Помоги проекту - поделись книгой:
В воспоминание о своем борисовском имении великий князь, выехав за границу, проживал официально во Франции под скромной фамилией Борисов.
Глава V
В ожидании войны
С именем великого князя Николая Николаевича у многих, особенно в Германии, связано представление о лице, мощно влиявшем на русскую внешнюю политику в годы, предшествовавшие войне. Часть германского общества приписывает даже его якобы настойчивому влиянию на царя и даже на французское правительство создание такой обстановки, которая делала возникновение войны с Германией в 1914 г. неизбежным.
Усвоив столь предвзятую точку зрения, эти лица на основании только того факта, что великий князь Николай Николаевич лично не питал симпатий к довоенной политике Германии и, наоборот, являлся убежденным сторонником дружбы с Францией, ищут доказательств своего мнения в предположении о наличии какой-то особой миссии, выполненной великим князем Николаем Николаевичем в период посещения им в 1912 г. Франции, равно в содержании тех мимолетных бесед, которые президенту Французской республики г. Пуанкаре пришлось вести с великим князем Николаем Николаевичем во время пребывания первого в России в 1914 г., накануне войны. Великому князю приписывается также роль какого-то тайного воинствующего инспиратора в переговорах, которые были вполне естественны между случайно встретившимися министрами иностранных дел двух дружественных и союзных наций.
Я решаюсь категорически опровергнуть это предвзятое мнение.
Прежде всего, в объяснение личных ощущений великого князя Николая Николаевича напомню, что он достиг зрелого возраста в период царствования императора Александра III, который нашел необходимым в интересах своей страны отойти от прежней традиционной политики его предшественников, заключавшейся в поддержании тесных дружеских отношений с Центральными державами Европы. Известен знаменательный тост императора Александра III за здоровье князя Черногорского – «единственного друга России», которым русский царь, вероятнее всего, хотел подчеркнуть ту мысль, что Россия едва ли может иметь в Европе большое число благожелателей. Независимо от этого Александр III, как это всем известно, лично не симпатизировал германскому императору Вильгельму II и его манере держать себя во время приездов в Россию. Результатом этих государственных соображений и личных настроений к концу 90-х гг. прошлого столетия и был наконец окончательно скреплен союз России с Францией, культуру которой уже давно полюбило и привыкло уважать русское общество. Удивительно ли, что при всех этих условиях ближайший родственник русского царя, пользовавшийся к тому же его доверием, вырос и впитал в себя те же чувства к западному соседу России, что и Александр III! При всем том это чувство никогда не переходило в недружелюбие или слепую ненависть к немецкому народу вообще, что видно хотя бы из факта наличия в ближайшем окружении великого князя многих весьма почтенных людей с немецкими фамилиями и немецкого происхождения. Наконец, в организме самого Николая Николаевича текла ольденбургская, т. е. немецкая кровь! Вообще, терпимость и уважение ко всем почти нациям была одной из самых отличительных черт его характера. И если в смысле отношения к некоторым народностям во время пребывания великого князя в должности Верховного главнокомандующего и совершались какие-либо несправедливости, то вина этому заключалась лишь в усердии «не по разуму» некоторых его сотрудников и в излишнем доверии со стороны великого князя к их беспристрастности и справедливости.
Что касается командирования во Францию в 1912 г. великого князя, то этой поездкой преследовалась лишь общая задача, вытекавшая из необходимости время от времени подогревать дружеские чувства и демонстрировать перед Европой мощь и силу Согласия, противополагавшегося союзу трех Центральных держав. Французскому обществу, может быть, действительно хотелось бы видеть в этом приезде посещение их страны лицом, долженствовавшим стоять во время войны во главе русской армии в случае европейской войны, но этот факт, если он и существовал, должен быть объяснен несколько повышенным темпераментом французской нации вообще и более всего личным обаянием внешних и внутренних качеств великого князя, вполне очаровавших французов.
Посещение великим князем Николаем Николаевичем Франции подобно посещению генералом Фошем России носило исключительно военный характер, и с его пребыванием во Франции неправильно связывать наличие каких-либо определенных замыслов против Центральных держав. Никакой дипломатической миссии великий князь не имел. Это лучше всего доказывается тем обстоятельством, что мысль о командировании великого князя Николая Николаевича возникла в пределах Военного ведомства, и русское Министерство иностранных дел на сделанный ему запрос ответило лишь признанием этой поездки желательной, как я уже сказал, по соображениям общего порядка. Среди многочисленной свиты великого князя не было поэтому ни одного лица из состава дипломатического ведомства, командированного распоряжением Министерства иностранных дел, и сама краткость пребывания великого князя в Париже, в течение которого могли происходить свидания его с государственными людьми этой страны, доказывает отсутствие в его приезде каких-либо дипломатических заданий. Наконец, отсутствие необходимости со стороны русского правительства поручать их ведение великому князю еще лучше доказывается обстоятельством приезда в том же году председателя Совета французских министров и министра иностранных дел г. Пуанкаре в Россию. Очевидно, что если бы существовала какая-либо надобность в особо доверительных переговорах, то таковые были бы приурочены к пребыванию г. Пуанкаре в Петербурге.
Еще менее имеют под собой почву предположения, которыми приписывается великому князю активная роль в существе тех бесед, которые якобы велись в 1914 г., накануне войны, в Петербурге между главами обоих государств, Франции и России, и их министрами иностранных дел Вивиани и Сазоновым.
Прежде всего я должен напомнить читателю, что в визите нового президента Французской республики г. Пуанкаре в Россию в 1914 г. не было вообще ничего необычайного. Со времени начала дружественных отношений между Россией и Францией эти посещения вошли в обычай и все бывшие президенты Франции: Феликс Фор, Лубо, Фальер и, наконец, Пуанкаре – считали своей обязанностью по одному разу побывать в России, чтобы этим оказать внимание русскому царю и удостоверить личную их верность Двойственному союзу. Не был Казимир Перье, который вообще оставил пост президента до окончания срока.
