Требуются отдыхающие

– Правильно! – Тимонин налил Люське шампанского, – За это и выпьем. За здоровье и радостную встречу!

Все чокнулись фужерами.

В самый разгар веселья в ресторан ввалился главный инженер и сообщил Федорову, что прорвало подводящую трубу отопления. Андрей переменился в лице и кинулся на улицу.

– Амба! – Люська выхватила из пачки сигарету и нервно закурила. Похоже, бросить курить и в этот Новый год никак не получится.

– Люсь, а чегой-то у вас тут все на ходу разваливается? Одно за другим, – поинтересовалась Панкратьева.

– Понимаете, бывший директор в процессе руководства отелем практически занимался только исполнением указаний председателя совета директоров Сергеева. У нас его за глаза все Петюнечкой зовут. А ему самое главное, чтобы все красиво было, поэтому ни про трубы, ни про электропроводку он ни фига не думает. Их же не видно. Плюс к этому у Сергеева еще семь пятниц на неделе. Вообще странный какой-то. Капризничает все время, ногами топает. Ни черта не помнит из того, что сам велел. Андрюша вот попытался его как-то структурировать, но, на мой взгляд, бесполезно это. Я вообще подозреваю, что у Петюнечки этого климакс. Бывает же у мужиков такое, – Люська затянулась и многозначительно прищурилась.

– А по мне так больше эти признаки на беременность смахивают, – ухмыльнулся Тимонин. – Эх, Люся, твой бы язык, да в мирных целях использовать.

– Это конверты что ли заклеивать? Или марки к ним присобачивать? – поинтересовалась Люська.

– А хоть бы и так! Еще можно на радио работать, там тоже, чем больше слов в секунду тарахтелка выговаривает, тем выше у нее рейтинг. Пойду я, пожалуй, Андрюхе помогу, а вы тут пока языки потренируйте, – с этими словами Тимонин встал из-за стола, чмокнул Панкратьеву в затылок и исчез за дверями.

– Отличненько! Сейчас мы тут им кости-то и перемоем! Хотя Андрюхе кости мыть бесполезно, он тут у меня на глазах убивается. С ним все и так ясно, – Люська посмотрела на Марину, та обреченно вздохнула и кивнула головой. – А ты, подруга, давай колись, как у вас там с генералом твоим?

– Да вроде все хорошо, – Панкратьева закинула ногу на ногу. – Вот только раньше он мне цветы дарил безо всякого повода. То хризантемы принесет, то ирисы, то тюльпанчики. Ну, смотря по сезону. А сейчас только по праздникам и исключительно большие букеты, которые обычно через секретаршу заказывают.

– И чего плохого? – поинтересовалась Марина.

– Как чего?! Я, помнится мне, на прежней работе компаньону своему Дубову завсегда подарки для его жены и любовниц покупала, а секретарша наша Оля букеты эти огроменные им заказывала.

– Тут необходимо разобраться! Нельзя твоего Тимонина с Дубовым одним аршином мерить, – возмутилась Люська. – Нашла с кем сравнить! Дубов он кто? Правильно! На всю страну известный кобелюка! А Тимонин? Он же настоящий полковник! Да что там полковник, он объединенными силами федерации командовать может! Межгалактический генералиссимус, нет у меня другого для него названия.

– Ага, это ты правильно говоришь, – согласилась с Люськой Панкратьева. – Вот только мне больше нравится, когда он мне сам цветы покупает.

– Не скажи! Он эти цветы всю жизнь бабам своим сам покупал, – заявила Люська.

– Каким таким бабам? – удивилась Марина.

– Ну, я имею в виду жену его бывшую, да девушек разных. Ведь были ж у него девушки?

– Конечно, были! Чтобы у такого красавца, как мой муж, никаких девушек до меня не было, такого просто быть не может, – с гордостью произнесла Панкратьева.

– Вот! Я и говорю. Он им цветы сам покупал, когда был рядовым обыкновенным полковником. А вот большим начальником он только при тебе, Анька, заделался. Может, он тащится с того, что жене может самый дорогой букет через секретаршу заказать. Может, он об этом всю жизнь мечтал? – довольная собой Люська схватила бутылку и стала разливать девчонкам вино. – У меня, девочки, на разных придурков, что вокруг моих подруг вертятся, глаз – алмаз и я вам ответственно заявляю, что с мужиками вам обеим повезло! За это и выпьем!

