Верховного главнокомандующего) и постоянно довольствовавшиеся в столовой того же поезда, поместились в низком полутемном малоуютном старом салон-вагоне, с которым у великого князя связывались какие-то воспоминания. Только к зиме, когда стало морозно, его удалось уговорить переменить вагон на более комфортабельный, в котором легче дышалось и было теплее. Начальник штаба имел свой вагон, в котором помещался и я, как генерал-квартирмейстер. Все остальные были размещены по одному или по два в купе. Было тесно для жизни, но удобно для работы, так как все находились вместе.

В установленное время все собирались в вагоне-столовой для общего завтрака и обеда, который подавали с приходом великого князя. Будучи очень высокого роста, он при входе в вагон всегда рисковал ушибить голову о верхнюю перекладину двери, почему для напоминания ему о необходимости пригнуться к дверям сверху прикреплена была узором вырезанная бумажная бахрома. Заметная издали, она предупреждала великого князя о предстоящей опасности.

Обыкновенный вагон-столовая стеклянной перегородкой разделялся на две неравные половины. В меньшем отделении помещалось только четыре столика, по два с каждой стороны, а в заднем отделении было шесть или восемь столиков. У каждого из чинов поезда № 1 было свое постоянное место; кроме того, несколько свободных мест сохранялось для поочередно приглашаемых из состава чинов штаба, не проживавших в этом поезде, или почетных гостей, которые размещались по указаниям генерала Крупенского в зависимости от ранга и положения. Рядом с Верховным главнокомандующим место занималось лишь по особому приглашению его самого.

Все постоянно довольствовавшиеся в поезде Верховного чины штаба считались гостями великого князя; в свою очередь, они, отвечая на гостеприимство Николая Николаевича, добровольно вносили особые пожертвования в кассу лазарета, во главе которого в Киеве стояла супруга Верховного великая княгиня Анастасия Николаевна.

Постоянные места в переднем отделении вагона-столовой распределялись между следующими лицами:

1) Верховный главнокомандующий;

3) начальник штаба генерал Янушкевич;

4) протопресвитер Военного и Морского ведомств;

6) великий князь Петр Николаевич;

7) французский военный представитель генерал маркиз де Лагиш;

8) английский военный представитель генерал Вильямс;

9) генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем генерал Данилов;

10) бельгийский военный представитель генерал барон Риккель;

11) великий князь Дмитрий Павлович.

Свободные места.

Блюда с едой подавались чисто и просто одетыми в белые полотняные рубашки-гимнастерки солдатами, исполнявшими обязанности прислуги офицерского собрания. В первый период войны перед завтраком и обедом все присутствовавшие обносились рюмкой водки, затем, когда ее запасы иссякли, подавалось только красное и легкое белое вино обыкновенного столового достоинства. Кормили просто, но сытно, без всяких излишеств. За столом не засиживались, хотя после еды курили. Великий князь дымил сначала папиросой, вставлявшейся в особую пеньковую трубку, которую безопасно можно ставить на стол (модель его брата Петра Николаевича), потом закуривал сигару, второй экземпляр которой пересылал на тарелке мне, зная мое к ним пристрастие. Сигары у него разнообразных марок. Его забавляло искать соответствия между достоинством предлагаемой мне сигары и положением на фронте. Вследствие этого мои соседи могли узнавать по марке сигары об общем характере того доклада, который я делал Верховному до завтрака и который в виде общей сводки сведений за ночь выходил только ко времени окончания завтрака. Никаких деловых разговоров за едой не полагалось.

Я настойчиво просил великого князя не приучать меня к дорогим сигарам, но потом заметил, что мои просьбы его искренно огорчали. Пришлось подчиниться своей судьбе, стоившей мне впоследствии немалых усилий, чтобы расстаться с невольно приобретенной привычкой.

Описанный вагон-столовая накрепко связан у меня в воспоминаниях с чрезвычайно ярким фактом проявления необыкновенного благородства великого князя, составлявшего основную черту его характера.

Дело было летом 1915 г. Положение на фронте русских армий становилось очень тяжелым. Войска под напором германо-австрийских армий отступали из Галичины и затем русской Польши. Боевое снабжение их было близко к катастрофическому. Некомплект в частях войск ужасающий. Союзники бездействуют. В тылу России интрига против великого князя и Ставки разрастается. Нервы у всех не в равновесии. Ежеминутно ждут все худших и худших сведений…

В такой обстановке молодой адъютант Верховного главнокомандующего поручик N, забыв наказ великого князя разбудить его ночью, как только получится ожидавшаяся телеграмма, и утомленный дежурством, неожиданно для себя уснул и подал телеграмму только утром. Никакой беды от этого не случилось, так как дежурный штаб-офицер Генерального штаба моего управления, приняв телеграмму, доложил о ней мне и все необходимые распоряжения, не требовавшие немедленной санкции главнокомандующего, были исполнены без промедления. Но великий князь вспылил и в вагоне-столовой, когда все собрались к завтраку, сделал провинившемуся адъютанту очень резкое, хотя по существу и справедливое, замечание. Адъютант, как в воду опущенный, удалился на свое место в заднем отделении вагона.