Со всеми перечисленными президентами приезжали и лица, занимавшие ко времени поездки их должность министра иностранных дел. Таков был общепринятый ритуал, по силе которого главу государства всегда сопровождает в заграничной поездке министр иностранных дел. Исключение составляли только случаи высочайших посещений по причинам семейного характера, каковых случаев вообще при общениях с Францией, очевидно, быть не могло. Нарушения вошедшего в обычай порядка были крайне редки, и за последние десятилетия припоминается лишь один приезд русского императора в Берлин без бывшего в то время русским министром иностранных дел Сазонова – не помню в котором году, где императору предстояло встретиться с английским королем Георгом, сопровождавшимся его министром иностранных дел. Но это отступление было сделано с исключительной целью не поставить в неловкое положение дружественную Францию. Таким образом, и в сопровождении г. Пуанкаре тогдашним председателем французского Совета министров и министром иностранных дел Вивиани ничего исключительного не было.
Правда, в этот период времени уже ощущалось довольно ясно, что столкновение между Центральными державами и государствами Согласия не за горами. Франция из опасения нападения на нее ввела у себя в 1913 г. непопулярный в населении закон о трехлетней военной службе. Россия подготовляла так называемую большую военную программу. Но эти меры служили лишь ответом на слишком активную политику германского императора, клонившуюся к всесветной гегемонии, для установления которой в Германии не только усиливались флот и армия, но и утверждалось влияние немцев в Константинополе и на путях к Персидскому заливу. Словом, создавалась обстановка, при которой «заряженные винтовки сами начинают стрелять».
Весьма естественными в таких условиях являлись беседы Вивиани с Сазоновым, в течение которых не могли не подвергнуться обзору все вопросы, интересовавшие обе дружественные державы. Эти беседы были тем более необходимы, что в России существовал, небольшой правда, круг лиц, тем не менее возглавлявшийся графом Витте, который сеял сомнение в том, действительно ли Франция в случае нападения Германии на Россию будет готова поддержать последнюю, в особенности в случае если конфликт возникнет на почве несколько далеких французским интересам балканских дел. Слухи эти приобретали особое значение со времени вступления во власть левого кабинета Вивиани. Из донесений А.П. Извольского в России было известно, что лица, принадлежавшие к крайним левым парламентским партиям, были принципиально более других склонны к пацифизму и наименее расположены к союзу с Россией, в особенности же к активному проявлению этого союза. Необходимо было рассеять это опасение, что, впрочем, облегчалось политикой Берлина за последние годы, пробудившей во Франции склонность не отступать в случае надобности от принятия вызова. Во всяком случае, лишь разъяснения самого председателя французского Совета министров Вивиани могли быть признаны русским правительством исчерпывающими.
Совершенно неправильно, однако, думать, что в этих переговорах играл какую-нибудь активную роль великий князь Николай Николаевич.
Император Николай II весьма ревниво оберегал прерогативы своей самодержавной власти, к наиболее существенным элементам которой он сопричислял личное направление внешней политики Русского государства. Некоторые шаги государя в этой области управления были до поры до времени скрываемы им даже от своих министров иностранных дел, для которых нередко было нахождение в папках, возвращаемых из дворца, высочайших телеграмм, уже отправленных по назначению самим императором. Читатель уже знает и более серьезный случай личной инициативы царя в политических вопросах, выразившийся в известном Бьеркенском соглашении.
Вместе с тем император Николай II не терпел и случаев непрошеного вмешательства посторонних лиц в деятельность отдельных ведомств, тем более дипломатического. Это вмешательство всегда вызывало со стороны царя вопрос: «А вы говорили с соответствующим министром по этому вопросу?» С другой стороны, в годы, непосредственно предшествовавшие войне, великий князь Николай Николаевич далеко не пользовался таким доверием у государя, как это было несколько раньше. Его считали при дворе главным виновником дарования манифеста 17 октября, и недоверие, вызывавшееся этим обвинением, разжигалось не только недружелюбным отношением к нему некоторых реакционных министров, но и тайным влиянием известного Распутина, участие которого в направлении государственных дел можно установить уже за несколько лет до 1914 г. К тому же под влиянием того же отвергнутого в семье великого князя Распутина и других причин семейного характера императрица Александра Федоровна глубоко возненавидела жену великого князя Николая Николаевича великую княгиню Анастасию Николаевну и ее сестру Милицу Николаевну, жену брата великого князя – Петра Николаевича, и потому всемерно стремилась отвести Николая Николаевича от какого-либо активного влияния на царя. Лишь под давлением общественного мнения и личных достоинств этого лица как военачальника состоялось его назначение Верховным главнокомандующим после объявления России Германией войны, и, следовательно, только с этого времени его голос получил возможность влиять на вопросы военно-дипломатического характера.
Великий князь Николай Николаевич во время посещения президента Французской республики состоял главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, т. е. был старшим военным начальником над всеми войсками в столице и ее окрестностях. Только в качестве такового и одного из старших представителей царствующей династии он дал президенту республики и императорской чете в Красном Селе обед и имел близкий доступ к участию в тех торжествах и военных смотрах, которыми были ознаменованы дни 20–23 июля 1914 г.
Как военный, занимавший одну из высших строевых должностей в русской армии, он, следя за неизбежным ходом событий в Европе, мог, конечно, мечтать о победе русского оружия и даже обязан был стремиться к обеспечению успеха в предстоящей борьбе, но его личное настроение не могло иметь и не имело никакого влияния на обострение возникавшего конфликта и ускорение его разрешения вооруженной рукой.