– Выпьем, Люся! И за то выпьем, чтобы тебе тоже, наконец, повезло, – Панкратьева потянулась к Люське со своей рюмкой.

– Ага, чтобы Гвоздев приехал, – согласилась с ней Люська.

– А может и не Гвоздев, что ты на нем зациклилась? Он уже вон скоро почти два года неизвестно где шляется. Может быть, счастье твое вовсе не в Гвоздеве, а где-то тут рядом, только ты его по своему обыкновению ни фига не видишь, и видеть не хочешь!

– Нет, Нюра, я почему-то твердо понимаю, что без Юры мне кердык.

– Ты также и про Славика своего думала.

– Нет, сейчас уверенность во мне, спокойная такая, а со Славиком у меня внутри была истерика.

– Если уверенность, да еще спокойная, то, значит, Люся права. Надо Гвоздева ждать, – Марина залпом осушила свой бокал.

Люська с Панкратьевой захохотали.

– Ты б, Маринка, еще рукавом занюхала.

– А чего мы все вино, да вино. Пора уже на более крепкие напитки переходить, а то ребята вернутся, а мы ни в одном глазу.

И они перешли на крепкие. Стало теплее, из кухни показался шеф-повар Степан Васильевич, и Люська подхватила его с криком «Белый танец». Оказалось, что Степан Васильевич кое-чего смыслит в рок-н-ролле, и они с Люськой порадовали посетителей ресторана практически профессиональным танцем. Стало жарко, даже свитер Гвоздева пришлось снять.

Утром, когда выяснилось, что постояльцы не могут выехать из отеля, потому что большинство машин из-за невероятных морозов не заводится, у Андрея Федорова случился сердечный приступ, и в предынфарктном состоянии его увезли в больницу.

– Выручай, – шепнул Люське Федоров, когда его грузили в машину скорой помощи. Марина ревела белугой, Люська поцеловала ее и попросила сразу сообщить, чего скажут врачи.

Потом она побежала на парковку, где Тимонин вместе с главным инженером командовали трактором. Наконец, с помощью трактора удалось завести все машины желающих уехать. Люськину машину тоже на всякий случай завели, и она стояла потарахтывая недалеко от будки охраны.

Последняя машина, которую завели, была машина Тимонина. Они с Панкратьевой и Федькой загрузились в автомобиль и отчалили домой, велев Люське сильно на амбразуре не залеживаться.

Ненадолго в отеле воцарилась тишина, но персонал уже предвкушал заезд школьников на зимние каникулы. Ведь со школьниками приедут бабушки, а это будет почище зловредного Станислава Павловича. Люська отдала отделу продаж и рецепции команду обзвонить всех, купивших путевки в Альбатрос и предупредить о проблеме с отоплением. Потом она кинулась в котельную, где застала полупьяных работяг, сосредоточенно глядящих на разобранный котел.

– Мужики! Выручайте. Сейчас к нам дети нагрянут. Андрей Иванович уже в больнице, пожалейте меня, а! – Люська поглядела на мужиков жалостными глазами и брызнула на них слезой. Она не притворялась, ей на самом деле нестерпимо хотелось плакать.

– Да, ладно вам, Людмила Владимировна, мы что не люди что ли? Все понимаем, детишки. И Андрея Ивановича нам тоже жалко, но мы даже не знаем уже с какой стороны нам к этому говну подходить. Ну, все уже полетело, что только возможно! И труба еще подводящая не выдержала. Там свищ и прорыв. Трубу чинить уже кого-нибудь из Сестрорецка вызывайте. Мы не управимся.

– Хорошо, сейчас пойду найду кого-нибудь. Только вспомню, где и кого искать. А вы уж тут придумайте чего-нибудь.

Люська вернулась в Альбатрос. В номере под одеялом сидел Ванька и щелкал пультом телевизора.

– Ма! Мы домой, когда уже поедем?