За завтраком все притихли. Разговор на всех столиках не клеился. Многие были подавлены гневной вспышкой Верховного, прорвавшейся в присутствии всех. Но молчаливей всех был сам великий князь. По лицу его было заметно, что ему очень не по себе.

Так прошел завтрак, скомканный, как только можно было. Прислуживавший солдат подал, как всегда, великому князю обычный ящик с сигарами. Вместо того чтобы взять сигару для себя, великий князь поднялся во весь свой гигантский рост и, захватив ящик, быстрыми шагами прошел сквозь стеклянную дверь в заднее отделение вагона, где предложил сигару провинившемуся офицеру.

Этот благородный поступок Верховного главнокомандующего всеми русскими армиями, внутренне сознавшего свою вспыльчивость и тягостное положение офицера, при нем лично состоявшего, ударил всех по нервам. Провинившийся офицер вскочил, густо покраснел, и слезы градом полились из его глаз. Овладев собой, он взял сигару и тут же, если не ошибаюсь, закурил ее…

Все облегченно вздохнули и внутренне прониклись большим уважением к благородству характера великого князя. Но думаю, что больше всех был доволен сам Верховный своей победой над собой.

Впрочем, это был единственный случай проявления его несдержанности за все 13-месячное пребывание великого князя во главе русских армий.

Факт этот пусть да послужит лучшим доказательством его необычайной чуткости и умения работать над собой…

Жизнь в Ставке отличалась необыкновенной размеренностью и регулярностью. Для моих сотрудников день начинался очень рано. К 9 часам утра все донесения, поступившие за ночь, должны были быть разобраны и нанесены на соответствующие карты… Во время этой работы приходил в свое управление я для ознакомления с теми донесениями, которые, не представляя срочного характера, не были мне доложены ночью дежурным штаб-офицером. Затем к 10 часам утра в мой кабинет – большую комнату с огромным столом посредине для карт и другим столом для письменных занятий – приходил Верховный главнокомандующий с начальником штаба. Оперативный доклад продолжался в зависимости от материала час или два. Затем, по уходе Верховного, я диктовал, реже писал сам текущие распоряжения, принимал доклады своих сотрудников или шел разговаривать по прямым проводам со штабами фронтов. Занятия эти затягивались часов до 3–4, с перерывом для завтрака. Затем время до шести оставалось сравнительно свободным. Большинство из нас ходили гулять или ездили верхом, пользуясь окружавшим Ставку обширным лесом. К 6 часам пополудни снова собирались в управление, в котором, за исключением времени обеда, просиживали за работой весь вечер, а когда необходимо – то и часть ночи.

Великий князь главнокомандующий весьма редко покидал Ставку. Исключая случаи служебных выездов на совещания, он почти не выходил из своего вагона, редко гулял, еще реже ездил верхом и, сколько помню, только раз выехал из пределов Ставки на охоту к соседнему помещику. Результаты этой охоты были, по-видимому, блестящи, так как на следующий день за завтраком к поезду великого князя подъехала телега, красиво декорированная лесной зеленью и переполненная всякой застреленной дичью, до диких кабанов включительно. Это было подношение хозяина охоты офицерской столовой Ставки. Но повторяю – эта охота была единственной за целый год пребывания великого князя в Ставке.

По воскресным и праздничным дням великий князь, будучи глубоко верующим человеком, посещал богослужение в нашей военной церкви, помещавшейся в одном из бараков уже упоминавшихся казарм. Туда и обратно великий князь ездил в автомобиле. В церкви обычно служил наш протопресвитер отец Георгий Шавельский, пел небольшой, но хорошо слаженный хор солдат, поступивших в армию из Императорской капеллы. Церковная служба, видимо, производила на великого князя чрезвычайно благотворное действие. Она отвечала его мистически настроенной душе, и он всегда являлся из церкви ко мне в управление для выслушания утреннего доклада с радостной улыбкой и со смягченным выражением лица.