Я могу привести еще одно соображение в доказательство изложенного положения. Бывший при императоре Николае II весьма долгое время перед войной министр иностранных дел С.Д. Сазонов, несмотря на свою внешнюю мягкость, был в основных вопросах политики человеком весьма твердых убеждений, не допускавшим постороннего вмешательства в дела его ведомства, особенно если это вмешательство грозило для России серьезными опасностями. Между тем его балканская политика, во главе которой стояло стремление избежать войны, встречала на своем пути ряд затруднений со стороны великих княгинь Анастасии и Милицы Николаевны – родных дочерей короля Черногорского, стремившихся к улучшению и упрочению на Балканском полуострове положения Черногории. Известен по ходившим рассказам далее на этой почве случай очень резкого разговора С.Д. Сазонова с великой княгиней Милицей Николаевной. Так как великая княгиня Анастасия Николаевна состояла в супружестве с великим князем Николаем Николаевичем, а сестра ее Милица Николаевна была замужем за братом Николая Николаевича, великим князем Петром Николаевичем, то обстоятельства эти клали серьезный отпечаток на отношения С.Д. Сазонова к великому князю Николаю Николаевичу, которые были в общем очень сдержанными. Бывшие старшие чины Министерства иностранных дел, однако, еще совсем недавно категорически свидетельствовали мне о чрезвычайно тактичном и сдержанном поведении в балканских вопросах великого князя Николая Николаевича, предпочитавшего полнейшее невмешательство в искания великих княгинь. Эти свидетельства совпадают вполне и с моими личными наблюдениями, но в более поздний период времени, в 1914–1915 гг. Нейтральность великого князя Николая Николаевича к черногорским притязаниям была настолько велика, что даже в вопросе о будущих границах Черногории (в 1915 г. дипломатия держав Согласия занималась весьма усердно вопросами о границах!) великий князь предпочел предоставить определение желаний Черногории великой княгине Милице Николаевне, которая и изложила их по предложению императора Николая II в особом письме от 5 апреля 1915 г. из Киева, где проживали обе черногорские княгини.
Таким образом, помимо личной позиции невмешательства целый ряд условий фактически препятствовал великому князю Николаю Николаевичу войти активным лицом во внешнюю политику России, смежную по времени с войной, не говоря уже о том, что его особое семейное положение подсказывало великому князю необходимость соблюдения известного такта и строгой сдержанности.
Лишь после назначения великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим он по необходимости стал ближе к внешней политике России. В этот период времени С.Д. Сазонов убедился в общности их точек зрения по некоторым политическим вопросам; отношения их заметно сгладились и постепенно улучшились до степени вполне доверчивых.
Но особенно Сазонов проникся уважением к великому князю после решительной попытки прогрессивно настроенных членов Совета министров, к числу которых принадлежал и наш министр иностранных дел, воздействовать на императора Николая II в смысле сближения с общественными силами страны. Эта попытка была сделана в знаменательный день 27 июня 1915 г. в Ставке, и она будет мной описана подробно в соответствующем месте настоящей книги. Близкий сотрудник С.Д. Сазонова, директор канцелярии Министерства иностранных дел барон Шиллинг, приезжавший совместно с С.Д. Сазоновым в Ставку, лично мне говорил, что его министр выразил свое крайнее удовлетворение тем обстоятельством, что великий князь в своем слове во время совещания высказал громогласно ряд мнений, идентичных с мыслями, выраженными на бывшем совещании самим Сазоновым, и что по многим отдельным вопросам великий князь горячо поддерживал мнение прогрессивной части совещания. Увы, эти усилия, как увидит читатель, оказались напрасными!
Сближение между Россией и Францией, начавшееся в царствование императора Александра III, выразилось под влиянием активной политики Центральных держав, опиравшейся на Тройственный союз, в заключении оборонительной военной конвенции. Последняя была выработана в 1892 г. и подписана начальниками генеральных штабов обоих государств генералами Обручевым и Буадефром.
Основная мысль этой конвенции заключалась в том, что обе договаривающиеся стороны, Россия и Франция, обязывались друг перед другом при первом известии об общей мобилизации враждебного им Тройственного союза мобилизовать все свои вооруженные силы и сосредоточить их к угрожаемым границам. Затем дальнейшие действия обоих государств должны были зависеть от действий противной стороны, причем в случае нападения Германии или другой державы Тройственного союза, поддержанной Германией, на одну из договаривающихся держав другая должна была прийти первой на помощь, для чего использовать все свободные силы против Германии как главы враждебного им союза.
Оборонительный характер этой конвенции вытекает из приведенного содержания конвенции с полной очевидностью. Действия России и Франции должны были вытекать из враждебной инициативы держав Тройственного союза вообще и Германии в частности.
По прошествии нескольких лет взаимные связи держав Согласия окрепли настолько, что в 1889 г. стало возможным заключение политического соглашения, к которому упомянутая выше военная конвенция стала одним из дополнений.
Политическое соглашение 1889 г. не заключало в себе, впрочем, ничего нового. Оно подтверждало, но в еще более общих чертах мысль о взаимной друг другу помощи двух государств в случае нападения на одного из них третьей державы, причем основания помощи и характер ее по-прежнему должны были определяться названной выше военной конвенцией 1892 г.
Политическое соглашение 1889 г. оставалось без изменений вплоть до самого возникновения войны. Оно очень долго хранилось нами в строгой тайне, и во всех случаях французская нация именовалась нами только lа nation allie′e (франц. «союзная нация»). Лишь под влиянием настойчивого желания правительства Франции о более открытом рекламировании союза во время прощального обеда, данного русским императором Николаем II президенту Лубе при отъезде его из Петербурга после посещения России, император Николай в прощальном своем тосте употребил выражение la nation amie et allie′e (франц. «дружественная и союзная нация». Эта добавка очень обрадовала общественное мнение Франции, и с тех пор наличие союза перестало уже более отвергаться.