– Погоди, сынок, мне тут надо кое с чем разобраться.

Люська достала из сумки свою огромную записную книжку. Она задумчиво перелистывала ее, пока не наткнулась на телефон Разумовской.

«Вот никогда бы не подумала, что буду просить помощи у этой вражьей морды!» – с этой мыслью Люська не спеша набрала номер. Несмотря на все еще сонное утро первого дня Нового года, Разумовская трубку взяла сразу.

– Лилия Андреевна, это я, Люся Закревская! С Новым годом, у нас большие неприятности, – для пущей убедительности Люська даже подобострастно заулыбалась и изогнула спину. Конечно, Разумовская ее не видит, но в роль войти необходимо, иначе та не оценит всю важность момента.

– Закревская!!! – в голосе Разумовской прозвучало большое удивление. – Отель, что ли спалили? Или цунами? Уж, раз ты меня с Новым годом поздравить решила, значит, действительно, амба! Чего там у вас?

– У нас, Лилия Андреевна, жуткая жуть! В самый разгар праздника котел приказал долго жить, подводящую трубу прорвало, машины не завелись, а утром у Андрея Ивановича случился сердечный приступ, он в больнице в предынфарктном состоянии. Выручайте, скоро дети на каникулы заедут.

– Кошмар какой-то, полный апокалипсис, но я-то тебе, чем помочь могу?

– Связями, Лилия Андреевна, связями! Вы же всех военных моряков знаете, как облупленных.

– Ну, положим, не всех, а только высший командный состав, – с гордостью заметила Разумовская.

– Вот я и говорю, морское начальство теперешнее, – согласилась Люська. – А у нас Кронштад недалеко, можно сказать, практически рядом. Там моряков этих военных должно быть в ассортименте. От начальства до матросов. Может, пришлют кого из дизелистов нам в помощь? Наши ремонтники уже совсем не справляются. А мы отблагодарим.

– Хорошая мысль, Люся. Я попробую. Жди, – Разумовская повесила трубку, а Люська задумалась о том, как коварна судьба. Ведь с самой юности Разумовская казалась Люське олицетворением абсолютного зла. Они не совпадали во всем, и Люська ненавидела Разумовскую от всей души. Разумовская требовала от своих подчиненных железной дисциплины, скромности в одежде и косметике, а также была непримирима в отношения всякого вольнодумия. Кто бы мог подумать, что Люське когда-нибудь придется обращаться к ней за помощью? Надо же, и ведь не отказала, не послала подальше и глумиться не стала. А могла бы! Даже несмотря на свою долю в бизнесе отеля. Вон, Каменецкий сказал, что Разумовской эта доля нужна не для денег, а для развлечения. Вот и развлеклась бы, глядя, как Люська перед ней на брюхе ползает и боты ей лижет! Хотя неизвестно, может быть, еще все впереди.

Однако уже через час к котельной на микроавтобусе подъехала группа товарищей в черных бушлатах. Тут Люська вспомнила свою встречу с богом и его рассказ о том, что все люди на самом деле ангелы. Получается, что вот в этот такой тяжелый момент Люськин личный ангел выглянул из ее безобразной мартышки и договорился с ангелом Разумовской, который, в свою очередь, тоже засиживаться в обезьяне Лилии Андреевны не стал.

К вечеру прорыв удалось ликвидировать, а котел запустить. Кухня отблагодарила спасателей от всей души. К ним в автобус была загружена куча всяких деликатесов, а Люська при помощи охранников приволокла из директорского кабинета ящик представительской водки «Альбатрос». Попутно с изъятием водки, она попросила охранников снять злополучную картину «Девятый вал» и разместить ее в зале заседаний совета директоров прямо над креслом Сергеева. Может и вранье это все, как мужики говорят, про фэншуй и волшебство разное, вот и посмотрим. Вот и проверим. Чем черт не шутит? От этого действия на душе у Люськи сразу сделалось приятно.