4. Трудные условия работы русской стратегии

Со времени заключения в 1892 г. военной конвенции с Францией русская стратегия оказалась несвободной. Россия вступила в военный союз с Францией и таким образом обрекла себя на коалиционную войну. В своих решениях она должна была поэтому руководиться не столько обстановкой у себя на фронте, сколько общей пользой. Можно при желании много спорить по вопросу, выгодно ли было России вообще вступать в какой-либо союз, и не лучше ли было ей сохранять «свободные руки». Но раз этот коренной вопрос был решен в смысле союза, то приходилось уже твердо помнить, что всякий союз несет с собой и обязательства. Каждому из бывших на войне хорошо известно, к каким фатальным результатам может привести вообще малонадежный сосед. Россия сознавала трудность положения французов и горела желанием честно исполнить свои обязательства перед ними. Эти чувства заставляли русские войска часто идти на подвиги крайнего самопожертвования и нести жестокие кровавые потери, которых, быть может, возможно было бы и избежать, но при другом отношении к союзническим обязанностям.

Надо сказать, что такое понимание своего долга перед союзниками не было привилегией отдельных лиц; оно было присуще вообще всей русской дореволюционной армии, и в этом отношении Ставка являлась лишь выразительницей общего настроения русских войск.

К сожалению, та тяжелая и неблагородная роль, которая выпала на долю русской армии, и по сие время мало кому ясна. Причины такого явления легко объяснимы. В период самой войны строгая военная цензура, естественно, пропускала в печать лишь самые отрывочные сведения, пользуясь которыми нельзя было составить себе цельной картины войны. После же войны, вследствие революционной бури, до сих пор бушующей над необъятным пространством России, действия русских войск и усилия русского народа в период войны также не нашли себе достаточно полного отражения, так как русская военно-историческая литература продолжает оставаться крайне бедной и маловыразительной. Что же касается заграничной литературы, то в большинстве уже вышедших сочинений ход военных событий изложен или по отдельным театрам, или эпизодически вне взаимной связи событий между собой и с общей обстановкой, чем, несомненно, извращается общий смысл и ставятся препятствия к правильному пониманию событий.

Особенно теряет от этого метода изучения минувшей войны русская стратегия, имевшая в огромном большинстве случаев своей задачей облегчить положение или действие своих союзников на тех театрах, которые в данный период времени считались по общей обстановке первенствующими. Только в свете более широкого и связного изучения событий работа русских войск осмысливается и загорается ярким блеском необыкновенной самоотверженности, ими проявленной и, может быть, приведшей Россию к преждевременному истощению…

Кроме своей подчиненности и отсутствия известной свободы действий русская стратегия (как, впрочем, стратегия и остальных держав – участниц войны) страдала еще весьма сильно от отсутствия единого командования. Многоголовое управление составляет, как известно, роковой недостаток всякой коалиционной войны. Но среди Центральных держав этот недостаток все же восполнялся бесспорным главенством Германии. Среди же держав Согласия такого превалирования одного государства над другими, как известно, не было.

Наиболее тесная и регламентированная связь существовала между Россией и Францией, имевшими утвержденную правительствами обеих государств военную конвенцию. Однако этой конвенцией устанавливалась некоторая общность действий лишь для первого периода войны и совершенно обходился вопрос о дальнейшем согласовании военных операций. Хотя основные положения заключенной военной конвенции и подвергались неоднократным совместным обсуждениям начальников генеральных штабов обоих государств, но никогда эти обсуждения не переходили в более широкую область разработки вопроса о едином командовании (в смысле, конечно, оперативного управления) или хотя бы к рассмотрению способов надежного согласования военных операций в позднейший период войны. Правда, французская и русская армии осуждены были действовать на театрах, значительно удаленных один от другого, но это обстоятельство еще настоятельнее требовало особых забот по согласованию действий армий обоих государств. Между тем даже вопрос о поддержании связи, довольно часто затрагивавшийся на совещаниях, был удовлетворительно разрешен лишь к началу 1915 г., т. е. во время самой войны, когда открылись действия телеграфного кабеля, проложенного между шотландским и мурманским берегами.

Самостоятельность обоих союзников была такова, что оба Верховных главнокомандующих – генерал Жоффр и великий князь Николай Николаевич – стеснялись вначале непосредственно обмениваться своими соображениями, и лишь русский министр иностранных дел С.Д. Сазонов настоял на том, чтобы их общение стало более тесным.

«Французский посол, – телеграфировал Сазонов из Петербурга 15 сентября 1914 г., – высказал мне пожелание своего правительства о скорейшем наступлении на Германию. Благоволите передать Делькассе, что Верховный главнокомандующий с обычной энергией продолжает придерживаться тактики наступления, лучшим доказательством чего служит то, что Германия не перестает увеличивать свои силы, выставленные против России. Но оказывать влияние на решения великого князя мне представляется неудобным. Мне кажется, что обоим главнокомандующим союзных армий принадлежит одним обмениваться взглядами в целях согласования их действий…»

Этому обману, впрочем, препятствовал слишком замкнутый характер первого французского генералиссимуса.