Что касается военной конвенции, то таковая вследствие слишком общего характера ее подвергалась впоследствии неоднократным обсуждениям и уточнениям, причем, однако, никогда не менялся оборонительный характер ее задания. Основное условие, при котором должны были начать осуществляться предусмотренные конвенцией меры, – условие «враждебной инициативы Германии» – оставалось фундаментом происходивших совещаний. Обсуждению подвергались лишь частности конвенции, устанавливавшие размеры помощи, время и направление ее, а также другие данные технического порядка, как, например, условия обеспечения взаимной связи, развития железнодорожного строительства и т. д.
Вполне очевидно, что конвенция, заключенная еще в мирное время, могла предусматривать вопрос о совместных действиях лишь в первоначальный период войны. Поэтому было бы крайне естественно подумать о дальнейшем. Но даже столь важный и существенный вопрос, как вопрос обеспечения единства действий, в течение дальнейшего периода войны никогда в обсуждениях затронут не был, что и должно было привести к той несогласованности этих действий, которая, как читатель увидит из последующих глав, были причиной весьма многих неудач и создали вообще чрезвычайно благоприятную обстановку для Центральных держав, занимавших в отношении своих противников выгодное, в смысле стратегическом, внутреннее положение.
Обсуждение и уточнение в подробностях общих положений военной конвенции производилось в особых, совершенно секретных совещаниях, происходивших то в Петербурге, то в Париже. Решающая роль в них принадлежала согласиям начальников генеральных штабов обоих государств. С русской стороны, кроме указанного лица, никто и никогда не принимал участия в происходивших совещаниях, несмотря на то что иногда они происходили на русской территории; с французской стороны кроме начальника Генерального штаба изредка приглашались его ближайшие сотрудники. Составление протоколов поручалось или нашему военному агенту в Париже, или французскому военному атташе в Петербурге, причем лица эти присутствовали на совещаниях только в скромной роли составителей протоколов.
Вначале совещания начальников обоих генеральных штабов происходили нерегулярно, потом они стали ежегодными, причем последняя конференция имела место в августе 1913 г. в Красном Селе (близ Петербурга) между генералом Жилинским, бывшим русским начальником Генерального штаба, и генералом Жоффром – его французским коллегой.
Читателю очень интересно будет отметить, что несмотря на то обстоятельство, что конференции иногда происходили не только на русской территории, но и в Красном Селе – лагерном расположении войск Петербургского военного округа, – ни на одной из этих конференций не присутствовал великий князь Николай Николаевич, который не был равным образом осведомлен о вопросах, затрагивавшихся на совещаниях. Это еще лишний раз может для читателя служить доказательством того, что вопросы общего порядка, регулировавшие союзные отношения России и Франции, шли мимо великого князя Николая Николаевича и вне его влияния.
При весьма частых сменах начальников Генерального штаба в России (в течение последних 9 лет до войны сменилось на этой должности 6 лиц, причем некоторые пробыли в должности лишь несколько месяцев) и несоответственном подборе их присутствие на указанных выше совещаниях с русской стороны одного начальника Генерального штаба было крайне невыгодным, ибо не гарантировало русской стороне достаточного авторитета и полноты обсуждения, но с таким положением в то время в России приходилось мириться.
Для полноты союзных отношений между Россией и Францией недоставало только военно-морской конвенции. Русский военный флот вышел из Русско-японской войны столь ослабленным, что ни на какую кооперацию не был способен. Его роль в военное время должна была ограничиться строгой обороной своих собственных берегов. Равным образом при грандиозной мощи германского флота трудно было рассчитывать на возможность оказания русским морякам какой-либо помощи со стороны французского флота. Тем не менее в 1912 г. во время пребывания в России председателя французского Совета министров г. Пуанкаре в Петербурге была подписана и военно-морская конвенция между Россией и Францией.
Параллельно с укреплением союзнических уз, скреплявших оба государства на случай нападения, Франция, имевшая длинную морскую границу, притом принадлежавшую двум отдельным морским бассейнам, искала сближения с Англией.
Вступив с ней в переговоры по отдельным разделявшим их политическим вопросам, она к 1904 г. достигла путем взаимных уступок по каждому из этих вопросов известного сближения точек зрения. Это позволило ей в том же году заключить общее политическое соглашение, имевшее, впрочем, только предметный характер, т. е. разрешавшее известные вопросы, разделявшие в данное время оба государства. Франция сделала Великобритании большие уступки в египетском вопросе; наоборот, Англия пошла навстречу пожеланиям французов в Марокко. Затем последовало военно-морское соглашение, в силу которого весь активный французский флот перешел в Средиземное море, и, наконец, почти перед самой войной, уже в 1912 г. состоялся известный обмен мнениями французского и английского генеральных штабов. В этой переписке предусматривалась уже возможность при некоторых условиях, определение которых Англия оставляла за собой, помощи Франции со стороны Англии в случае нападения на первую.
Читатель легко заметит, что в конце концов Англия оставляла за собой свободные руки, за исключением некоторой «моральной» ответственности за безопасность побережья Северного моря.
Французская дипломатия, наиболее полно выражавшаяся в программе Делькассе, ставила себе, однако, задачей не только более близкое слияние в будущем политических задач Франции с Англией в европейских вопросах, но и сближение с последней России; иначе говоря, она стремилась к постепенному превращению двойственного согласия в тройственное. Первый шаг в этом отношении, впрочем, был уже сделан со стороны Англии королем английским Эдуардом VII, который в беседе с русским посланником того времени в Дании А.П. Извольским еще до японской войны указывал ему на желательность улучшения отношений между двумя державами – Россией и Англией.