В отель, наконец, пошло тепло и Люська, подхватив сына, отправилась домой отсыпаться. Проснулась она от телефонного звонка. Телефон звонил, как ошалелый, и Люська сообразила, что этак настойчиво себя может вести только междугородний звонок. Странно, кто бы это мог быть? Каменецкий из своего Лондона звонил ей на мобильник и был уже в курсе всех событий. Сердце всколыхнулось в слабой надежде, что это может быть Гвоздев из далекого Куало-Лумпура. Хотя, он бы тоже позвонил на мобильник. Люська опасливо сняла трубку и сказала:

– Але.

– Але, але! Шалом! Здоровеньки булы! С Новым годом! Хеппи нью ир, как говорят у нас в Америке! – вопил жизнерадостный мужской голос.

– Ты кто? – поинтересовалась Люська.

– Кто, кто?! Люся, ты меня не узнала, и я буду совсем богатый! Хотя, я и так уже совсем богатый.

– Если не скажешь, кто ты есть, то будешь еще богаче, а я трубку повешу! – Люська была заинтригована, но ей хотелось спать, и радостный мужчина на том конце провода уже начал ее раздражать.

– Марк меня зовут и фамилия моя Шефер! – раздалось из трубки.

– Ё! – радостно завопила Люська. – Где ты пропадал? Я соскучилась. У нас в Питере никто до сих пор так, как ты не стрижет!

– А я уже тоже редко стрижками балуюсь, я теперь большой босс. Мне по штату не положено. Чего звоню-то…

– Да, чего звонишь-то?

– У меня юбилей скоро будет, пятьдесят.

– Господи! Уже полтинник? Мать ети, как время-то бежит!

– Бежит, Люся, как угорелое. Короче, я тут задумал своих друзей собрать. Яхту арендовал океанскую на Тенерифе. Соберемся там, а потом пойдем на Гран Канарию. Там пляжи – зашибись! Дюны и всё такое!

Люська присвистнула. По всему видать дела у Марка действительно обстояли хорошо.

– Приедешь? Могу тебе перелет оплатить.

– О, Гран Канария! – пропела Люська слова гимна острова, слышанного ею в свое время на Канарах. – За меня платить не надо. Я девушка не бедная. А чего на Тенерифе, а не у вас там где-нибудь? В американских курортах. Багамы, Майами, Ки Вест – это же самая настоящая прекрасная музыка для русского уха.

– Да, у меня, Люсь, друзья-то в основном все Питерские. А нашим Питерским до Тенерифе лететь удобней, ближе и сподручней. Чартеры-шмартеры разные, да и с визами шенгенскими там у вас, я слышал, за счет хорошего к вам финского отношения гораздо легче. Нашу американскую визу теперь получить трудновато.

– Ой, Марк! Если б ты знал, как мне хочется и тебя повидать, и на Тенерифе прокатиться!

– Так в чем дело?

– Хорошо, дай мне свой мобильный, я тебе перезвоню. У меня тут на работе аврал приключился, но я постараюсь выбраться.

– Уж постарайся, Люсь! Без тебя праздника не будет, сама знаешь!

Люська распрощалась с Марком и задумалась. Ей просто нестерпимо захотелось слетать на Канары. Она там была очень давно, еще с Ашотом и маленьким Ванькой. А уж такое мероприятие, как юбилей Шефера пропускать и вовсе не хотелось. После ухода Юры праздников в жизни Люськи совсем не стало. Вот только отпустит ли ее теперь этот придурок Сергеев. Надо будет с Каменецким переговорить. Люська опять завалилась в кровать, но сон не шел. Она вдруг вспомнила, как уезжал Марк в начале девяностых. Его проводы напоминали похороны. Никто не верил, что открывшийся железный занавес не захлопнется вновь. Вот только Люська почему-то верила, что случившиеся перемены всерьез и надолго.

– Люсь! Ты, как твоя Панкратьева! – говорил ей Марк. – Только та в светлое будущее при коммунистах верила, а ты в светлое будущее при комсомольцах веришь.

– При чем тут комсомольцы?

– При поколении, вот при чем! Только коммунисты своей партии боялись, а эти вовсе ничего не боятся. Лицемеры, вруны и приспособленцы.

– Неправда! У нас все будет хорошо.

