Евангелие от Андрея

– Беру, – так же быстро согласился Антон, повернулся к егерям, – Я вам парни позвоню, потом, где мы его оставим. Заберете, а мы к вам на рыбалку будем ездить. Идет?

– Даришь, что ль? – усомнился старший.

– Не. Даю поносить, за будущую ласку и прием. Так, идет?

– По рукам! Мы тебе за это полный бак солярки зальем. До Валаама хватит. Садись, я с тобой до нашего маяка дотопаю. В деле ее посмотрю, а там и заправим.

Антон расплатился с дедом. Они сели в катер, уже спущенный со стапеля и качающийся на малой волне. Катер завелся с пол-оборота и резво побежал в сторону Сирокко. Мотор его стучал ровно и уверенно. Антон откинулся на лавке, подставил лицо встречному ветру и запел:

Много дней дует знойный сирокко,Но он слёзы мои не осушит,Караван твой в пустыне далёкой,Нет с тобой моих рук,Нет с тобой моих глаз.

– Это ты о чем? – перекричал стук мотора егерь.

– Это песня такая.

– Про что?

– Про любовь, про ветер где-то в Африке. Сирокко зовется, – и он продолжил:

Если смерч тебя встретит жестокий,Знаю я, ты пред ним не отступишь.Чем труднее к любимой дороги,Тем прекрасней, тем радостней встречи час.

Они быстро дошли до стоянки. Заправились соляркой до самой крышки бака. Кинули на дно катера свои рюкзаки. Крепко пожали руки егерям.

– До встречи, – сказал Павел.

– Бог даст – свидимся, – крепко пожал протянутую ладонь старший егерь.

– Постойте, – Антон достал из рюкзака бутылку виски и банку ананасов, – Выпьете за наше.

– Да ладно уж, – прогудел старший.

– Надо! – серьезно поддержал друга Павел.

– Бывайте! Семь футов под килем, – оттолкнул их от берега младший егерь. Мотор застучал, и катер под безоблачным небом по синей воде побежал на запад к Валааму. С берега ветер донес:

Если смерч тебя встретит жестокий,Знаю я, ты пред ним не отступишь.

Катерок бойко бежал, покачиваясь на волне. Солнце светило в безоблачном небе. Берег удалялся, тая в прибрежной дымке. Антон стянул с себя рыжую куртку, майку и развалился на корме, подставив теплым лучам еще не загоревшее белое тело горожанина. Павел на носу всматривался в набегавшее бескрайнее водное пространство, цепко держа руль, приделанный сюда от старенькой Победы. В воздухе разливалась нега и спокойствие. Взяв курс четко на запад, катерок глотал свои мили. Справа по борту уплыли назад, торчащие из воды островки, и скоро ничего не нарушало пустынного озерного простора. Мерный стук мотора, монотонное журчание воды за кормой, плавное покачивание катерка и жаркие лучи солнца сделали свое дело. Сначала задремал Антон, а за ним и Павел. Вывел их из состояния нирваны гул проезжающего где-то рядом поезда. Антон и Павел разом встрепенулись. Все небо было затянуто черными тучами, низко нависавшими над водой. Гул уже прекратился, и в воздухе висела звенящая тишина. Кажется, воздух превратился во что-то осязаемое, и его можно было черпать ложкой, как кисель. По узкой полоске голубого или скорее темно-синего небу на краю вала черных грозовых туч пробегали сполохи северного сияния. Его мерцание вывело из оцепенения Павла.

– Антош, это что? Северное сияние? Так лето на дворе! Или мы с похмелья белочку поймали?

– Это очень похоже на северное сияние, – искренне удивился тону вопросу от всегда невозмутимого Павла Антон, – А про гул нам ребята говорили. Он у них странным словом называется…, – он пощелкал пальцами, вспоминая, – Барракуда…, нет, не так… ага вспомнил. Баррантида. Дурацкое название. Надо берег искать. Гроза идет, – Антон закрутил головой, пытаясь понять, где они.

Вокруг расстилались пустынная водная гладь. Даже волн не было. Озеро застыло как стеклянное. Все это не предвещало ничего хорошего.

– Затишье перед бурей, – буркнул Павел.

– Типун тебе на язык! – неожиданно резко ответил Антон, пытаясь по компасу определить направление к островам.