На этот шаг и на возможность постепенного его развития непрестанно указывал и Делькассе, к мнению которого одно время очень прислушивался Петербург. Наше Министерство иностранных дел охотно отозвалось на попытку установления более нормальных отношений с Англией, и в результате взаимных усилий образовалась возможность заключить известное соглашение между Россией и Англией по персидским делам в 1907 г., которое было закреплено ревельским свиданием короля Георга с императором Николаем.
В Тегеран с обеих сторон были назначены новые люди; с нашей стороны – бывший 1-й секретарь лондонского посольства Козелл-Поклевский, оставивший в Лондоне прекрасную по себе память и чрезвычайно сильные связи.
Первая брешь, таким образом, была пробита. За ней являлась надежда на возможность дальнейших соглашений, вплоть до вопроса о проливах включительно.
Трудно сказать, какие результаты дало бы столь счастливо начавшееся политическое сближение двух только что названных государств. Но в России его искренно желали, в соответствии с чем в июне 1912 г., как о том уже было сообщено однажды в швейцарской прессе, решено было сделать попытку обменяться мнениями по беспокоившему наших моряков вопросу, не могла ли бы Англия, в некоторой мере морально связанная с необходимостью поддержки Франции, помочь в случае необходимости своими морскими средствами обороне нашего Балтийского побережья. На совещании, происходившем в названное время в Петербурге в морском Генеральном штабе, чины Министерства иностранных дел на запрос о том, возможно ли вообще зондирование подобного вопроса, получили ответ, что всякое сближение с Англией находится в русле общей политики, которую ведет Россия. Вследствие этого бывшему русскому военно-морскому представителю в Лондоне, участнику данного совещания, было поручено с ведома нашего посла в Лондоне графа Бенкендорфа и французского военно-морского атташе в том же пункте сделать словесно соответствующие шаги в британском Адмиралтействе. Дело, однако, дальше словесных разговоров не пошло, так как англичане ответили, что для британского флота Балтийское море представляет ловушку, в которую этот флот не может зайти. Тогда еще вопрос о действиях подводных лодок не был подробно разработан и в силу их мало кто верил. Тем не менее с открытием мировой войны и с присоединением Англии к державам Согласия британское Адмиралтейство, как известно, послало в Балтийское море несколько больших подводных лодок, которые с честью выполняли возлагавшиеся на них задачи.
Из изложенного видно, что ко дню возникновения вооруженного конфликта Англия с Россией не состояла ни в каких соотношениях, которые обязывали бы ее примкнуть к державам Согласия.
Для России этот вопрос окончательно выяснится лишь к 4 августа 1914 г. Телеграммой от этого числа граф Бенкендорф, русский посол в Лондоне, сообщал в Петербург Сазонову: «Грей мне сказал, что отныне мы союзники. Россия и Англия были поставлены в необходимость обратиться к войне по параллельным причинам. В Англии, – добавлял Грей, – верят в святость договоров: если мы позволим их преступать даже там, куда может достигнуть наша сила, то все здание мира рухнет. – Европа покоится на базе договоров. Малые государства обязаны им своим существованием. Сегодня Бельгия, завтра Голландия… Это возвращение к первобытным временам!»
«Я сказал ему, – добавляет в той же телеграмме граф Бенкендорф, – что роль России во всем похожа на роль Англии: мы защищаем малые государства на Балканах, Англия – на севере Европы!..»
27 февраля 1914 г., в вечернем выпуске известной, хотя и второразрядной, петербургской газеты «Биржевые ведомости» появилась статья «Россия готова к войне».
Эта статья приписана была перу русского военного министра генерала Сухомлинова или по крайней мере его инициативе. В ней шла речь о быстром росте военной мощи России и достигнутых в этом направлении результатах.
Так ли это было на самом деле? И не прав ли был германский посол в Петербурге граф Пурталес, назвав эту статью «фанфаронадой», вызванной желанием военного министра отметить свое пятилетие (1909–1914) пребывания в должности?
Русско-японская война и отчасти революция 1905 г. совершенно расстроили наши вооруженные силы. Испытывая большие финансовые затруднения, Россия только в 1910 г. могла приступить к возрождению этих сил, которые по той же причине финансового расстройства страны не могли быть иными, как только очень постепенными. В течение 4-х лет с 1910 по 1914 г. благодаря особенной отзывчивости 4-й Государственной думы и таким ближайшим сотрудникам военного министра, как генералы Мышлаевский и Поливанов, было сделано очень много, но еще более осталось недоделанного. Страна лишь частично восстановила свою безопасность, но к ведению наступательной войны она совсем не была готова.
Не приходится говорить уже о том, что не было главного: не было доверия народа к правительству, не было сознания государственного единства, взамен же таковых в народе царил мрак темного невежества и опасного расслоения. При таких условиях страна не могла выставить сознательных воинов и проявить необходимую внутреннюю кротость для твердого противостояния тем напряжениям, которые требуются всякой серьезной войной. Дальневосточные события 1904–1905 гг. эти выводы подтвердили весьма рельефно.
Но даже устройство самой армии отчасти по косности традиций, отчасти по соображениям финансового порядка и промышленной немощи России носило на себе характер такой вооруженной силы, которая пригодна лишь для целей пассивной обороны в пределах территории. Грузная организация, недостаточное снабжение артиллерией (не только тяжелой, но и легкой), равно другими техническими средствами, крайне ограниченное обеспечение боевыми запасами без возможности их пополнения промышленными силами собственной страны, наконец, несовершенный командный состав, лишенный единства школы, не приученный к проявлению инициативы, не умевший ни подготовить, ни вдохнуть в войска наступательный порыв, – все эти условия и качества вызывали сомнение в успехе широких наступательных действий.