– Ну, ну! У тебя-то точно все будет хорошо, ты при любом режиме выкрутишься, но лучше б ехала со всеми, и выкручиваться не пришлось бы!

– Ты чего, Марк! Я ж по другому не умею. Я, можно сказать, с детства выкручиваюсь. Помести меня в среду, где выкручиваться не надо, я сразу загнусь.

Люська вспомнила этот разговор и подумала, что действительно, сколько себя помнила, все время сопротивлялась системе. Даже когда и сопротивляться особо было ни к чему. У нее уже где-то в подкорке сидело, что любая государственная система безобразным образом ограничивает ее, Люськину, личную свободу и нацелена персонально против нее. Государство во всех его проявлениях с детства было для Люськи непримиримым врагом. Даже похуже, чем Разумовская. Да, что там Разумовская! Разумовская по сравнению с государством дите малое и добрейшей души человек!

Государство, в отличие от Разумовской, присутствовало в Люськиной жизни всегда. И когда в детском саду Люську по часам кормили и высаживали на горшок, и когда на школьной перемене заставляли гулять парами по кругу, и когда, закрутив руки, выводили из номера американских друзей, и когда душили налогами их с Кразманом предприятие. Про гаишников с каменными рожами так и вовсе говорить нечего, как кормился верблюд на асфальте при Советах, так и до сих пор там же стоит. Конечно, понять людей можно, тоже выживают и выкручиваются, как могут, но являются при этом орудием в руках все того же государства. То есть, проявляют нелюбовь этого самого государства лично к Людмиле Владимировне Закревской. Ну, так и Люська тоже завсегда отвечала и продолжает отвечать этому государству взаимностью. Но уезжать пока не собиралась. Отъезд означал бы победу государства. Люське всегда представлялось, что государство основной своей целью поставило очистить страну от граждан. Дуля ему с маком! Уж если Люська из Купчино в другой район никогда не переедет, то о том, чтобы выжить ее из страны, государство может и не мечтать. Люська из его железной руки наверняка выкрутится. Да еще с пользой для себя.

Петюнечка

Председатель совета директоров Петр Васильевич Сергеев, конечно, знал, что за глаза его все зовут Петюнечка. Каемкин, собака, не упустил возможности в очередной раз порадовать своего протеже подобной информацией. Ох уж этот Каемкин. Настоящий вурдалак, иначе и не скажешь.

Каемкин в свое время Петю Сергеева вытащил из самого что ни на есть говна и с тех пор прицепился к нему, как настоящий клещ. Петины родители при Советах работали в Ленфинторге. Из самого названия этой организации следовало, что жил Петя Сергеев очень даже хорошо и ни в чем не нуждался. Учился Петя в Ленинградском университете на филологическом факультете. То есть, углубленно изучал языки, чтобы тоже пойти по стопам родителей. Ему даже место уже было присмотрено в той же самой организации. Но как все дети очень обеспеченных и успешных родителей, Петр изо всех сил стремился к самостоятельности, все хотел чего-то родителям доказать и вовсю общался с неформальной богемной молодежью. Посещал все эти сейшены в коммуналках, дворницких и кочегарках, слушал БГ на кухнях и пил портвейн. БГ Пете нравился местами, в части музыки, слова же казались ему иногда очень заумными с большой претензией. А уж вокальные данные БГ, вообще, по мнению Сергеева никуда не годились. Но народу нравилось, и Петя с народом не спорил. Народ, вообще, фанател тогда от странных, по мнению Пети, вещей. От фильмов Феллини и Тарковского, от абстрактной живописи и заумной прозы. Кроме преклонения перед всем западным, люди тащились еще и от своего отечественного, но обязательно непонятного. Петя непонятное не любил. Уж если картина называется картиной, то она должна содержать в себе какое-то изображение. Вот, например, как у Репина. Но Репин был не в моде и Петя боялся вообще кому-либо сказать, что ему нравится Репин, а не какой-нибудь Малевич. Засмеют и в приличное общество пускать перестанут. Приличное общество собиралось обязательно с портвейном слушало хорошую музыку и плохой вокал БГ, а потом непременно философствовало о высоких материях. На одном из таких сейшенов Петя познакомился с Танькой. Танька была совсем не похожа на экзальтированных богемных барышень, глаза не закатывала, ногти не грызла в рванину не одевалась и о Сартре не рассуждала. Таких, как она, Петя видел только в иностранных журналах да в кино. У Таньки были прямые абсолютно белые волосы, глаза, как синие звезды, ярко-красная помада на пухлых губах и тонкие музыкальные пальцы. В этих пальцах замечательно смотрелись тонкие длинные иностранные сигареты. Но больше всего Пете в душу запали отпечатки ее ярко-красной помады на этих самых сигаретах. Она была старше Пети, работала медсестрой в больнице имени Куйбышева и имела свою собственную комнату в коммуналке. Когда Петя ее увидел, он даже не мог мечтать о том, чтобы такая роскошная женщина обратила на него внимание. Однако Танька почему-то обалдела от Петиных длинных волос и его иностранных шмоток, и вопрос их совместного проживания к Петиному удивлению решился довольно-таки быстро. Родители сильно распереживались, но особо скандалить с сыном не стали. Мама решила, что если на мальчика надавить, то он и вовсе может назло родителям на этой Таньке жениться. Мама у Пети, вообще-то была очень умная женщина, даже Таньке джинсы из-за бугра привезла.

В процессе совместного проживания с Танькой Петя обнаружил, что та тырит из своей больницы какую-то наркоту. Для домашнего мальчика Пети Сергеева было большим откровением, что в советской больнице для чего-то использовалась наркота, но тот факт, что Танька ее тырила, осуждения в Петиной душе никакого не вызвал. Ну, ни капельки! Конечно, родители учили Петю, что чужое брать нельзя. Нехорошо это. Такое знание сидело у Пети Сергеева практически в крови. Но так это же именно чужое! Чужое всегда принадлежало кому-то конкретному, а вот наркота эта никому конкретному не принадлежала. Вернее принадлежала она больнице, но больница-то была государственная, а не Ивана Ивановича Иванова, ну, или там Альберта Зосимовича Шнейдермана. Если б Танька у кого-то из этих приличных людей хоть копейку украла, Петя Сергеев ни секунды с ней не то, что жить вместе, здороваться бы никогда не стал. А так, какая-то бесхозная государственная наркота. Грех не воспользоваться!

За наркотой к Таньке ходила вся их общая знакомая богема и какие-то типы, которых Танька отоваривала по-крупному для перепродажи. Петя в своем стремлении оторваться от материнского подола в свое время и курить начал, и портвейн выпивать, но в отношении наркоты у него сработало какое-то подсознательное чувство самосохранения. Петя наркоту даже пробовать не стал, и Таньке он этой наркотой баловаться не позволил. Поставил вопрос ребром, либо он, либо наркота. Наверное, Танька все-таки испытывала к Пете какие-то чувства, поэтому употреблять наркоту перестала. Во всяком случае Петя ее за этим делом больше никогда не видел. Однако бросать такой доходный бизнес Танька вовсе не собиралась. Она копила деньги на кооперативную квартиру и машину «Жигули». Против этого Петя Сергеев ничего не имел. Однако когда Таньку и всю компанию замели, Петя почему-то даже не удивился. Наверное, потому, что вместе с тем, что чужое брать не хорошо, родители научили его еще и тому, что все тайное рано или поздно становится явным. Удивился он только тому, что вместе с фигурантами, проходящими по делу, менты загребли и его. Он со всеми Танькиными дилерами и наркошами замечательно вписывался в групповую преступную деятельность. Танька никаких показаний на Петю не давала, наоборот, пыталась ментам объяснить, что он тут совершенно ни при чем. Тем не менее, все – и потребители ее товара, и перекупщики Петю знали, чем и давали основание держать его под следствием. Он по ментовской разработке выходил чуть ли не тайным мозгом и организатором всей банды.