Неожиданно озеро, до этого гладкое как скатерть на ресторанном столе, закипело. Закипело, как вода в кастрюле. Оно бурлило со всех сторон катера. А тот мужественно резал носом кипящую воду, пересекая этот котел. Небо, в ответ на кипение озера, откликнулось ровным гулом, грохочущего еще где-то далеко грома. Но столько мощи и силы было в этом раскате, что друзья поняли – это идет шторм. Катерок, тоже почувствовав своим нутром опасность, побежал быстрее. Железное сердце его суматошно застучало, ожидая беду. С неба громыхнуло еще раз, блеснула молния. В ответ, совершенно неожиданно, прямо по курсу из-под воды вылетели огненные шары и устремились в небо. А навстречу им из черных туч ударили струи дождя. Все это напоминало какой-то фильм катастроф. Такого в жизни быть не могло просто потому, что не могло. Все смешалось. Кипящее озеро, стена дождя, молнии, бьющие из туч, и огненные шары, вылетающие из-под воды. Гул грохочущего поезда, называемый тут африканским словом «баррантида», и рокот громовых раскатов. Антон и Павел нырнули под полог расправленной палатки. Пытаться рулить в этой темноте, в этом переплетении озера и неба было просто глупо. Они закрепили руль, и стали ждать, куда кривая вывезет. Кривая кидала их из стороны в сторону. Время застыло. Неожиданно замолчал мотор. Антон заглянул в бак. Он был пуст. Этот факт неприятно удивил его. Значит, их мотает уже не один час. В этот момент сквозь пелену дождя он увидел, как мелькнул крутой откос берега. Толкнув в бок Павла, Антон схватил металлическое весло, лежащее вдоль борта, протянув второе товарищу. Из всех сил они начали грести к мелькнувшему острову. Ветер и шторм, как будто поджидая этой минуты, ударили с удвоенной силой. Одно весло сломалось прямо посередине, несмотря на то, что было сделано из авиационного алюминия, второе, выбитое из рук ударом волны, мгновенно пропало среди серых бурунов. Остров манящий своей близостью растворился в хлеставших с неба струях дождя. Оба друга обреченно нырнули под полог, теперь ожидая только чуда и милости судьбы. Вой ветра усилился, и темнота стала еще плотнее.

Сколько прошло времени, Антон не знал, но вывела его из оцепенения тишина. Он выглянул из-под набухшего от воды полога. Вокруг все также расстилалась одна вода. Небо все так же нависло черными тучами. Но гроза, похоже, взяла передышку, набираясь новых сил, что бы окончательно добить наглецов, пытающихся покорить Ладогу.

В этот момент он увидел идущего к ним по воде человека. Человек был одет в странную одежду, реконструкторов из славянских клубов. Какой-то длинный балахон, перетянутый по поясу веревкой. У него были длинный рыжие волосы, падающие на плечи и перетянутые по лбу ремешком, окладистая борода, и в руках посох. Антон понял, что это даже не белочка после вчерашней пьянки, а просто глюки перед смертью. Человек подошел, взял в руки канат, свисавший с носа катера, и без особых усилий потащил его за собой. Он шел уверенно, пока впереди не показался маленький островок, поросший соснами, как ежик иголками. Призрак втащил их катерок в невидимую со стороны озера бухту и, вытянув на черный песок маленького пляжа, пропал. Антон толкнул Павла. Они выскочили на песок, из последних сил оттащили катер подальше от воды и привязали канат к стволу росшей рядом сосны. Гроза почувствовав, что добыча ускользнула из рук, ударила с новой силой, в злобе разбивая волны об скалы и утесы островка. Антон схватил рюкзак, махнул рукой Павлу и поплелся в глубь острова. Потом он провалился в забытье. Очнулся он уже в маленькой пещере, не помня, как попал в нее. Рядом лежал на сухой соломе Павел.

– Хорошо хоть кругом не море, а озеро, воды питьевой до фига, – мелькнула в голове идиотская мысль, он откинулся головой на мягкую кочку и опять впал в забытье.

На него навалился то ли сон, то ли какие-то видения. Антон явственно ощутил себя в другом теле, в другое время и в другом месте. Каким-то неведомым ему чувством он понял, что второго человека, в теле которого он себя ощущал, однако видел со стороны, зовут Андрей.

Андрей сидел на крутом берегу. Смотрел на медленно текущие воды широкой и спокойной реки. Сегодня они заканчивали смолить последний баркас. Здесь умело строили баркасы, прошивая доски бортов еловыми ветками, так, что те выдерживали не только ленивую речную волну, но и морскую рябь и даже шквалы северных ветров. Андрей умел учиться. Он много чего умел. Сегодня они закончат подготовку к дальнему северному походу и тогда….

Его уже давно тянуло туда за священные Рифейские горы в таинственную, хладную страну, называемую у него на родине Скифия. Мудрецы и Посвященные, даже сам Учитель почти не знали про нее. Еще тогда в юности он слышал про скифский квадрат, в основании которого лежал северный берег Черного моря или Понта Эвксинского, а боковые грани уходили прямо на север от устьев Дуная и Дона соответственно. Северная грань квадрата, как рассказывал ему когда-то еще Иоанн, находилась в стране мрака, где снежные хлопья представлялись Предтечи белоснежными перьями неведомых птиц страны полнощной. Но за последующие годы, пролетевшие от времен беспокойной юности до нынешних дней, скифский квадрат значительно раздвинул свои границы. Андрей знал уже и Скифский океан – Варяжское или Венетское море. Имел смутные сведения об Уральских горах. А северная граница по прежнему суровой и загадочной Скифии терялась там за священными Рифейскими горами, где в стране Гиперборейской, свод небес венчали Семь мудрецов и Матица – Созвездие Большой медведицы и неба «гвоздь», Полярная звезда. Вот туда и собирался сейчас Андрей.

Наступали времена, когда квадрату скифскому суждено было свыше стать основанием Престола Нового, уделом Пресвятой Девы, Нашей Госпожи, как называли ее в своем кругу.

Взгляд его заскользил по курганам над тихой рекой, пробежался по грозному валу крепости и еще более грозным валунным стенам, серой громадой нависшим над рекой. Слегка задержался на баркасах, качающихся на волнах, и на людях готовящихся к походу, но Андрея здесь уже не было. Он унесся туда, в годы шальной юности. К тем временам и людям, кто привел его на эту дорогу. На этот путь в неведомое, в неизвестное и, до сих пор, им не познанное сегодня время.

Кажется, он явственно услышал голос матери звавший его и младшего брата обедать и суровый голос отца, внушающий ей, что, мол, негоже потакать пострелятам, коли они к столу опаздывают. Андрей не стал противиться воспоминаниям, нахлынувшим на него.

Взгляд его умчался назад в другую эпоху, отдернув завесу лет большей части его жизни. Да, нет! Для него почти всю до этого дня прожитую жизнь. Прожитую не в этом мире, а где-то там, где он и не знает теперь. Жизнь эта началась много лет назад в землях, где правил император Тиверий, как выговаривали его имя местные жители. Тиберий, как любили его называть ближние. Таврий, как именовали его соседи за бычье упрямство и такую же бычью одержимость в работе. Весь подвластный этому владыке мир жил в тревожном и напряженном предчувствии великих событий неохватного и даже вселенского значения. Кто-то пустил слух о скором явлении взятого на небо пророка Илии, а затем и нового Спасителя народа, называемого на старый лад – Мессия, призванного, по мнению все тех же распускателей слухов, свергнуть владычество ненавистного императора и восстановить власть и величие Дома Давидова, царя когда-то правившего на этих землях. Самозваные мессии подбивали народ на беспорядки и выступления. Сыны Света или братья ессеи суровые то ли монахи, то ли воины, живущие в отдельных общинах на обширных землях правителя, порвавшие с обитателями этих греховных сел и городов, частью ушли в Кумранские пещеры на берег Мертвого моря куда-то в безводные пустыни. Частью, собрав в кулак всю волю и все терпение, готовились к пришествию «Учителя Праведности» и вселенской битве «Сынов света» против «Сынов тьмы». Между тем настоящий Мессия, Спаситель и Богочеловек, уже воплотился в том мире и жил в полной безвестности в маленьком галилейском селении среди братьев назареев, родственных ессеям по духу, зарабатывая на хлеб ремеслом плотника. Даже его ровесник и брат по материнской линии Иоанн, прозванный за свою одержимость в ожидании прихода Мессии Предтечей, ничего о нем не знал.

Иоанн, называвший себя по слову другого великого пророка Исаии «гласом вопиющего в пустыне», призванным приготовить пути новому Освободителю, отличался от сонма книжных жрецов – фарисейских и саддукейских законоучителей, многочисленных проповедников, руководителей всяческих сект и секточек лже-машиахов. Народ почитал Иоанна за нового провозвестника воли Богов. Многие думали, что Иоанн Предтеча – это воплощение великого Илии или, может быть, сам Мессия, скрывающий до времени свой образ. Принять омовение водой к нему приходили даже некоторые фарисеи и саддукеи.

Андрею, скучающему в своей рыбацкой хижине, уже давно на роду было написано покинуть отчий дом. Уйти от этого вечного скрипучего голоса матери и тоскливого бубнежа отца, куда глаза глядят. А уж упустить возможность, когда рядом, ну почти рядом, расположилась община ессеев, он просто не смог. Таким образом, Неистовый Иоанн получил не менее неистового и верного молодого ученика, вскорости выбившегося в число первых, не только по учености, но и по силе рук и умению владеть оружием, что среди братьев оценивалось по достоинству, учитывая близкий приход последней битвы. Андрей быстро сошелся с еще одним верным последователем Иоанна. Тот был хотя и ровесником самого Андрея, но более продвинутым в книжной части, видимо сказалась магия имени, потому как звали его как Учителя тоже Иоанном. За глаза Иоанна сына Заведеева остальные ессеи называли даже Иоанн Богослов, ехидно подначивая его за постоянное упоминания, что надо все делать по-божески.

Братство Сыновей Света, в которое они хотели вступить, представляло последние остатки школ пророков, основанных еще древними жрецами и магами. Когда-то они имели много своих поселений обширных и многолюдных, раскинувшихся вкруг их величественных храмов. Но все это было в прошлом, и в этих краях говорилось в основном о двух главных центрах воспитания братьев. Один был, якобы, в стране мертвых – Египте, среди величественных городов в которых вечным сном спали великие. Там среди знойных песков и колонн магических храмов, на берегу волшебного озера Маориса воспитывали чародеев и магов, но того, кто там был, никто никогда не видел. Другим теперь стал Енгадди в Палестине, куда на берег Мертвого моря в каменные мешки пещер ушли несогласные и непримиримые. Сами себя братья звали Асейа, что означало врачеватели. Книжники называли их терапевтами. Они открыто шли навстречу людям, пытаясь излечить их раны телесные и душевные. Братья досконально изучили старые врачебные манускрипты и учения древних чародеев о свойствах трав и камней, о путях звезд и планет. Но лечить они собирались сам этот подлунный мир. Весь этот огромный болеющий и гниющий мир. Лечить не травами и камнями, а сталью и огнем. Окружающие еще называли их «Чистыми», ибо свой дух они очистили давно.

Однако путь в братство был труден. Правила ордена были очень строги: чтобы вступить в него, нужно было пробыть на испытании не менее года. Если свойства ищущего оказывались подходящими, его допускали к обрядам омовения, но вступать в сношения с учителями ордена можно было лишь после нового двухлетнего испытания, после которого нового члена принимали в самое братство. Этому предшествовало произнесение страшных и неведомых посторонним клятв, которыми вступающий обязывался исполнять все постановления ордена и ничего не выдавать из его тайн.

Андрей прошел первый круг испытаний с честью и ему был приоткрыта дверь во второй круг, он заслужил быть допущенным к общей трапезе, которая происходила с большою торжественностью и составляла внутренний культ ессеев. Тогда он впервые надел священную льняную одежду подмастерья. Одежду для братской вечери. Все они начинались и оканчивались молитвой, но главным на них были те толкования священных книг Моисея и других пророков, которые давали мудрые. Толкование текстов, так же как и посвящение, имело три ступени и три смысла. Очень немногие достигали высшей ступени. «Душа – говорили им учителя за столом тайных вечерь, – спускающаяся из самого тончайшего эфира и притягиваемая к воплощению определенными естественными чарами, пребывает в теле как в темнице: освобожденная от цепей тела, как от долгого рабства, она улетает с радостью».

Андрей, Иоанн Богослов и вновь принятые братья жили в общине, пользуясь общим имуществом и сохраняя безбрачие. Посвященные избирали для места их жительства уединенные местности, там они учились искусству воинов и магов. Пожилые братья возделывали землю и воспитывали заброшенных детей. Они отличались своею молчаливостью, кротостью и серьезностью и занимались только мирными ремеслами: многие из них были ткачами, плотниками, садоводами. Но молодые такие, как он, строили оружейные мастерские, и ковали мечи для будущих сражений.

Через год их, тех, кто показал тягу к знаниям, послали в Енгадди, в безводную каменистую пустыню, к тем, кто хранил самые заветные знания. Принятый как брат и приветствуемый как избранник, придя туда, Андрей должен был показывать: покорность учителям ордена, пламенное милосердие и веру в божественное предназначение своего пути. Это давалось ему с трудом. Андрей, в отличие от своего друга Иоанна Богослова, был непокорен и вспыльчив, и все же он получил то, что только одни ессеи и могли дать. Древние знания пророков и отсюда умение видеть прошлое и будущее. Он осознал ту пропасть, которая разделяла длинные и нудные речи жрецов от древней мудрости Посвященных, которая была истинной матерью всех их вер и обрядов. Он узнал, что священные книги, которые пытаются читать первосвященники, под своим символизмом заключают знания мира и мироздания, столь же далекие от своего буквального смысла, как далека самая глубокая из магических притч от детских сказок. Он созерцал происхождение душ и их возврат назад к богам и героям, путем постоянного совершенствования. Он был поражен величием мысли пророков, которые стремился подготовить единство всех народов, создавая культ единого Бога и воплощая эту идею на землях Империи. Там же он узнал о божественном Глаголе, который в Индии провозглашалось Кришной, в Египте – жрецами Озириса, в Греции – Орфеем и Пифагором и который был известен среди пророков под именем Мистерии Сына Человеческого и Сына Божьего.

Ясновидцы говорили, что на этот раз он будет именоваться Сыном Жены, небесной Изиды, которая считалась Супругой Господа, ибо свет Любви будет сиять в нем с такою силою, какой земля не знала до него.

Эти тайны, раскрываемые патриархами ессеев перед молодыми братьями на пустынном берегу горько-соленого озера, называемого ими Мертвым морем, в нерушимом уединении Енгадди, казались им одновременно и чудесными, и знакомыми. Андрея охватывало особое волнение, когда к ним приходил глава Ордена и объяснял им слова из волшебной книги Еноха. Он читал спокойным и глухим голосом: «От начала Сын Человеческий был в тайне. Всевышний хранил его у Себя и проявлял Ею своим избранным… Но владыки земные испугаются и упадут ниц, и ужас обуяет их, когда они увидят Сына Жены сидящим на престоле Славы… И тогда Избранник призовет всё силы неба, всех святых свыше и могущество Божие. И тогда все Херувимы и все ангелы Силы, и все ангелы Господа, то есть Избранника, и другой силы, которая служить на земле и поверх вод, поднимут свои голоса».

Слова мудрого чародея загорались светом в душе Андрея, подобно молнии, сверкающей в темную ночь. Кто же был этот избранник и когда появится он среди нас?

Новые братья прожили несколько лет у ессеев Мертвого моря. Они подчинялись их дисциплине, они изучали вместе с ними тайны природы и упражнялись в мистических обрядах терапевтов. Они победили свою земную природу и овладели своим высшим сознанием. Изо дня в день размышлял Андрей над судьбами человеческими и углублялся в самого себя. Вершиной их пребывания у Посвященных была та удивительная ночь, когда они в глубочайшей тайне приняли высшее посвящение четвертой ступени. То, которое давалось только в случае высокой пророческой миссии, добровольно принимаемой на себя Посвященным и утверждаемой Старейшинами.

Андрей помнил это всегда. Собрание происходило в пещере, высеченной внутри горы наподобие обширного зала, имевшего алтарь и сиденья из камня. Лишь глава Ордена и его Старейшины, да две или три посвященные пророчицы из сонма весталок могли присутствовать при таинственной церемонии. Неся в руках факелы и пальмы, облаченные в белые льняные одежды, пророчицы приветствовали нового Посвященного как «Супруга и Царя», которого они предчувствовали и которого вероятно видят в последний раз… Затем глава Ордена, столетний старец, подал ему и тем братьям кто заслужил посвящение, чашу– символ высшего признания. За тонкими стенками прозрачного камня искрилось вино из виноградника невидимых легендарных жриц Матери-Природы – символ божественного вдохновения. Посвященные говорили, что из такой чаши пил Моисей вместе с семьюдесятью Старейшинами, а еще ранее – Авраам, получивший от Мелхиседека такое же посвящение хлебом и вином. Никогда ни один Старейший за долгую историю этой чаши не вручал ее человеку, который не владел ясными признаками миссии пророка, продолжателя их дела. Но самую миссию определить мог лишь сам пророк. Он должен был найти ее внутри себя, ибо таков закон посвящения: «Ничего извне, все изнутри». С этого момента каждый новый брат становился свободным, полным господином над своей жизнью, независимым от ордена. Отныне сам он был предоставлен воздействию духа, который возродился в нем от богов и который мог низвергнуть его в бездну или поднять на вершину, недосягаемую для страдающего и греховного человечества.

Когда после пения гимнов, после молитв и торжественных слов Старейшего, Андрей принял чашу, бледный луч зари, проникший через отверстие горы, скользнул по факелам и по длинным белым одеждам ессейских пророчиц, и ударил в белые стенки чаши. Жрицы содрогнулись, увидев освещенную этим лучом, открывшуюся кровавую бездну в недрах божественного напитка. Великая грусть появилась на их прекрасных ликах. Они увидели лежавший перед новыми братьями путь?

Андрей стряхнул воспоминания, как всегда на этом месте и посмотрел на реку. На волнах ярко отбрасывало сполохи заходящее за холмы солнце.

– Андрей!! – окликнули его снизу, оттуда, где стояли готовые в дорогу баркасы. Он посмотрел вниз на берег. В заходящих лучах солнца все те, кто собрался с ним в далекий, и неизвестный путь собрались у костров. Даже в вечерней дымке он узнавал их всех. Старых знакомых пришедших с ним из далеких земель, но уже ставших родными на этих землях, и новых. Уроженцев этих мест и тех, кто пришел к ним под стены их крепости.

– Андрей! – опять раздалось с самого низу, от кромки воды, – Спускайся к нам!

Он узнал голоса книжника Иосифа, сопровождавшего его с самого первого дня. Рядом с ним он различил двух старых воев, старых не погодам, а по знанию ратного боя. Фирс и Косма сдружились уже в их походе сюда. Фирс присоединился к дружине Андрея одним из первых, еще там, на галльском берегу в Руссельоне, а Косма пристал к ним в Бретани, но ему казалось, что она знали друг друга с детства. У соседнего костра сидели новые его знакомцы, уже ставшие ему родными за время их жития у медленных вод этой спокойной реки. Сил был местным воином, а Лукослав скорее волхвом, чем воином, однако меч умел держать не хуже других. Отдельно от всех, однако не чураясь ватаги, сидел Елисей, пришедший с той самой загадочной северной Гипербореи, земли магов и кудесников. Они уже привыкли к нему, несмотря на его облик нежити или воскресшего мертвеца. Это были его ближние люди, которые пойдут с ним на передовом челне. Драккаре, как называют его варяги из боевой дружины. Рядом с ними сидело несколько новых учеников – будущих братьев. Из них выделялся ростом и верой, горящей в глазах, Сергий. Андрей махнул им рукой, и, судя по ответному взмаху, понял, что они увидели и ждут.

– Ну, что ж пора подойти к ним, – вслух сказал Андрей, встал с пригорка и уверенно стал спускаться к кострам на берегу.

Воспоминания нагоняли его как гончие псы. На ходу идущий человек обернулся. Внимательно посмотрел прямо в глаза Антону и внятно сказал.

– Весла за камнем в глубине пещеры. За камнем.

Антон проснулся. На дворе был день в полном разгаре. В пещеру пробивалось жаркое полуденное солнце. Павел еще спал. Антон вышел на порог пещеры. Не вдалеке был маленький пляж из черного песка. На нем лежал их катер, наполовину вытянутый из воды и крепко привязанный к сосне. Он в припрыжку побежал к нему, вынул из него палатку, вещички, разложил на траве полянки на солнышке, сушиться. Вернулся в пещеру, стянул с себя наполовину высохшую одежду и тоже разложил на полянке. Вспомнил сон. Осторожно прошел в глубь пещеры, заглянул за камень. Там стояли два старых весла, почерневшие от времени. Он крякнул. Вынул из рюкзака флягу со спиртом, взятую для особых случаев, отхлебнул большой глоток. Спирт огненным шаром прокатился вниз и взорвался внутри, окатив голову и все тело жаркой волной.

– Вот так вот! – громко сам себе сказал Антон, – Вот так!!! – И отхлебнул еще глоток.

– С утра похмеляемся? – ехидно спросил проснувшийся Павел.

– Утро!? На дворе рабочий полдень! Соня! И не похмеляемся, а отмечаем день рождения!

– Чей!?

– Наш! Вставай! Я весла нашел!

– Чего ты нашел? – спросонья не понял Павел.

– Весла!

– А Андрей Первозванного ты не видел? – уже просыпаясь ехидно уточнил Павел.

– Андрея?… – Антон вспомнил, что человека во сне звали Андрей, и он был очень похож на того призрака, что вытянул их лодку к острову, – Андрея!? Видел!

– Нельзя на голодный желудок пить спирт, – назидательно просопел Павел, стягивая мокрую одежду, и тут его взгляд уперся в весла, – Это что???

– Это весла, – теперь уже ехидничал Антон.

– Откуда?

– От Андрея Первозванного…Клад!!! – вдруг вспомнил рассказ деда Антон.

– Что клад?

– Дед говорил, что Андрей ему открыл, где лежит клад. Вставай соня. Пошли искать.

– Чего искать?

– Клад. Клад пошли искать.

– Надо меньше пить Антошка. Тем более с утра. Тем более без закуски. Давай поедим.

– Хорошо, – согласился Антон, приходя в себя и обретая трезвость мысли, – Поедим, обсушимся и за поиски.

Он деловито достал из рюкзака банки с тушенкой, с гречневой кашей выложил аккуратно на камень размокшие галеты. Умело ножом вскрыл банки. Поставил кружки, плеснул в них спирт.

– А это зачем? – показал на кружки Павел.

– А это, чтобы лихоманка не скрутила. Пей!

Они поели. Натянули просохшую одежду. Взяли топор, прихваченный с собой револьвер, и пошли обследовать остров.

Остров был крошечный и какой-то мрачный. Наверно это впечатление создавали скалы кроваво-серого цвета, выступавшие на каждом шагу, да черный пляж, покрытый черно-металлическим песком.

– Такой песок наверно в преисподней, – мрачно пошутил Антон. И сам поперхнулся от этой шутки.

В самом углу пляжа у огромного валуна были видны остатки бревенчатой пристани, почти полностью скрытые водой. Павел подошел к ней, поковырял топором. Бревна были как из камня. Он нагнулся, взял горсть песка, насыпал в пакетик и уложил в карман.

– Дома на анализ отдам. Чего это за черный песок?

От пристани, теперь было видно, в глубь острова шла тропа, обрамленная двумя рядами пихт, выделявшихся на фоне сосен, не только цветом, но и какой-то дремучестью. Они уверенно пошли по тропе.

Тропа вскоре привела их к остаткам старого фундамента из валунов, заросшего кустами красной смородины. Неподалеку от него был виден каменный колодец. Друзья подошли к нему. Антон разглядел какие-то надписи. Взяв нож, он очистил кусок стенки. На валуне явно была видна руна Хагель. Паук или снежинка, упавшая на камень. Такая же руна, как и на моторе их катерка. Символ дивизии СС «Норд». Однако ниже проглядывались еще более древняя надпись. Антон расчистил дальше.

– Это уже не руны. Это на старославянском, – присаживаясь на корточки, пробурчал Павел.

– Э ты что филолог? – поддел его Антон.

– У меня первая жена была филолог-славянист. Она меня этими надписями и достала, – неохотно ответил Павел, – Это даже не кириллица, это глаголица. Расчищай. А я скопирую.

Они пыхтели часа два. Надпись была большая вкруг всего колодца и в три ряда. Антон расчищал, а Павел старательно копировал.

– Ну что там? Что там написано? – не сдержался Антон, – Про клад?