А между тем необходимость отстаивать свое великодержавное достоинство и международное положение не допускали возможности в случае военных осложнений ограничиться встречей неприятеля на своей территории.
В самом деле. Хотя военная конвенция, заключенная в 1892 г. между Францией и Россией, носила по ее политическому замыслу строго оборонительный характер, имевший в виду совместные вооруженные действия лишь в случае нападения на одну из договаривающихся сторон – Францию или Россию – Германии или другой державы Тройственного союза, поддержанной Германией, тем не менее стратегически от России требовалось быстрейшее наступление в пределы Восточной Пруссии с довольно значительной частью ее вооруженных сил.
С другой стороны – вызывающее поведение Австро-Венгрии, изо дня в день совершенствовавшей свои вооруженные силы, настаивавшей на так называемой предупредительной войне и давно уже пользовавшейся временной слабостью России для утверждения своего влияния на Балканах, требовало нашей готовности к наступлению на юго-западных границах государства.
Политически лишь обороняясь, мы должны были и здесь иметь в виду встречу нападающего на его собственной территории, как в силу соображений о том разорении, которое вносит в страну всякое неприятельское вторжение, так и вследствие огромного психологического преимущества наступательной войны, в особенности при наличии в населении лоскутной монархии Габсбургов большого процента славян.
В этом противоречии боевых задач со степенью готовности русских сухопутных вооруженных сил лежала самая трудная часть работы русской стратегии, делавшей ее достижения крайне хрупкими. Достаточно было малейшей тактической заминки, всегда возможной на войне, чтобы неудача превращалась в крупный неуспех, уничтожавший сразу все ранее достигнутые результаты.
Угрожающее нарастание вооруженных сил и боевых средств у наших западных соседей вынудило и русское Военное министерство составить проект нового усиления армии, носивший громкое название «Большой программы». К сожалению, проведение новой морской программы несколько задержало рассмотрение законодательными органами этого проекта, который подвергся обсуждению почти что накануне надвинувшейся войны, почему получил свое осуществление лишь частично. Впрочем, должен заметить, что программа эта лишь в весьма малой своей части имела задачей улучшение организации армии и ее снабжения. На первое место ею была выдвинута задача количественного увеличения армии. В общем, это был проект, достойный легкомыслия его создателей во главе с военным министром. В виде курьеза можно, например, привести намеченное ею усиление регулярной конницы на 26 полков, против которого усиленно возражал оперативный отдел Генерального штаба.
Падение в минувшую войну значения кавалерии как самостоятельного рода оружия наиболее ярко подчеркивает всю несуразность проектированной меры, особенно в русской армии, всегда страдавшей избытком кавалерии в ущерб прочим более нужным родам оружия.
Ввиду уже изложенного характера всех соглашений, не преследовавших никаких наступательных задач, вопрос о целях возникшей в 1914 г. войны встал перед державами Согласия лишь после открытия враждебных действий.
Обстоятельство это служит хотя и косвенным, но очень ярким доказательством того, что державы Согласия не питали никаких наступательных планов.
Первая беседа по вопросу о целях войны произошла в первой половине октября 1914 г. в Париже между французским министром иностранных дел Делькассе и русским послом в Париже А.П. Извольским. В этой беседе оба названных лица сошлись во мнении, что главной целью держав Согласия отныне должно быть разрушение Германской империи, нарушившей общий мир в Европе, и возможное ослабление военного и политического могущества Пруссии. При этом признавалось желательным облечь эти цели в такие формы, чтобы отдельные германские государства оказались сами заинтересованными в достижении названного результата.
Что касается Австро-Венгрии, то в отношении этой монархии вопрос, по-видимому, не стоял столь согласованно. По донесению А.П. Извольского, во Франции существовали даже некоторые симпатии к этой монархии, основанные на представлении о присущем в стране Габсбургов стремлении к независимости от Германии и на оказанных ею услугах в Алжезирасе. Такие же симпатии, но по другим, может быть, причинам, существовали и в Англии в еще более сильной степени.
Что касается земельных приращений, то из слов Делькассе можно было заключить, что Франция для себя не ищет в Европе никаких приобретений, за исключением Эльзаса и Лотарингии. В Африке она удовольствовалась бы уничтожением последних остатков Алжезирасского акта и небольшими исправлениями колониальных границ. Англия, по мнению лиц, обсуждавших вопрос, также не ищет завоеваний в Европе, но потребует колониальных приращений за счет Германии и, вероятно, возбудит вопрос о восстановлении самостоятельности Ганновера. Ни в том ни в другом вопросе она со стороны Франции, по-видимому, не встретит препятствий. Шлезвиг и Гольштейн, добавляет Извольский, должны бы отойти к Дании, несмотря на двусмысленное поведение датского правительства. Что до России, то она, по мнению беседовавших, конечно, потребует свободы проливов и тут должна встретить полную поддержку Франции.
В отношении Австро-Венгрии, давно уже искавшей предлога для производства какой-либо военной демонстрации против Сербии, Делькассе высказывался менее определенно. Сам же Извольский, говоря, впрочем, лично от себя, настойчиво указывал на необходимость положить конец Габсбургской монархии, являвшейся, по мнению его, совершенным анахронизмом. Он признавал необходимым призвать входившие в состав империи Габсбургов народности к самостоятельному политическому существованию.
«Я стараюсь внушить здесь мысль, – заключал свое донесение А.П. Извольский, – о едином и сильном Сербо-Хорватском государстве, с включением в него Истрии и Далмации, как о необходимом противовесе Италии, Венгрии и Румынии».