Петины родители чуть не умерли от горя, поставили на уши все свои связи и, в конце концов, вышли на Каемкина. Каемкин тогда еще никаким генералом не был, но рычаги влияния на ментовские структуры имел. Он предпринял какие-то телодвижения, и Петя оказался на свободе. Однако помогать Таньке Каемкина никто из уважаемых людей не просил, и ее закрыли надолго. После этого инцидента Петя переехал жить обратно к родителям, подстригся и стал регулярно посещать своего спасителя Каемкина. Конечно, ни о каком таком барабанном стуке на своих сокурсников, а впоследствии и на сотрудников речи даже не было. Просто Петя информировал Каемкина об интересах и настроениях советской молодежи. Без каких-либо там конкретных фамилий. А чего, собственно говоря, в этом такого? Ну, нравятся советской молодежи иностранные джинсы и прочая дребедень, ну, слушает советская молодежь песни «Пинк флоид» и Юрия Шевчука. Это и так без информации от Пети Сергеева всем известно. Петя рассказывал Каемкину про Сартра, про непонятные философские разговоры и удивлялся, почему органы так переживают по поводу настроений этой самой молодежи. Ведь советская молодежь ничего такого криминального не говорила и не делала. Ну, разве что анекдоты про Леонида Ильича рассказывали, так, кто их только тогда не рассказывал?

Никто советскую власть не ругал, и свергать не собирался. Все были верные ленинцы – бывшие октябрята, пионеры и комсомольцы. Ну, было, конечно, некоторое преклонение перед ценностями западной культуры, но преклонение это в основном зиждилось на желании приобрести модные иностранные шмотки. И тексты-то, поэтому заумные сочинялись, что ничего конкретного в мыслях не было. Это органы там какой-то двойной смысл, супротивный советской власти углядеть пытались. Да, и работать особо никто не стремился. Чего работать-то, если все равно ничего не заработаешь? Сиди с восьми до пяти и делай умный вид за сто пятнадцать рублей в месяц. А если начнешь подпрыгивать, инициативу проявлять, то, глядишь, и повысят тебе зарплату до ста тридцати. Такую вот важную для органов информацию и выдавал Каемкину Петя Сергеев.

В процессе такого вот безрадостного общения с Каемкиным Петя закончил университет, сделал какую-никакую карьеру в Ленфинторге и даже обзавелся семьей. О браке договорились родители, и Петя послушно женился на дочке важного внешторговского работника. В браке он вел себя прилежно, можно даже сказать, старательно, в результате чего обзавелся двумя дочерьми. Обеих он любил без памяти и всячески баловал.

В начале Перестройки Каемкин из жизни Пети Сергеева исчез и Петя, наконец, вздохнул свободно. Начал заниматься бизнесом, благо внешнеторговые связи у него благодаря работе в Ленфинторге и хорошим отношениям с тестем были, дай бог каждому. Кое-какую копеечку Петя на этом деле заработал, очень собой гордился, опять отрастил волосы и даже приобрел себе свой первый спортивный автомобиль – ярко красный «Понтиак» со стеклянной съемной крышей.

Первым делом, слегка только понюхав воздух свободы и денег, Петя развелся с женой и попытался разыскать Таньку, но та сгинула где-то на бескрайних российских просторах.

И тут опять проявился Каемкин. Тот тоже времени даром не терял и даже повысился в звании. Каемкин предложил Петру приобрести акции Альбатроса. Целых тридцать пять процентов, двадцать из которых принадлежали бы Каемкину и находились бы у Пети в доверительном управлении, а пятнадцать принадлежали бы уже непосредственно лично Петру. Цена была названа смехотворная, и Петя согласился. А с другой стороны, попробовал бы он не согласиться! После Перестройки все вокруг страшным образом полюбили демократию, дружно забыли, как еще недавно скандировали «Ленин, партия, комсомол», и стали выявлять наймитов КГБ, стукачей и прочих подонков. Никто бы и разбираться не стал, какую там информацию и почему, Петя давал органам.