Если трудно было обеспечить единство военных действий в начале войны, когда в Европе было только три отдельных фронта: Западный – англо-французский, Восточный – русский и Южный – сербский, то положение осложнилось еще более, когда дополнительно образовались столь же самостоятельные фронты: дарданеллский, итальянский, салоникский. Я уже не говорю о фронтах внеевропейских.

В результате такого положения державам Согласия на протяжении почти всей войны не удалось ни разу произвести сколько-нибудь одновременный натиск на общего противника. Последний, в лице Германии, пользуясь своим внутренним положением и хорошо развитой сетью железных дорог, успевал не только отражать направленные против него в одиночку наступления, но поочередно наносить и свои собственные очень чувствительные удары. При этом выходило почти всегда так, что, когда на одном фронте немцы вели наступательную операцию, другие члены Согласия бездействовали или только подготовляли свой контрудар, который выполнялся уже тогда, когда дело на первоначальном фронте подходило к концу и у немцев являлась возможность начать переброску своих резервов ко вновь угрожаемому для них району.

Конечно, все дурные последствия такого положения были вполне ясны для военных руководителей отдельных союзных армий. Но не в их власти было изменить создавшуюся обстановку.

Насколько было возможно, они стремились входить друг с другом в общение, их штабы обменивались сведениями о противниках и совместно работали в области разведки, от времени до времени посылались отдельные доверенные лица и даже целые миссии для информации и ознакомления с положением дел на фронте. Но все это были меры лишь паллиативного характера.

Наконец с 1915 г., все с той же целью наилучшего согласования военных действий, начали от времени до времени собираться военные междусоюзные конференции, а к главным квартирам союзных армий постановлено было прикомандировать сверх военных атташе более полномочных военных представителей.

Польза от этих конференций была лишь относительной, и мне придется в дальнейшем отметить, как прекрасным словам, сказанным на июльской конференции 1916 г. в Шантильи, не суждено было превратиться в реальные дела, которые могли бы в действительности облегчить истекавшую в то время кровью русскую армию.

Лишь в 1918 г., когда Россия оказалась уже вынужденной выйти из войны, вопрос о едином командовании был окончательно решен державами Согласия в смысле оперативного подчинения всех вооруженных сил этого Согласия руководству маршала Фоша.

Следующим по важности фактором, сковывавшим русскую стратегию, было весьма слабое развитие на русском театре военных действий сети железных дорог. Между тем значение этой сети в условиях массовых армий столь велико, что по степени густоты этой сети, собственно говоря, возможно определять вообще сравнительную степень обороноспособности каждого государства.

Россия, по данным 1914 г., имела эксплуатационную сеть общим протяжением до 70 тыс. верст без Финляндии и Восточно-Китайской дороги. Несмотря на абсолютную внушительность этой цифры, ее железнодорожная сеть по сравнению с безграничными пространствами территории должна была быть признана крайне бедной, так как на 100 кв. км в европейской России приходилось в наиболее густо прорезанных рельсовыми путями местностях от 1 и не свыше 3 км железных дорог, тогда как на то же количество квадратных километров даже в Австро-Венгрии приходилось 6–7 км, не говоря уже о Германии, где железнодорожная сеть была развита значительно более. Наряду с этим в России имелись также «медвежьи углы», из которых, как говорилось в русской пословице, «хоть три дня скачи, ни до чего не доскачешь»…

При этом надо иметь в виду еще и то обстоятельство, что в России двупутных линий было всего лишь около 20–25 %, между тем как в других государствах Европы тот же процент колебался от 40 до 57 и даже выше. Наконец, русские железные дороги были вдвое и втрое беднее снабжены подвижным составом по сравнению с государствами Западной Европы.

Но кроме приведенных данных важно также направление железнодорожных линий. В этом отношении характерной иллюстрацией могут служить данные о том, что в то время как на фронте от устья Немана до Дуная протяжением в 2600 верст со стороны России к границам подходила 21 колея, с фронта Германии, Австро-Венгрии и Румынии к тем же границам подходило 36 колей, т. е. более чем в 1,5 раза.

В качестве рокадных линий, служащих для разного рода перегруппировок вдоль фронта, особенно резка была разница на Привислинском театре военных действий. Наши военные противники имели вдоль своих границ две сквозные двупутные линии, полукольцом охватывавшие русскую Польшу. Восточную же Пруссию связывало с остальной Германией 5 железнодорожных переправ через Вислу с 10 на них колеями. Мы же на левом берегу р. Вислы совсем не имели рокадных линий и только на правом берегу – сильную линию Вильна – Варшава – Люблин – Сарны.

Неудивительно, что при таких условиях не только запаздывали мобилизация и сосредоточение русских войск к границам, но встречали большие затруднения и всякого рода стратегические перегруппировки в пределах фронта.