В этом отношении ему пришлось, к сожалению, встретиться с предвзятым и вполне неправильным мнением, господствовавшим во Франции, что Далмация и Истрия по этнографическому составу принадлежат к итальянским странам.
Насколько мне известно, против формулировки целей войны, как они выражены были в беседе А.П. Извольского с Делькассе, не встретилось возражений ни со стороны России, ни со стороны Англии. Что же касается вопроса об определении земельных приращений, то обсуждение его было признано Россией преждевременным, и лишь в марте следующего года наше Министерство иностранных дел сочло необходимым вернуться вновь к этому вопросу.
Телеграммой 8 марта С.Д. Сазонов сообщил Извольскому, что относительно условий будущего мира он признает желательным, чтобы французское и английское правительства снабдили особыми полномочиями своих послов в Петербурге для возможности предварительного обсуждения условий его совместно с ним. По мнению нашего министра иностранных дел, главные условия мира должны бы быть подразделены на 3 категории: 1) условия, являющиеся для того или другого из союзников бесспорно необходимыми, как затрагивающие его жизненные интересы; 2) условия, по которым допустимы взаимные уступки с целью согласования отдельных интересов трех союзников и 3) условия, которые не затрагивают непосредственно интересов союзников, но являются существенными для сохранения мира в будущем и поддержания союзных отношений.
Однако вновь вопрос этот заглох на некоторое время, и в России он всплывает еще раз только в 1916 г.
В январе названного года великий князь Николай Михайлович, сын младшего брата императора Александра II, очень образованный и начитанный человек, остававшийся все время в тени, движимый, вероятно, «прыгавшим» в нем честолюбием, обратился к императору Николаю II с письмом, в котором возбуждал вопрос о необходимости уже тогда подготовиться к выбору тех людей, которым будет вверено на международной конференции, как он выразился, «поддерживать честь и величие России». Великий князь выражал желание попасть в число этих избранников, не выдвигая себя, однако, по-видимому, только из «скромности», на пост главного действующего лица. Об этом своем желании он писал и другим лицам, которые могли бы оказать ему свое содействие, в числе их и Сазонову. С.Д. в словесной беседе старался отклонить великого князя от его мысли; он пытался разъяснить автору письма, что второстепенная роль ему, великому князю, не подобает, равно как не подобает и несение какой-либо ответственности за решение будущей конференции, особенно в то время, когда все великие князья (за исключением все возраставшей популярности великого князя Николая Николаевича, несмотря на его удаление на Кавказ) потеряли любовь и уважение русского общества.
Выслушав откровенный и простой ответ нашего министра иностранных дел, великий князь Николай Михайлович не прекратил, однако, своих домогательств, лишь изменив несколько их характер.
В сентябре месяце того же года, спустя некоторое время после оставления С.Д. Сазоновым поста министра иностранных дел, великий князь Николай Михайлович в одном из своих писем к императору вновь возвращается к вопросу о будущих мирных переговорах и, опираясь на пример Франции и Англии, где, по его словам, уже давно действуют подготовительные комиссии, из которых особенно удачно якобы работает французская, созданная по инициативе и под руководством Бриана, предлагает образование такой же комиссии в России под своим председательством.
«Если бы выбор председателя такой комиссии, – пишет он уже вполне откровенно, – пал на меня, то я ручаюсь закончить дело с успехом и с таким расчетом, чтобы не попасть врасплох ко дню окончания военных действий».
В виде уступки времени великий князь Николай Михайлович намечал приглашение в состав своей комиссии двух членов Государственного совета и двух членов Государственной думы, правда, прогрессивно-правого оттенка.
Интересно отметить, что в то время как наш посол в Париже А.П. Извольский, а за ним и огромное большинство считали необходимым полное расчленение Австро-Венгрии, великий князь Николай Михайлович высказывал прямо противоположное воззрение, едва ли имевшее за собой в России многих сторонников; он придерживался мнения: «Si l’Autriche n’existait pas, – il faudrait la cre′er» (франц. «Если бы Австрия не существовала, ее следовало бы создать»).
«В центре Европы, – писал он императору, – выгоднее иметь разноплеменную и слабую Австрию, чем сильную Германию. Вот и надо обратиться в случае полной победы к унижению и расчленению Германии: Шлезвиг – Гольштейн отдать Дании, Эльзас и Лотарингию – Франции, Люксембург – Бельгии, часть устьев Рейна – Голландии, Познань – Польше, часть Силезии (саксонскую) и часть Баварии – Австрии; кроме того, заставить уменьшить флот до минимума, но отнюдь не вторгаться в ее внутренние распорядки, так как все эти принцы и князья переругаются сами между собой, равно как и бюргеры, и социалисты, и ученые, и писатели…»
Попутно отметим, что не упавшая после потери Галичины и Польши, а, наоборот, снова возросшая после кавказских побед популярность великого князя Николая Николаевича, по-видимому, не давала покоя в числе других и великому князю Николаю Михайловичу. Небезызвестный своей двуличностью, он счел необходимым о ней, о возраставшей популярности великого князя Николая Николаевича, писать царю, предупреждая его об опасности:
«Популярность эта вовсе не идет на пользу престолу или престижу императорской фамилии. При возможности всяких смут после войны надо быть начеку и наблюдать зорко за всеми ходами для поддержания сей популярности».
Со вступлением в войну Турции, каковым фактом это государство само разрушило исповедовавшийся раньше на Западе принцип неприкосновенности ее владений, пожелания держав расширились и распространились на Египет, Малую Азию и район проливов.