С тех пор так и повелось. Каемкин вырастал у Сергеева на пороге, как усатый гриб, и предлагал приобрести практически за бесценок долю в каком-либо бизнесе. При этом Петру всегда перепадал небольшой процент, а основная часть принадлежала Каемкину. Конечно, все эти договоренности между Петей и Каемкиным носили неофициальный джентльменский характер, но гарантией этого джентльменства служили усы Каемкина, его должность и компромат, который он имел на Петра. А уж когда Каемкин вышел в отставку, его бывшая должность и связи поимели даже больший вес, так как Каемкин уже не был связан условностями своей конторы. Бывший генерал даже стал потихоньку выводить из тени свой бизнес, переоформляя документы с кассира, которым являлся для него Петр Сергеев, на самого себя.

Долю в Технострое Петя тоже приобрел на пару с Каемкиным и с его подачи. Идея провести реконструкцию Альбатроса силами Техностроя принадлежала именно генералу. Петя знал, что Каемкин в свое время пытался выкупить акции Альбатроса практически у всех из имеющихся членов совета директоров, но, видимо, компромата у него не хватило. Все акционеры, как один, генерала недолюбливали, терпели его только из-за Сергеева, и то, только потому, что лично с ним в процессе руководства Альбатросом не соприкасались. Генерал в свою очередь тоже акционеров терпеть не мог. Больше всех Каемкина раздражал Сема Каменецкий. Во-первых, у него одного был целый блокирующий пакет, во-вторых, прихватить Каменецкого было не на чем, а, в-третьих, генерал подозревал, что Каменецкий чего-то пронюхал об их с Сергеевым альянсе. А вот Петру Каменецкий очень нравился. Петя сам всегда хотел быть таким, как Сема. Вальяжным барином. Но бог внешностью Петю обидел, и оставалось только любоваться со стороны, как Сема легко играючи рушит генеральские планы. Каждый раз, протягивая на совете директоров какую-нибудь очередную генеральскую идею, Пете было стыдно и он чувствовал себя полным идиотом, а когда Каменецкий эту идею сводил на нет, Петя искренне наслаждался моментом.

Так или иначе, но в некоторой степени благодаря стараниям Каемкина Петя Сергеев стал вполне даже богатым человеком. Конечно, у него был и свой отдельный от генерала бизнес. Сергеев торговал оборудованием для нефтегазодобывающей отрасли. Торговал по своим старым внешторговским каналам и каналам своего бывшего тестя, торговал практически монопольно, потому что чужих в этот бизнес не пускали, и имел на этом деле очень серьезный гешефт. Однако за постперестроечное время Петр Сергеев привык жить на широкую ногу, и доходов от торговли оборудованием ему на все-про-все было маловато. Поэтому, несмотря на то, что многие идеи генерала Каемкина Петю просто бесили, отказаться от его денег он никак не мог. Уж очень Петр Сергеев любил деньги. А кто же их, спрашивается, не любит?

В результате альянса с генералом денег у Пети было достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать. Вот только с личной жизнью у него никак не складывалось. Он полностью содержал бывшую жену с дочерьми, чем заслужил большую благосклонность, дружбу и всяческую помощь от бывшего тестя. При первой же возможности Петр всегда ездил с дочками отдыхать за границу, или по-просту брал их к себе домой на выходные и праздники. Правда, брать девочек на выходные у него случалось редко, так как бывшая жена не горела желанием их ему отдавать. Вечно у них на выходных были какие-то танцы, секции, бассейны, теннисы и лошади. Лошадей Петя своим девчонкам тоже приобрел сам. И лошадей, и горные лыжи, и еще много всякой мутотени необходимой для полноценного развития детей. Ну, типа пианино и навороченных компьютеров. Именно занятостью девочек по выходным дням и объяснялись так любимые Петром заседания совета директоров Альбатроса, проводимые по субботам. Кроме Альбатроса у Пети была еще куча разных предприятий, так что различными заседаниями были заполнены все его выходные дни.

Нельзя сказать, что Петя постоянно проживал одиноким бобылем. Иногда в его жизни появлялись разные девушки, преимущественно крашеные блондинки. Но девушки имели к Пете определенный интерес, а он чужую корысть чувствовал моментально, поэтому девушки у него не задерживались. Он честно пытался зажмурить глаза и не обращать внимания на меркантильность той или иной своей спутницы, но ничего с собой поделать не мог. Дамочка начинала его сильно раздражать, он покупал ей все, что она просила, и выставлял за дверь.