Англия, обеспокоенная обороной Суэцкого канала, через который лежали кратчайшие и удобнейшие пути сообщения с ее собственными и французскими колониями, 18 ноября 1914 г. сообщила через своего посла в Петербурге русскому министру иностранных дел о ее желании присоединить Египет, так как, по ее мнению, при создавшемся положении только такое присоединение может обеспечить английские интересы. С.Д. Сазонову ничего не оставалось, как выразить свое полное согласие на это мероприятие, так как лишь в конце октября Э. Грей уверил графа Бенкендорфа, что в случае поражения Германии вопрос о судьбе проливов и Константинополя может быть разрешен только согласно русским пожеланиям.
Что касается Малой Азии, то для установления оснований ее режима в январе 1915 г. существовало предположение съехаться в Париже. Главным камнем преткновения являлась Смирна, на которую претендовала Греция; но названный пункт интересовал и Францию, которая видела в нем важный узел французской железнодорожной сети.
Наконец, проливы. Основываясь на словах великобританского министра иностранных дел, уже приведенных выше, и учитывая жертвенность, проявленную Россией в течение первых месяцев войны, русский министр иностранных дел в конце февраля 1915 г. после предварительного обмена мнениями с Верховным главнокомандующим высказал союзным правительствам, что целью утверждения в проливах Россия ставит обеспечение себе выхода в свободное море как в мирное, так и в военное время. Однако недавние примеры попрания актов, обязывавших к уважению нейтралитета, а также меры, принимавшиеся Турцией за последние годы в проливах с громадным ущербом для нашей торговли, являются доказательством, что только прочное обоснование наше в проливах сможет служить гарантией того, что Россия будет в состоянии отразить всякую попытку запереть ее в Черном море. Никаких земельных приращений ради увеличения территории Россия не ищет, и поэтому правительство озабочено определением того минимума земель, присоединение коих необходимо для достижения намеченной выше цели.
При этом экономические интересы Румынии, Болгарии, Турции в ее новых границах, а также интересы европейской торговли будут Россией приняты во внимание.
На эту декларацию французский министр иностранных дел ответил, что если бы оказалось, что Россия захочет утвердиться не только на европейском, но и на азиатском берегу проливов, то должно ожидать, что это стремление вызовет некоторый отпор среди держав и европейского общественного мнения. Нынешние воззрения на свободу морей, заявил Делькассе, исключают переход в полное обладание одной державы какого-либо пролива, имеющего значение с точки зрения общемеждународных интересов. В виде примера он привел Гибралтарский пролив, в районе которого Танжер сохранил независимость от Англии.
Для обсуждения спорных вопросов, касающихся проливов, Делькассе усиленно рекомендовал свидание трех министров, но Сазонов отверг эту мысль, ссылаясь на невозможность отлучиться из Петрограда даже на самое короткое время.
Тем временем меморандумом великобританского посла в Петербурге от 12 марта 1915 г. великобританское правительство выразило полное и окончательное согласие на разрешение вопроса о проливах и Константинополе согласно желаниям России с некоторыми ограничительными условиями, обеспечивающими свободу торговли, транзита и прохода через проливы коммерческих судов.
Такое же согласие было получено впоследствии и от французского правительства, предписавшего своему послу в Петрограде М. Палеологу сделать русскому министру в письменной форме заявление о Константинополе и проливах, идентичное с тем, которое им получено было от великобританского посла.
Как будет изложено несколько дальше, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич никогда не считал возможным осуществление задачи по овладению проливами вооруженной рукой. Он поэтому считал необходимым довольствоваться одним дипломатическим заявлением наших союзников об их согласии на разрешение в случае победоносного окончания войны вопроса о проливах согласно нашему желанию. Задача эта, как мы видели, была русскими дипломатами разрешена благополучно, но насколько правы были те, кто говорил, что только добытое «кровью и железом» может считаться прочным! Дележ шкуры неубитого медведя оказался занятием более чем праздным!
Глава VI
Назначение великого князя на пост русского Верховного главнокомандующего
Император Николай II был, несомненно, человеком с неустойчивой волей. Упорство в нем причудливо сочеталось с полным безволием. Вместе с тем он не выносил над собой чужого влияния, всегда его чувствовал и склонен был, часто без оснований, поступать наперекор советам лиц, которым он почему-либо не доверял.
Отсюда его поспешное стремление поскорее удалить от себя всех министров своего отца, пользовавшихся известным авторитетом, и окружить себя в большинстве случаев людьми угодливыми, податливыми, которые не утомляли бы его своими твердыми и определенными докладами.
Присущее упорство, опиравшееся, быть может, на мистическое чувство «непогрешимости Божьего помазанника», каковым себя полагал император Николай, приводило этого глубоко несчастного и лично симпатичного человека под незаметным воздействием чужой непреклонной воли к поступкам иногда совершенно необъяснимым. Лучшим примером тому может служить результат известного свидания русского императора с германским императором Вильгельмом II в Бьерке 11 июля 1905 г., во время которого император Николай, будучи в союзе с Францией, подписал от лица России оборонительный договор с Германией, доставивший впоследствии много хлопот русскому Министерству иностранных дел.
В сущности, столь же нелогичными актом с точки зрения самодержавного принципа, которым до последних дней своего царствования руководился император Николай, было также подписание им акта 17 октября 1905 г., устанавливавшего начало перехода России к конституционному строю. Император Николай сам признавался, что этот акт был им дан в припадке «лихорадки», охватившей двор под влиянием революционных событий в России 1905 г. Только искреннее убеждение графа Витте, поддержанное великим князем Николаем Николаевичем, и твердое слово Д. Трепова, которому царь безгранично верил, решили дело.
Но этих насилий над собой император Николай никогда не прощал. Всю свою остальную жизнь он таил недоброжелательное и недоверчивое чувство к своему «либеральному» дяде. Лишился вскоре влияния и граф Витте, не миновать бы немилости, вероятно, также и Д. Трепову, если бы последний весьма скоро после своего поступка не скончался от сердечного припадка.
Поделиться книгой: