Седьмое чувство. Под знаком предсказуемости: как прогнозировать и управлять изменениями в цифровую эпоху

Широко цитируемые слова Оруэлла – «История цивилизации – это в основном история оружия» – до жути хорошо укладываются в реалии сетевого мира. Сети уже сейчас приобретают ярко выраженный милитаристский характер. Они не состоят из пуль и бомб, но они настолько же опасны. Великому стратегу следует знать и пользоваться материалами своего времени. Наполеон был донельзя фамильярен с артиллерией; Мао был неимоверно прозорлив. Как бы то ни было, наши глобальные сети будут употреблены в погоне за властью. Так что лучшее, что мы можем сделать сейчас, – это понять их природу, узнать, как извлечь из них выгоду и – в идеале – как переписать правила конфликтов так, что нашим врагам ничего не будет оставаться, кроме как реагировать; лучше всего – реагировать неверно. На протяжении столетий силу и богатство определяли вооруженные нашествия, морские бомбардировки и воздушные кампании. В будущем только владение соединениями, сетью и машинным интеллектом будет единственным настоящим, возможно, даже последним, рычагом.

Если стратегической целью европейских лидеров после жестокого взлета и падения Наполеона было восстановление баланса сил, если целью большой стратегии Америки после Второй мировой войны было сдерживание СССР и его тоталитарной идеологии, то сейчас нации должны приноровиться к должной организации безопасности и правильному командованию для облегчения предстоящего перехода. Благосостояние всей системы становится проблемой, требующей пристального внимания; явления, протоколы, идеи, которые угрожают ее здоровью, представляют наибольшую опасность, даже несмотря на то, что это закономерные проявления истории.

Социологи Джон Пэджетт и Уолтер Пауэлл изучали примеры эпохального, разрушительного изменения в политических и биологических системах всех сортов: финансовые рынки эпохи Возрождения, коралловые рифы, кластеры инноваций. Они облекли свои изыскания в краткую форму, подобие коана: «В кратковременной перспективе деятели создают отношения; в долговременной – отношения создают деятелей». Объекты, беспокоящие нас сейчас, происходят из отношений. Вашему геному куда лучше быть в объединенном состоянии, чем когда он один, отсоединенный, превращающийся в рак. Эта идея о том, что отношения создают деятелей, дает мощный базис для большой стратегии. Она также должна предоставить компенсацию за один из самых ужасных наших просчетов: например, Америка вошла в Ирак с надеждой на смену одного состояния на другое. В результате она сменила одно состояние на постоянно перемещающуюся, нестабильную сеть, – причем не такую, которую она может контролировать. Эта сеть в Ираке все еще противостоит нашим понятиям о контроле. Там происходит так: отношения семьи и веры связывают и активируют смертоносных, безжалостных деятелей. У сверхдержавы было все: танки, самолеты, солдаты, деньги. Но у нее не было сетей. Она не смогла создать отношения. Ни один ее шаг долго не длился. Мы были точно команда JIEDDO: сражались совсем не с тем врагом. Стоит нам только понять, как работают сети и что им нужно, – так же как Джефферсон понимал, чего требовала его эпоха восстаний, освободительных движений и революций, – создание большой стратегии само собой неизбежно произойдет. Мы осознаем, что сетевые экономики, технологии или союзы проводят четкую черту между внутренним и внешним, потому что преимущество нахождения внутри системы в эру динамики коммуникаций настолько велико, что не имеет себе равных во всей истории. Влиятельность технологических фирм, понявших это новое веяние – и вследствие этого обретших контроль над грандиозными долями их рынков, – дает представление о том, как сети распределяют силу, и о том, насколько важны врата, определяющие, внутри или снаружи определенной системы вы находитесь. В будущем успех реализации большой стратегии будет прямо зависеть от мастерства локализации, привратничества и от формы пространства, в котором это привратничество происходит. Мы неизбежно придем к видению, что глобальные сети нуждаются в таких заслонках в той же степени, как и в коммуникациях.

Для достижения успеха нужно будет выработать новое чувственное восприятие, такое, которое требует отказа от старых взглядов вроде «Не делайте глупостей» и «Не возвращайся домой». Сети требуют большего. Но они нам также дают кое-что взамен: картину мирового порядка и ответы на те 6 парадоксов, стоящие перед миром. Теперь мы сосредоточимся на разрешении этой загадки. Для начала мы по крайней мере можем подправить странную терминологию нынешних мировых элит внешней политики: мы больше не живем в том, что они часто называют эрой после Холодной войны. (В конце-то концов, никто ведь не называл Просвещение постфеодальной эрой?!) Тому, в чем мы живем, пожалуй, больше всего подходит название Эпохи власти глобальных сетей. Мир коммуникаций отвечает своей собственной мощной логике, но никак не нашим надеждам, желаниям и устаревшим представлениям о том, как должен быть устроен мир. Власть сети проявляется во все новых платформах, и эти платформы, в свою очередь, определяют многие аспекты нашей жизни. Предвидение Мелом Конуэном роли телефонных сетей оказалось более верным, чем он сам мог подумать: устройство этих сетей влияет на мир столь же сильно, сколь однажды появление железных дорог обратило одни города в бурлящие мегаполисы, а другие – в города-призраки. Уже сейчас сети начинают расфасовывать нас по «клубам конвергенции» и «клубам дивергенции», точно так же, как Промышленная революция когда-то расчленила мир. И вы будете правы, если зададитесь вопросом: «А в каком лагере буду я?»

Часть вторая

Седьмое чувство

В которой мы обращаемся к миру с новым восприятием. Сетевые коммуникации, как мы обнаруживаем, меняют его свойства.

Глава 4

Челюсти глобальных сетей

В которой Седьмое чувство объясняет странный новый вид проявления силового воздействия сетей.

Звонок застал дипломата Фрэнка Уиснера-младшего врасплох. Но за все эти годы он определенно понял, чего от него ожидали, и через несколько часов он начал готовиться к вылету. Целью звонка была передача необычного запроса из Белого дома и из Государственного департамента США, – и, хотя он и был человек, получивший за свою жизнь множество необычных запросов, он знал, что этот имел особую значимость, вес, если угодно, если вы из тех, кто измеряет подобное в человеческих жизнях.

Этот дипломат был из таких. И его отец, Фрэнк Уиснер-старший, тоже. Уиснер-старший был одним из самых известных и эффективных американских шпионов времен Холодной войны. Он возглавлял Управление стратегических служб на юге Европы во время Второй мировой войны, а затем, в более поздние годы, составлял операции Центрального разведывательного управления. Он многое повидал, был представителем того поколения американцев, выходцы из которого сражались и побеждали в войнах и которые взвешивали свои деяния в человеческих жизнях. Во время службы разведчиком в Румынии в 1940 году Уиснер-старший наблюдал, как Красная армия, как какая-то чудовищная машина, окружала и уничтожала отряды его товарищей. Курс его жизни был задан. «Уиснер был неугомонным, – рассказывал Уильям Колби, будущий директор ЦРУ, работавший под его началом. – [Управление координации политики] работало при нем в атмосфере рыцарского Ордена тамплиеров во имя спасения западной свободы от коммунистической тьмы и, разумеется, от войны».

Фрэнк Уиснер-младший тоже отличался активностью. Когда поступил звонок из Белого дома, ему было 72 года. У него за плечами была богатая карьера дипломата, он прошел по стопам отца нелегкий путь исполнителя особых поручений, отличавшийся своеобразной полусекретной атмосферой рыцарского ордена: Принстон, Вьетнам, Филиппины и залы Государственного департамента в Туманном дне. Уиснер был первым, к кому обращался не один американский лидер, оказавшись в затруднительном положении с многомиллиардными потерями, и при этом он имел доступ к самым взрывоопасным делам политики. Иран. Северная Корея. Он был многоречивым и своенравным человеком, но эти качества в нем странным образом уживались с деликатностью, точностью и терпением. Эта комбинация делала его совершенно надежным и дико интересным человеком. Долгие годы он был теплым и близким мне человеком, одним из тех, кто смотрел на любую проблему в ее долгосрочной перспективе, кто успокаивающе клал руку вам на колено, когда какой-то план срывался и грозил вылиться в порцию хаоса. Он как бы был идеограммой надежности: здоровый, лысый, круглый, верный. Он создавал впечатление человека, которого уже ничем не удивить.

Полдесятилетия Фрэнк Уиснер-мл. служил послом в Египте в 1980-х. Его обходительность и харизма обеспечили ему довольно близкие отношения с Хосни Мубараком, президентом Египта. Мубарак, бывший летчик, был необычайно вежливым человеком, удивительно быстро пришедшим к власти после убийства Анвара Садата одним тихим вечером октября 1981 года. Через несколько лет после этого прибыл Уиснер. Хоть они и не были «не разлей вода», но Уиснер, по крайней мере, мог позволить себе прямоту в общении с Мубараком. Он стал зеркалом, в котором президент Египта мог увидеть, в каком свете та или иная позиция по отношению к Америке или Израилю предстает остальному миру. Итак, когда зимой 2011 года Белый дом наблюдал за тем, как Мубарака одолевали волны немыслимого гражданского протеста, в момент, когда уже начало казаться, что египетскому президенту суждено стать следующей главой государства, который будет свергнут ввиду нарастающего недовольства, которое позже обретет имя Арабской весны, – в этот момент они послали Уиснера с сообщением для Мубарака: «Никаких убийств. И еще вам пора подать в отставку».

Позже Уиснер вспоминал напряженность, царившую в Каире, когда он туда прибыл. Беспокойство города было таким, какого он прежде не видел. Он приземлился и почти сразу же отправился на встречу с президентом. Мубарак уверял Уиснера, что ситуация обязательно нормализуется. Скоро. За несколько дней до этого он уволил почти весь Кабинет. Он пообещал провести реформы и начал выяснять, с чего лучше начать и когда. Он намекнул Уиснеру, что слухи о переходе власти к его сыну Гамалю были не совсем безосновательны. Но Мубарак еще не собирался никуда уходить.

Уиснер попробовал поступить иначе: он спросил, не хотел бы президент покинуть страну. Быть может, за лечением? Мубарак отклонил эту идею, сославшись на то, что видал ситуации и похуже. Мубарак сидел в паре сантиметров от Садата, когда того убили, и сам пережил 6 покушений на убийство. И в итоге он сказал, что собирался выступить на телевидении в этот же вечер. Он собирался прямо обратиться к протестующим. Рассказать и им, и остальным египтянам о своих планах реформ и о постепенной смене власти. Напомнить им о величии национального духа. Об обширности их древней истории. И он не собирался оставить и тени сомнения в том, что он останется, что он умрет на египетской земле. «Можете и Белому дому это передать», – сказал Мубарак Уиснеру. В конце разговора Мубарак пообещал выполнить по крайней мере одно из требований, с которыми был послан Уиснер, и одно из них – никакого насилия. Торжественный уход в какой-то момент. Даже выборы. Но все это – только на его веку.

В те дни, как вспоминал Уиснер, Мубарак был окружен советчиками, которые сами ничего толком не понимали. Вся верхушка властной структуры Египта была убеждена, что ее положению ничего не угрожает. Они, в конце концов, являлись как бы тонкой линией между современным миром и кипящими от злобы исламскими фундаменталистами, алчущими захватить бразды правления. Были арестованы стандартные диссиденты, традиционные каналы связи были перекрыты, что подтверждали информаторы. Ничего. Старые, надежные методы сдерживания не работали. Обстановка накалялась. Нетрудно понять, почему эти высшие лица верили, что они уцелеют. Они никогда не допускали промахов. Мубарак занимал пост президента на протяжении 30 лет. По крайней мере на тот момент силлогистические суждения президента звучали убедительно: «Египту нужна стабильность. Только я могу ее обеспечить. Поэтому Египту нужен я».

Уиснер покинул президентский дворец. Он передал собранные сведения Вашингтону, на этом его работа была окончена, и он направился в аэропорт. В тот вечер он ожидал своего рейса в замызганном холле отеля у дороги, ведущей из города; он сидел напротив телевизора и видел обещанную речь президента. Он выглядел абсолютно уверенно на экране. Это был Мубарак, которого Уиснер знал в 80-х. Этот человек всегда отличался лихой самоуверенностью; она не покидала его и во время той речи, когда он вот-вот должен был столкнуться с неизведанным. Он был тверд, красив и превосходно держал себя. Уиснеру на мгновение подумалось: «Этот человек вытаскивал страну в тяжелые времена. Он выдержит». Шесть покушений. Мубарак всегда выходил сухим из воды.

Уиснер смотрел и понимал, какие испытания ждут этого великого человека. «А Мубарак понимает? – говорил про себя Уиснер. – Он вообще понимает, что вокруг него происходит?» В том, что он произносил свою речь по телевидению перед этим странным революционным движением, распространявшимся через смартфоны Каира, так же как и его улицы, проглядывало следующее: старая власть с трудом справляется с новыми условиями. Уиснер видел записи речей, которые были нацелены на то, чтобы утихомирить толпу, но вместо этого только разжигали ее. Он сознавал, что Мубарак был на самой грани.

Мубарак рассказал на телевидении, что не собирается баллотироваться в президенты снова. Он сказал своим слушателям, что наступят изменения. Но Уиснер видел, что чего-то не хватало. Мубарак должен был обратиться к протестующим, войдя в их положение, дабы показать им, что он понимал, что к чему. «Только одного Мубарак ни в коем случае не должен был допускать, – думал Уиснер, наблюдая за тем, как Мубарак мучился в последующие недели. – Высокомерия. Ему нельзя было обращаться к протестующим свысока, как если бы он говорил с детьми. Так что когда Уиснер, вскоре после того как он покинул Каир, смотрел, как Мубарак в очередной раз выступал, и услышал, как президент сказал своим обычным твердым, немного резким голосом: «Я обращаюсь ко всем вам от чистого сердца, как отец – к своим сыновьям и дочерям», – он лишь разочарованно вздохнул от неизбежности трагедии.

Спустя две недели президент Мубарак подал в отставку.

Представьте на секунду, что вы – Мубарак, – ну или любой успешный автократ начала XXI века. Несколько десятков лет вы держали в своей деснице какую-то одну страну среднеазиатского или североафриканского региона. Возможно, ваша позиция перешла к вам по наследству от отца или дяди. Они обучили вас власти. «Держи все под контролем». «Регулярно сменяй высших лиц». «Время от времени устраняй врагов». Вы воочию увидели все преимущества применения жестких мер. Вы послали своих офицеров учиться в лучшие школы США и Европы, и те научились смягчать свою крепкую хватку (умеренной) гуманностью. Если кратко, то вы освоили применение силы и формирование в народном уме такой установки, при которой ваше имя – будь то Каддафи, Зин эль-Абидин Бен Али, – воспринимается как синоним стабильности процветания и даже служит поводом для гордости. Нынешний порядок вам кажется наистабильнейшим. Вы знаете, что когда-нибудь он может измениться, но это кажется вам слишком далеким, чтобы вызывать беспокойство. Вы откладываете реформы. Вы готовите сына к принятию власти от вас. Тем временем ваши граждане осваивают Интернет и сотовые телефоны. И в один прекрасный день 2008 года во время финансового кризиса, который, впрочем, имел место далеко за пределами вашей страны, вы начинаете замечать тревожные тенденции. На улицах Исландии, Испании, Чили, Израиля, Украины, Турции, Мексики и Нью-Йорка собираются тысячи и сотни тысяч людей. В этих протестах не присутствует ни единого лидера. Эти движения дышат и растут как органическое целое. Недовольство просачивается везде, даже если формула одна и та же: массовые собрания, контроль какого-нибудь важнейшего общественного пространства – площади, фондовой биржи, парка. Оно стройно организовано, причем при помощи совершенно эфемерных средств: СМС, видео, чатов. Подобные движения возникают по всему миру. В Иране, в Италии, в России. «Захвати Уолл-стрит», протест против экономического неравенства и финансовой системы, бушует в Нью-Йорке. Он становится саморекламируемым социальным движением и возникает во множестве городов: «Захвати Вашингтон». «Захвати Сентрал» в Гонконге. «Захвати – как ни странно – Лас-Вегас».

Затем в Сиди-Бузид, тихий тунисский городок вдали от всех этих шаек, попадает искорка. Местный лавочник поджег себя. Полиция (хуже – женщина-полицейский) изъяла у него весы и фрукты, а затем мотала его по различным инстанциям по той лишь причине, что он беден и ничего не может с этим сделать. Декабрь 2010 года. В считаные часы протесты охватывают Сиди-Бузид. Они распространяются до Туниса. Затем – до Триполи. Затем – до Дамаска. Вы видите, как гнев, передающийся по некогда невидимым технологическим линиям видео и текста, подрывает стабильность в Северной Африке. В последующие два года лидеры лишаются власти в Египте, Тунисе, Ливии и Йемене. Их имена, вместо того чтобы быть символами стабильности, в мгновение ока стали олицетворять несправедливость. Другие страны – Сирия, Алжир, Судан, Бахрейн – засасывает в черную дыру гражданского насилия. Некоторые ошибочно видят в этом демократическую революцию. Со временем, однако, становится понятно, что это если и похоже на нее, то очень отдаленно. Нечто куда более сложное проглядывает из мглы насилия. Новые почти что виртуальные группы формируются также и в вакууме власти – смертоносные версии объединенного протеста. Зародилась новая форма политической энергии – метод объединения людей и идей и легкая в обращении разрушительная сила в одном флаконе. Действует она одинаково как среди маньяков-фундаменталистов, так и среди оптимистической молодежи. Демократическая революция? Нет. Просто революция? Да, определенно.

Несколькими годами позже, когда вас сместили или вы оказались в бегах, после того, как ваша страна пережила переворот, а вас навестил благонамеренный американский дипломат, увещающий вас тихо осесть в Саудовской Аравии, испанский философ Мануэль Кастельс назовет болезнь, свалившую вас. Возможно, Кастельс не вполне подходит для постановления диагноза политического заболевания, охватившего такую большую часть мира начиная с 2008 года. Одевается этот невысокий, шустрый человек с растрепанной шапкой седых волос так, словно работает в какой-нибудь конторе бухгалтером, а благодаря раскатистому испанскому акценту его речь отдает романтикой. Такая комбинация качеств идеально вкладывает в его уста слово «револууция». Кастельс провел десятилетия, самоотверженно трудясь в изучении сетей, занимаясь с таким усердием, с каким, например, антрополог документирует далекое неизученное племя. В конце 1990-х годов его исследование определило рамки мира, в котором мы обитаем: стремительно меняющийся, испещренный коммуникациями и технологиями и необычным образом связанный. «Сетевое общество, – рассуждал он, – это качественное изменение в жизни человечества как такового».

Мало-помалу Кастельса стало интересовать, как это изменение влияет на политику. Выступая в Гарварде весной 2014-го, он представил публике то, что он изучил за последние 10 лет, – и особенно о периоде после 2008 года, когда большую часть времени он проводил, разъезжая по эпицентрам вспышек недовольства. «Мы свидетели рождения новой формы общественного движения», – сказал он слушателям. Информационные технологии создавали массивные и быстрые социальные волны. Такие движения молниеносно переходили из невидимого состояния в неукротимое. Они требовали политических изменений, экономической справедливости или – хотя и странно видеть такое от столь высокотехнологических инициатив – отката к дотехнологическому состоянию. В большинстве этих стран старые организации мало интересовали новое поколение протестующих. Политические партии прогнили. Сфера медиа была в полной власти государства и контролировалась миллиардерами. Поколению, которое привыкло к моментальному проявлению и употреблению информационного воздействия, замедленное течение жизни в сломанных структурах казалось нетерпимым.

В любом случае была одна дополнительная опция. Twitter, Facebook и YouTube ясно дали им это понять. Так, в десятках городов вспыхнули несанкционированные и неконтролируемые восстания. Коллективную деятельность движений последних нескольких сотен лет – от взятия Бастилии до восстаний рабочих – сменила связующая деятельность. Незнакомые люди с разными жизнями и устремлениями связывались между собой через высокоскоростные биты ярости. Вероятно, это можно было предвидеть, ибо это было отражением быстрорастущего динамизма самого кризиса 2008 года. Как заметил служащий центрального банка Великобритании экономист Энди Холдейн, мир никогда прежде не проходил через настоящий глобальный экономический кризис, в котором каждая страна на планете, связанная с остальными посредством сетей финансов и технологий (и страха), кубарем повалилась вниз по наклонной в одну и ту же наносекунду. Всего лишь за один трехмесячный промежуток времени основные составляющие глобальной экономики сократились на 5 %.

Как бы быстро такие катаклизмы, как вышеизложенный экономический, ни распространялись, политические цепные реакции, кажется, двигаются еще быстрее, отражаясь эхом друг от друга и принося еще более громкие и комплексные результаты. ИГИЛ, например, почти весь возник из хаоса цифровой связи и по сути являлся реакцией на управляемое через сеть разрушение, каковым являлась Арабская весна, – а также на произошедший ранее раскол старого порядка в Ираке. Когда Барак Обама наотмашь обозвал ИГИЛ нелепым сборищем террористов и заявил, что Западу беспокоиться не о чем, он руководствовался теми же соображениями, из-за которых прекратилось президентство Мубарака. «Не могут эти ребятишки представлять собой что-нибудь серьезное». Молодость этих групп, то обстоятельство, благодаря которому они как раз таки были чем угодно, но не сборищем, следует также иметь в виду их необычайную сноровку во владении виртуальным пространством, – все это лишь усиливало их энергию и привлекательность. Даже в тех странах, которые по американским меркам были технически «отсталыми», системы коммуникаций буквально форсировали революцию. Они расторопно заняли место нежизнеспособных традиционных медиа и поспособствовали созданию таких необычных групп, как «Сирийская электронная армия» и «Захвати Гонконг».

Обычно длинный перечень безнадежных уязвимостей – отсутствие денег, отсутствие союзников, отсутствие доступа, отсутствие власти – усугублял отчужденность. Но ИГИЛ – это как блогеры в Иране, активисты Нью-Йорка, борющиеся за социальную справедливость, или йеменские хусисты-реваншисты, вызывающе взирающие на людей, обладающих деньгами, союзниками, властью и беспилотниками. Обама, Мубарак и [вставьте любое влиятельное имя или институт] оказались слишком медленными. Они были не в теме. Все их связи оказались неверными. И хотя отдельные части новых сетей – молодые студенты, военные, которые еще не вполне освоились и огрубели, – и были мягкими, с человеческим лицом, и легко нейтрализуемые, они все же продолжали подтачивать старый уклад. Связанные вместе, коммуникационные системы сами по себе были способны на большее, чем их отдельные составляющие.

То, что их связывало, не было лишь одной отдельной проблемой или идентификацией. Их скрепляла дешевая, сиюминутная связь. И они, надо признаться, свирепствовали.

«Старики» тоже были не промах, разумеется. Они попытались блокировать технологию как таковую или метили по важнейшим местам сетей. К примеру, такого рода команды, как «Арестуй или убей любого главаря, которого сможешь найти!», были гарантом восстановления стабильности в Иране. Другие правительства считали, что волю протестующих можно подавить с помощью гонений на их близких. Репрессии на родственников и близких, как выяснилось, были наиболее удобным и быстрым способом, с помощью которого власть могла обратить одну сеть против другой. Египетская армия, например, имела очень серьезный и обстоятельный план действий. Она уступила массовой оппозиции и даже дала волю экстремистским сетям. Но позже оказалось, что это было не чем иным, как прелюдией, целью которой было отследить связи этих групп, с тем чтобы досконально изучить, как они функционировали, и получить сведения о секретных источниках их могущества, влиятельности и денег. А потом, когда египетскому народу опостылели недоисламисты у власти, – словно бы армия знала, что это когда-нибудь произойдет, – за дело взялись генералы.

Скептики бы набросились на Кастельса с расспросами: «Да чего вообще этими несчастными протестами можно добиться?» Что это за такая «револууция», которая не принесла Триполи и Дамаску ничего, кроме пробоин? Достижения их, признавал Кастельс, были в большинстве своем деструктивны. Но в этом-то вся суть. Именно это ломание старых законов, разбивание вдребезги идей власти и контроля, изменило все. Еще это открыло скрытую логику, лежащую в основе сетевых систем коммуникации. «Ничего серьезного?» Это то же самое, что сказать, что на землетрясения и эпидемии не стоит обращать никакого внимания. По тому, как сети выворачивали системы, которые когда-то были нерушимы, можно было сказать, что сетевые общественные движения – вещь более чем серьезная. Они выявили взаимосвязанные сети фатальных ошибок. Они показывали, как группы могли всасывать в себя коммуникативную энергетику сетей по невидимым каналам и приводить себя в движение, точно как если бы они подключались к электросети. Протестующие и террористы хорошо понимали мощь, которая существовала благодаря одной лишь связи. И у них было осознание, которого не было у благоустроенных людей в дворцах. Традиционная реакция высших лиц – «Схватить всех подозреваемых» – не работала, поскольку, как заметил Кастельс, «подозреваемыми были сети». Сеть не арестуешь.

Перед тем как мы углубимся в рассмотрение того, каким образом можно использовать в своих интересах потенциал сетей, нам нужно то, чего не хватает многим недооценивающим ее политикам. Раньше мы накладывали мир на схему «король и подчиненные» или «генерал и его армия», – или даже «газета и ее читатели», – а сейчас нам нужно уметь рассуждать на тему того, как организованы такие компании, как Facebook, Uber или Microsoft cloud, и видеть, как те же самые правила применимы и к финансовым компаниям, и к вооруженным силам. Успешных людей с развитым ощущением глобальных сетей отличает то, что они видят их новые и необычные по устройству структуры. Они понимают, как по ним передается энергия. Джефферсон понимал, как демократия наполняется энергией, и это было одной из причин, по которым он был так настойчив по поводу Билля о правах в разговорах с Мэдисоном. У сегодняшних революционеров похожие идеи. Великолепие дизайнеров серверных кластеров из Google, торговцев на электронных рынках или даже, как ни прискорбно, террористических групп состоит в том, что они видят то, что большинство из нас пока не замечает. Как выглядит сеть? Можем ли мы ее описать друг другу, как мы описываем, допустим, монархию? «Наверху король. Внизу рыцари». Да, сеть нельзя арестовать, как сказал Кастельс. Но можно ли хотя бы выявить ее опасные места? Когда Кастельс говорит: «Энергия перетекает», – что это вообще значит? В этой главе я хочу сделать подробное изображение сети так же, как мы можем набросать структуру монархии с королем и подчиненными. Что общего между толпами исламских пуритан и ИГИЛ? Почему и тех, и других недооценивают? Это изображение – как бы универсальный ключ к пониманию нашей эпохи. Он открывает почти все сетевые замки вокруг нас. В известном смысле он отворяет дверь в мир, где и мы можем начать пользоваться сетями. Среди историков и антропологов бытует мнение, что энергия – способность провоцировать события – определяется строением. Когда я говорю «сверхдержава» (или «сверхсила»), я одним словом рисую картину международной системы. Слово «магистраль» говорит что-то о логистике, грузовиках, экономическом потенциале. Вот почему организационные таблицы значат так много – или так мало – в случаях, когда невидимые человеческие отношения формируют невидимые сети влияния. Представьте энергетическую карту вашей семьи, вашего офиса или вашей страны. Кто принимает решения? Почему? То, как мы связываем наши жизни с компаниями, конгрессами или университетами, оказывает влияние почти на все остальные наши решения. Фирма, директор которой грешит имперскими замашками, и фирма, в которой босс стоит на равных со своими подчиненными, – совершенно разные вещи. Армия с вертикальной иерархией отличается от той, которая живет так, словно она – рыба, а народ – вода, как выразился Мао о китайских партизанах, сумевших завладеть страной в 1949 году. Энергия всегда укладывается в своего рода структуры. Императоры, короли, президенты и правительства являются отражениями определенных договоренностей. Но договоренности изменяются; силовые поля перемещаются. Можно увидеть, как эти постоянные перемены досаждают лидерам: вспомните, как Фридрих Великий, король Пруссии, Иосиф II из Габсбургской династии или Екатерина II пытались совместить новые по тогдашним меркам идеи свободы и старые представления о власти. История, в каком-то смысле, суть не что иное, как повесть о передаче энергии. Когда-то ассирийский царь был явлением новым, так же как и идея президентства или папства. Историей движет возникновение всяческих новых видов и явлений и отмирание старых. Это в той же мере применимо к институтам, как, скажем, к насекомым, но только с одной оговоркой: никто просто так с властью не расстается.

Существуют целые концепции о власти, которые выглядят безупречно разумными, пока в один прекрасный день они вдруг не оказываются полнейшей безделицей. На протяжении тысячелетий идея о том, что одному феодальному можно контролировать тысячи людей, выглядела абсолютно разумной как для лордов, так и для тех, кого они контролировали. Знаменитые слова Джона Мейнарда Кейнса о Египте – «Если вы построили пирамиды, это еще не означает, что вы будете ими пользоваться» – явились камнем в огород целой концепции, которая казалась неоспоримой на протяжении столетий, даже несмотря на то, что функционировала она неоспоримо ужасно. Объекты и явления – рвы, огромные соборы, пирамиды, фабрики – существуют только потому, что энергитические поля распределились таким образом, чтобы допустить, активизировать или вызвать их к жизни. Наша повседневная активность – то, как мы ходим за покупками, в каких местах мы встречаемся с друзьями, политика, к которой мы тяготеем, – образует долговременные структуры, точно так же как фермеры, раз за разом пересекающие поле, в конце концов протаптывают тропу. Торговые центры, демократия, горячие точки – это все артефакты человеческого присутствия.

Уже сейчас можно увидеть, что энергетическое наполнение сетей создает целые новые образования. Появляются новые бизнесы, случаются новые прорывы, образуются новые горячие точки. И это также создает новое яркое пространство, в котором образование, медицина, безопасность эффективно выстроены благодаря новому социальному дизайну. Некоторые из этих структур невообразимы нам сейчас так же, как египетскому рабу никогда не могла прийти в голову урна для голосований. Возможности, которые нам предоставляются, в частности, для радикального и широкомасштабного преображения, пока что подвержены риску забвения, поскольку сейчас просто-напросто трудно их представить, как, например, трудно было представить поисковик в 1985 году. Когда мы говорим, что наша эпоха революционна, то мы вовсе не имеем в виду, что это благодаря возможности смотреть видео на телефоне. Это и благодаря тому, почему мы можем смотреть видео на телефоне, и благодаря тому, что это означает для старых, уже начавших паниковать, структур. Но для выработки картины власти не помешает рассказать о самом феномене власти, а также о том, как она менялась в истории.

До начала Просвещения и Промышленной революции политическая и экономическая власть была в высочайшей степени сконцентрированной. Несколько королей и феодалов контролировали большую часть производства. Священники определяли, кто, как и когда может обращаться к Богу. В сфере финансов доминировало несколько семей, большая часть которых работала в тайных учетных заведениях ранних банковских столиц, таких как Амстердам, Генуя и Лион. Мировое знание – наука, история и даже география – держалось в строгой тайне и было недоступным. За стенами монастырей и в университетских аудиториях цель защиты (и редактирования) мирового знания явно шла вразрез с каким бы то ни было стремлением к новым идеям. В те времена предприимчивое или беспринципное меньшинство определяло экономическую, политическую и интеллектуальную жизнь большинства. Власть можно было бы изобразить сосредоточенной в руках немногочисленной, но преуспевающей элиты.

Временами появлялись трещины. Одна из самых ранних в то же время была одной из самых серьезных: схизма, расколовшая католическую церковь. Во-первых, это была работа молодого немецкого теолога начала XVI века по имени Мартин Лютер. Лютер был человеком, чье мировоззрение, как он неоднократно отмечал на закате жизни, было сформировано одним лишь предложением из Послания к Римлянам, 1:17: «В нем открывается правда Божия от веры в веру, ибо писано: праведный верою жив будет». Послание Римлянам – письмо апостола Павла непокорным и духовно чахнущим римским евреям. Его послание было настолько простым и лаконичным, насколько это возможно: передача и восприятие веры требуют единственно наличия самой веры, не больше. Послание Римлянам учит, что веры в Бога вполне достаточно, чтобы обрести все блага небесные – Божье благословение, вечную жизнь, прощение.

Доступ к этим благам во времена Лютера, однако же, был непрост. Духовный контроль, среди прочего, стал прибыльным бизнесом. Роскошь католической церкви, ее умопомрачительных соборов и одеяний, обеспечивалась возмутительной практикой продажи пропусков в рай в форме индульгенций. Этот беспредел во имя Господа не соответствовал чистой личной вере, передающейся от человека к человеку, которую проповедовал Лютер. Когда он увидел прихожан церквей, которыми управляли священники, без зазрения совести обменивающие индульгенции на деньги, он осознал странное, запущенное лицемерие, царившее в церковной среде. Его возмущение хлынуло через край летом 1517 года, когда он выразил претензии к церкви в виде «95 тезисов», которые он прибил к двери одной местной церкви 31 октября. В 5-м тезисе он написал: «Не важно, сколько вы заплатите папе, он все равно не может повлиять на то, что с вами станет после смерти». А в 65-м тезисе: «Индульгенции – сети, которыми ловят ваше богатство».

При том, что Лютер хотел восстановить чувство личной веры в духе святого Павла, он также намеревался завязать тяжкий спор о власти. Лютер настаивал на том, что наши отношения с Богом – это отношения наши, и не чьи-либо еще. Это не то, о чем можно договориться, и уж точно не то, чем можно торговать. Это не требует роскошных одеяний и соборов или золотых скипетров. Для Лютера первое осознание близости Бога явилось предвестием глубокого духовного кризиса. Оно перечеркнуло все, что он знал о власти. В свои дальнейшие годы он вспоминал об одном моменте 1508 года, когда во время изучения трудов Аврелия Августина он почувствовал возможность непосредственной связи с Богом. «Когда я произнес слова: «О милостливый отец!» – писал он, – мысль о том, что я могу говорить с Богом без посредника, привела меня в несказанный ужас и обратила в трепет». Кто он такой, Мартин Лютер, чтобы говорить напрямую с Богом? С тех пор опыт Лютера с Богом, его заключение о том, что сила проходит через личную веру от человека к человеку, а не через веру в деньги, из денег – в церкви, а из церквей – обратно в веру, – заключение это явилось воплощением еретического взгляда на силу: Откровение доступно и без посредника.

Эта концепция обесценила многие предыдущие доктринальные постановления. Церковь моментально почувствовала угрозу. Она поспешно заклеймила Лютера как еретика, а затем – как умалишенного. Отстаивая то, что католическая церковь со всеми ее завораживающими ловушками веры была не более чем бесполезным заведением, основная специализация которого состояла в поборах, Лютер также пытался найти ответ на вопрос: «Как лучше распределять власть?» Если Лютер был прав, и Бог действительно стремился сделать веру настолько доступной для нас, то поверх этого нагромождались новые вопросы. Можно ли нам иметь прямой доступ к политической власти? К идеологии? К деньгам, земле и контролю над собственным экономическим состоянием? Можно ли утверждение «от человека к человеку» интерпретировать как «от от идеи к идее», «от правды к правде» или – и это покажется еще более смелым – «от гражданина к гражданину»? Церковь была лишь одним из многих институтов, восседавших прочно, надежно, комфортно (и жадно) между людьми и властью.

Лютер, позже выяснилось, был не один. Началась эра трудных вопросов и ответов. Польский астроном Николай Коперник, например, опередил Лютера на несколько десятков лет со своим собственным набором новейших идей. «Те, кто знают, что долгие столетия имела право на существование идея о том, что Земля, находясь в состоянии покоя, является центром Вселенной… сочтут меня сумасшедшим, если я скажу, что это не так», – писал он. Макиавелли, Галилей, Эразм и многие другие мыслители трудились с тем же вопрошающим настроем. Их «сумасшедшие» заявления, находя подтверждение, открывали дорогу к еще большим открытиям. Началось Просвещение. Старые центры власти вели себя как ни в чем не бывало; возможно, искренне веря, что менять ничего не имеет смысла. «Этот собор объявляет, что любой несогласный с его положениями будет проклят», – убедительно провозгласила католическая церковь на Тридентском соборе в 1547 году в ответ на реформаторские взгляды Лютера. Но пути назад уже не было. Как написал немецкий философ Иммануил Кант, девиз эпохи можно было представить таким: «Имей мужество пользоваться собственным умом!» «Просвещение, – писал он, – не требует ничего, кроме свободы».

Это, как оказалось, было чертовски дорогостоящим требованием.

Спустя годы после «95 тезисов» Европу разорвало на части. Устоявшийся образ власти – сконцентрированной и несомненной – рассыпался. Возник новый образ. Идея личной связи с Господом, подход к религии по образу «один человек, одна молитва», – все это вызвало тяжелейшие потрясения. Авторитет почти любого почитаемого лица и института, существующего за счет контроля над людьми и их решениями, – церкви, королей, феодализма, мифов – стремительно падал. «Знание – сила», – писал в своей взрывоопасной книге «Новый органон» английский философ и государственный деятель Фрэнсис Бэкон. Смысл его слов состоит в том, что человеческое знание является силой человечества. Легко представить, какую энергию, какую надежду заключала в себе эта книга, которая на латинском языке была передана сначала Кеплеру в его рабочий кабинет в Линце, а затем – необыкновенно обрадовавшемуся Галилею, в Венеции, за десять лет до его заключения. Этот вопрос о силе человечества – то, что вдохновляло ликующие народные массы Европы эпохи Просвещения, разрывающие основы старых структур. Первым последствием ереси Лютера стали войны Реформации, битвы, втянувшие все европейские королевские семьи в распрю между церковью и государством, а затем – в распрю между собою. Кровопролитная Тридцатилетняя война, первый вооруженный конфликт, охвативший всю Европу, оставила после себя новый порядок, при котором каждый король мог сам избрать веру своих подданных. «Cuius regio, eius religio» («Чье королевство, того и вера»), – было решено в Вестфальском мире 1648 года. Договор принес некоторую стабильность, правда, ненадолго. Ведь эту фразу можно наделить любым смыслом, исходя из своих интересов, и извратить ее до такого вида: «мое королевство, моя вера».

В каком-то смысле это революционное брожение умов было необходимо для того, чтобы перевести власть от сытого, благоустроенного асимметричного порядка, при котором несколько людей контролировали так много, к чему-то более симметричному. Реформаторские воззрения Лютера сделали Бога прямо и непосредственно доступным для любого. (Прямо как научные воззрения Коперника сделали возможным сомневаться в Боге как таковом.) Индивидуумы могли спорить на равных. В действительности, важное понятие о том, что все «созданы равными», становилось все более очевидным с каждым новым поколением, однако установление этого равенства спровоцировало Великую французскую революцию, Гражданскую войну в США и нескончаемый поток национально-освободительных войн.

Демократические политические системы ставили такой баланс превыше всего, меняя монархии, в которых правление даровалось по рождению или по насильственному перевороту, на республики, в которых власть принадлежала большинству. Новое видение власти отразилось и на рынках. Основными вопросами стали: «Хорош ли этот товар?», «Сколько стоит?», «А он востребован?», а не «Какому лорду принадлежит это поле?». Переход власти в трудолюбивые руки бизнесменов, политиков, ученых и артистов означал, что идеи, политические доктрины и инновации конкурировали. Они стали лучше. Они эволюционировали. И сумма всех этих взаимосвязанных элементов породила первый в истории уверенный и полноценный экономический рост. «В коммерческом обществе, – писал Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов», – каждый человек живет за счет обмена благ или же сам становится в некоторой мере торговцем». Смит не пытался тем самым сказать, что каждый буквально является торговцем; скорее он имел в виду то, что в мире рынков все мы – наш труд, наши идеи, наш капитал – это товар. Нам дарована свобода, но только ради борьбы. Борьбы за голоса, за рабочие места, за ресурсы.

Если старые религии и институты не выдерживали давления этих мощных, уравнивающих сил, значит, нужно было построить новые. Лауреат Нобелевской премии экономист Дуглас Норт назвал эти построения «строительными лесами человечества». Идея равенства влияния или власти – идея, а не просто зыбкая возможность – требовала новые атрибуты, такие как кабины для голосования, законодательная власть, профсоюзы. Верховенство права было одним из главных постулатов: единый общий код, который мог быть равномерно проведен в жизнь во всем отдельно взятом обществе, предполагающий примат порядка над традиционными привилегиями славы, власти или родовитости. Закон стремился к тому, чтобы сделать всех равными перед судом. Это, в свою очередь, предусматривало новое понимание ступеней социальной лестницы – и к тому же вполне предсказуемую алчность в стремлении улучшить собственное положение. Гюстав Флобер предостерегал в своей трагедии «Госпожа Бовари» о социальном восхождении: «До идолов дотрагиваться нельзя – позолота пристает к пальцам».

Это, впрочем, не отвратило никого от погони за богатством. Это касалось и читателей Флобера, в конце концов: широкое распространение грамотности обеспечило ему читателей. А стандартизация различных величин и зарождение универсальных кредитов и валют стали инструментами для распространения надежды, власти и способов доступа. «Ей хотелось умереть и в то же время хотелось жить в Париже», – писал Флобер о бедной Эмме Бовари, совершенно помешавшейся из-за возможности иметь все больше, больше и больше. Она не была уникальной: музеи были переполнены посетителями. На научных конгрессах умы сталкивались друг с другом во время дебатов. Глобальные индустриальные экспозиции обращали теоретическое знание в промышленную выгоду. Более чем когда бы то ни было стало эффективным использование железа, пара и электричества – это явилось свидетельством произошедшего небывалого кульбита надежд и достижений, связавшего друг с другом лаборатории и рынки, ученых и бизнесменов. Все образы «Бовари» – карабкающаяся по социальной лестнице домохозяйка, алчный наблюдатель, преисполненный надежд изобретатель – присутствуют в нашей жизни и сегодня. Это отражения людей нашего времени.

«Все зафиксированные, замороженные отношения отметаются прочь, а новые устаревают еще до того, как успевают оформиться. Все целостное тает в воздухе, все святое оскверняется», – писали Карл Маркс и Фридрих Энгельс о скорости этих перемен в 1849 году. Чем больше людей «имели мужество пользоваться собственным умом», тем яснее становилось, что появление противоречивых идей неизбежно. Эволюция, идеи, связанные с электричеством и политикой, – все это привлекало любопытствующую аудиторию. Джон Локк, Исаак Ньютон, Чарльз Дарвин – все они были в равной мере известны как благодаря своим идеям, так и толпам неистово спорящих людей, которые они порождали. Споры были призваны пролить свет на истину, вызвать у людей то ошеломляющее чувство, которое испытывал Лютер, открывая свои будоражащие идеи. Немаловажно то, что эти дебаты были записаны – напечатаны в журналах и книгах и продолжены в письмах.

На протяжении истории знание многое претерпело от воздействия одной нелепой напасти: всегда была вероятность, что какое-то важное открытие потеряется в эпидемии, канет в Лету при повешении еретика, будет сожжено в огне или растворится в военных дрязгах. По этой причине до нас дошли почти все пьесы Шекспира XVI века и почти ничего из поэзии Сапфо VI века до нашей эры. Широкое распространение знаний было словно страховым полисом сохранности величайших идей человечества и изящного искусства. «Я видел дальше других только потому, – писал Ньютон, – что стою на плечах гигантов». Революция Ньютона постоянно требовала столь много книг, сколь гениальными они были. В этом смысле сохранение и развитие знаний, новая симметрия оказалась не только величайшей переменой власти в истории; это также было лучшим, что когда-либо происходило с человеческим родом.

С другой стороны, это, конечно, имело свои негативные проявления. Симметрия имела и темную сторону. Она предполагала, что народы решали стратегические вопросы путем подавления одной массивной, смертоносной силой другой. С каждым годом европейские машины науки и индустрии выковывали орудия небывалой разрушительной силы. Величайшие победы Наполеона были обеспечены столько же промышленной мощью французских артиллерийских заводов, сколько и освобожденным Великой французской революцией народом. Само название французской levée en masse говорило о масштабе того, что может быть сотворено, когда целый народ, а не только наемники и аристократы, выходит на передовую. Когда Британская империя сместила Францию, сделано это было за счет масштаба и доминирования в море. Титанические коммерческие механизмы Германии бросали вызов Лондонскому союзническому владению земным шаром. Размер, масштаб и безопасность стали взаимосвязанными – урок, окончательно подтвержденный американской глобальной гегемонией. Единственным утешением Уинстона Черчилля на протяжении 2 напряженных лет после 1939 года была несомненная сила американской индустрии. «Я знал, что отныне Соединенные Штаты погрязнут в войне по уши и до смерти», – писал он день спустя после Перл-Харбора. «Судьба Гитлера решена. Судьба Муссолини решена. Что касается японцев, они будут сожжены дотла. Остальное – не более чем дело разумного применения силы». Или оборотная сторона монеты: адмирал Ямамото – премьер-министру Коноэ: «Если Вы скажете, что мы должны сражаться, то в первые 6 месяцев войны против США и Англии я напрягу все силы, я продемонстрирую непрерывную череду побед; должен также Вам сказать, что коль скоро война затянется на 2 или 3 года, то сомнения нет – нас ждет решительная победа». Сожжены дотла. Масса на массу. Это была симметрия во всей красе, образ силы, который в своей чистейшей логичности казался несомненным. До этого момента.

Итак, как же нам думать о власти в наше время? Как лучше всего изобразить ее выдающиеся, неотступные требования?

Наверняка приятно думать, что мы оставляем этот мир соперничества «масса-на-массу» позади. Вместе с тем сейчас крохотные разрывы в любом месте глобальных сетей могут вызвать сильнейшее и даже фатальное, разрушительное давление – один умный хакер, один безумный террорист, один фондовый менеджер, замышляющий недоброе, или одна случайная ошибка соединения может причинить огромный ущерб. Никогда еще столько власти над нами не содержалось в системах, столь уязвимых к единичным просчетам. Создается впечатление, что сейчас что-то может разрастаться или слабеть в одно и то же время. Нация может иметь высочайший уровень ВВП, но если она неверно встроена в информационное пространство или ее социальные, юридические или молодежные коммуникации дают осечку, то страна может оказаться куда более уязвимой, чем это может показаться, глядя на ее финансовые показатели.

Но «сила воздействия точечных ударов» – это еще не все. В тот самый момент, когда сеть становится похожей на инструмент, способный наделить малые силы громадным влиянием, мы отмечаем нечто еще: потрясающую, даже историческую концентрацию могущества. Такие платформы, как Facebook, такие операционные системы, как Microsoft, и такие поисковые центры, как Google, массивны и едва подлежат замене. Google отвечает на вопросы более половины населения Земли каждый день. Не самая ли это мощная компания в истории человечества? А Facebook? Можно ли считать их могущество широко распространенным? Или же оно заключено в алгоритмах и облачных базах данных?

Скачок, который нам необходимо совершить в понимании нашей сетевой эпохи, – я под этим разумею не один лишь Интернет, но вообще любую систему коммуникаций, которую можно представить, – начинается со следующей идеи: в глобальных коммуникационных системах их могущество определяется и внушительной концентрацией, и широким распространением. Это невозможно осмыслить с примитивной позиции «либо-либо». Могущество сетей и их влияние в ближайшем будущем станут более централизованными, чем в феодальные времена, и более распространенными, чем в самых продвинутых демократиях. Можно сказать, что могущество сетей заключено под покровом миллиардов взаимосвязанных, жизненно важных, централизованных узлов. Мир необычайно быстрыми темпами заполняется бесчисленными соединенными устройствами и людьми, но мы также создаем интегрирующие компании, протоколы и системы. Биологические исследования такой высокой сложности, когда для их проведения требовались лаборатории, стоящие миллиарды долларов, сейчас осуществляются на лабораторных настольных компьютерах (распространение), связанных с огромными облачными хранилищами генетических данных (концентрация). Вы можете снять видео высокого качества с помощью своего телефона (распространение) и поделиться им с миллионами пользователей через один из централизованных фотосервисов вроде Instagram. Финансовый инженер может спроектировать новый инструмент торговли (распространение), но выгода от этого будет зависеть от возможности мгновенного подключения к торговым сессиям финансовых, ценообразующих рынков (концентрация).

Эта тягучая, как сладкая вата, сеть связей между малым (ваши часы) и большим (объединенные базы данных) постоянно расширяется в пространстве. Так, пожалуй, легче всего можно представить изображение глобальных сетей. Так возникли объединенные толпы людей на площади Тахрир, выросшие как по волшебству на некогда невидимом пространстве, связывающем их телефоны и такие платформы, как YouTube. Ничего удивительного в том, что люди Мубарака пребывали в растерянности. Тем же путем согласованно функционирующие террористические группы возникли почти из ниоткуда и тотчас принялись формировать армию последователей со всего мира через огромные платформы мгновенных сообщений, изумляя премудрых аналитиков фундаментализма, которые были убеждены, что для привлечения маньяков требовались мечети, медресе и хотя бы какой-то личный шарм.

Как сказал нам три столетия назад Адам Смит, коммерческое общество – это такое общество, где каждый должен стать торговцем. В эру глобальных коммуникаций каждый из нас является узлом. Мы находимся на густой, растянутой поверхности между центром и периферией. Это тот самый распорядок, который мы должны держать в уме, произнося: «Коммуникации меняют свойства предмета». «Социальные структуры, – пишут Джон Пэджетт и Уолтер Пауэлл в своем блестящем изучении сложных систем связи – «Формирование организаций и рынков», – следует рассматривать скорее как завихрения в потоке социальной жизни, чем как монолитные здания». Это идея с удручающим подтекстом: все структуры, частью которых мы являемся, – правительства, университеты, компании, в которых мы работаем, даже наше сознание – это не больше чем временные скопления отношений. И, разумеется, отношения эти могут измениться в любой миг.

Напряжение, существующее между концентрацией и распространением, действует как гидравлическое. Оно лишает могущества старые, некогда совершенно законные рычаги управления. Возьмем, к примеру, моего отца. Кардиолог, он является продолжателем медицинской традиции, передававшейся из поколения в поколение на протяжении тысячелетий, согласно которой врач – центральное звено контроля вашего здоровья. Если бы вас – не дай бог! – привезли в больницу на носилках, то вы должны были бы уповать прежде всего на десятилетия подготовки и практики моего отца. Но теперь почти каждый его пациент – даже тот, которого он буквально вырвал из лап смерти, – перепроверяет его, как только тот покидает помещение. У них еще даже трубки из носа не достали, а они уже «гуглят» свое заболевание, сканируют сайты сомнительной достоверности и вступают в сообщества людей с такой же болезнью. В то же самое время у заключений моего отца касательно его пациентов появляются конкуренты. Уже скоро формирующийся «Интернет ДНК», представляющий собой детализированные собрания историй лечения и взаимосвязанные базы данных медицинских обновлений и открытий, будет изучаться машинными интеллектами, способными ставить диагнозы быстрее и эффективнее, чем он. Постоянная связь между информационными центрами и датчиками, которые мы будем носить на себе (или в себе), только усугубит положение моего отца. Они, эти датчики, будут фиксировать то, на что он никогда не мог и надеяться, – незначительные, но опасные изменения в вашем сердечном ритме, опасные химические соединения, синтезируемые новыми лекарствами, ваше состояние в каждый отдельный момент вашей жизни.

Сети создают и концентрацию, и распределение. Результатом этого является уничтожение многих существующих структур. Взгляните на нашу многострадальную глобальную экономику. Безумное скопление богатства и организация массового найма дешевой рабочей силы функционируют согласно той же самой логике. Точно так же, как роль моего отца в качестве посредника в здравоохранении рвется на куски, так же и мировой средний класс сдавливается со всех сторон одновременно. Его рабочие места ускользают к автоматизированным машинам и вьетнамским фабрикам (распределение). Финансовое приращение в то же время происходит тем быстрее у тех, кто находится в самом центре системы, располагает большей информацией, большими возможностями и – во всех смыслах – большими связями.

Наложение экономики поверх сетевого пространства создает новое, разрушающее давление. «Нас просто-напросто уничтожают», – говорил мне мой друг из Южной Кореи о проседании экономики в его стране. Корейские компьютерные и телевизионные производители когда-то надеялись, что смогут разработать свое полностью независимое программное обеспечение, что их технология промышленного производства не будет иметь себе равных. Но их потребителей с самого момента своего появления начали переманивать к себе такие фирмы, как Google, Facebook и Apple. Местные корейские конкуренты не имели никаких преимуществ – и, следовательно, никаких шансов. Знаменитое корейское превосходство не устояло перед дешевизной китайского и затем вьетнамского производства, поставленных на конвейер. Работа в технологической компании, базирующейся в Сеуле, и работа в кардиологическом кабинете моего отца были странно схожи между собой.

Сейчас практически везде можно усмотреть проявление действия этой схемы сетевого разрушения, происходящего в результате появления мощнейших центров знания и широкого развития коммуникаций. Газеты сместили краудсорсинговые новостные ресурсы и умные ленты новостей в социальных сетях. Неприступные когда-то телевизионные сети времен «Веселой компании» и «Сейнфилда» поглощены дешевыми видеохостингами и другими интернет-платформами.

Bitcoin и другие цифровые валюты первого поколения делают нечто похожее, подрывая некогда неоспоримый авторитет центральных банков. Беспилотники теперь тоже стали порождениями сетевых коммуникаций, парящими среди бесчисленных нитей сигналов GPS, созданных благодаря распространению авиационных технологий и также благодаря ноу-хау. С нашими представлениями о безопасности они сделают то же, что давление сетевых «концентрации-распространения» делает с медициной и финансами: они представляют наши старые обычаи медленными, бесполезным мусором. Самоорганизующийся флот против авианосцев? Пограничных войск? Солдат? Подумайте о том, как барон Осман спроектировал Париж XIX века для обеспечения защиты от характерной опасности эпохи Просвещения – освобожденных, озлобленных граждан. Широкие бульвары, узкие переулки и центральные оси города были расположены таким образом, чтобы помочь полиции быстро окружить восставших. Наши города? Их нужно будет защитить от налетов асимметричных вооруженных беспилотников, самоуправляемых машин «Скорой помощи» и роботизированной полиции. Уже скоро беспилотники вызовут необходимость переоформления наших городов, так же как автомобили вызвали необходимость такого переоформления в прошлом веке. Вот очередное проявление закона силы сетей Конуэя. Виртуальное вторгается в реальное.

Простая и когда-то давно бывшая уместной идея о том, что коммуникации – это освобождение, ошибочна. Быть вовлеченными в сетевое взаимодействие сейчас означает быть заключенным в мощном и динамичном напряжении. Такие балансирующие силы проявляются даже в самом корне природной организации мира – в ядрах атомов. Великим прорывом в физике в прошлом столетии было доказательство того, что мощная энергия атомов представляла собой баланс необъятных сил электрического взаимодействия. Отрицательно заряженные электроны, вращающиеся вокруг атома, уравновешивались протонами и нейтронами, заключенными в атомном ядре. Водород в этом смысле является простейшим элементом: один электрон соответствует одному протону. Уран же находится на другом конце шкалы с его 92 мощными электронами, которым соответствуют 92 протона в его ядре. Эта же балансирующая энергия применима и к сетям: чем больше на выходе устройств, тем мощнее должен быть центр. Когда Google получал только несколько десятков запросов в час, от ядра особых усилий не требовалось. Он был как атом водорода. Теперь, однако, Google подвергается непрерывной осаде трафика. Ваш телефон, ваша машина, любой браузер – все это подобно электронам, тянущимся к информационным центрам с непрестанными требованиями. Масштаб всего этого поистине поразителен: внутренний трафик серверов Google составляет 10 % от всего Интернета. По этой статистике можно сделать вывод о том, какая работа требуется для управления всеми этими миллиардами взаимосвязанных точек, каждая из которых тянется к центральному ядру. Чем больше устройств, тем более мощным должно быть ядро. «Распространение и концентрация» – основа сетевого могущества в наши дни.

Эти трансформации, то, как центры и локальные представительства силы безжалостно раздирают отдельные структуры и объекты, которые когда-то играли ведущую роль в жизни, и то, как они затрагивают судьбы людей, говорит о многом, в частности о том, что институты, на которые мы когда-то уверенно полагались, терпят крах. Коммуникации меняют свойства субъекта. Это верно в случае с вашим врачом, вашим банковским счетом, вашей армией – и в случае с миллиардами людей, чьи жизни необратимо меняются, стоит им только подключиться к рынкам, к знаниям, к миру. На ум приходит вопрос: сколько еще «строительных лесов», возведенных людьми, необходимых для прогресса в эпоху Просвещения, будет разрушено?

Если у вас есть нужные средства или нужный навык для того, чтобы увидеть мир именно таким – как гудящий и несущийся клубок сетевых соединений, – то вы можете, глядя на танки, на солдат или на годы стабильности, видеть слабость, а также возможности. Как только новые правила и их эффекты станут различимыми для вас, то даже самые несомненные источники влияния и контроля в наши дни станут казаться вам слабыми и уязвимыми. Доллар США. Авианосцы. Пограничные войска. Седьмое чувство определяется прежде всего интуитивным пониманием того, как эта новая сила проявляется. Если вы смотрите на мальчугана с телефоном и думаете про него, что он владеет силой, то вы обладаете пониманием потенциала сетей. Если вы смотрите на оскаленного горе-террориста с 2 классами образования и думаете, что он и ему подобные – это нелепое сборище, то у вас этого понимания нет. И тогда вас можно очень неприятно удивить. Мой товарищ, контролирующий самое большое хранилище биткоинов в мире, однажды сказал мне следующее: «Когда-то важны были платформы, сейчас важны протоколы». Смысл его слов состоял в том, что каналы и правила, связывающие различные коммуникационные системы нашего мира, напрямую влияют на энергетическое распределение потенциала сетей. Правила сети Bitcoin и положения адресных протоколов, таких как IPv6, дают представление о том, как мы все будем связаны в будущем. Это примеры того, как разрушающее свойство сетей придет в действие.

Попробуйте вот что: сожмите правую руку в кулак. Разомкните пальцы левой руки, как если бы вы держали яблоко, и держите ее в таком положении на расстоянии нескольких сантиметров от правой. Представьте, что ваша левая рука – гудящая, живая сеть соединений, а ваш правый кулак – сконцентрированная сила. Правая рука – Карты Google; левая – миллионы телефонов под управлением операционной системы Android. Вот как выглядит наша эпоха. Сети живут в этом напряжении между вашими руками, между распространением и концентрацией. Подключить к сетевым коммуникациям любой объект – моего отца, газету, ополченца, игрушечный управляемый летательный аппарат – значит необратимым образом изменить его природу. Причина, по которой легитимность наших лидеров трещит по швам, причина, по которой наша большая стратегия непоследовательна, причина, по которой наша эпоха действительно является революционной, состоит в том, что всех наших бедолаг-лидеров угораздило попасть в самое жерло этого вулкана. Мы должны быть закалены и готовы к предстоящей борьбе. Но, помимо этого, – и вы это, я думаю, уже поняли, – мы должны подготовиться к масштабному строительству. Сетевая энергия не только разрывает. Она еще может создавать.

Этот парадокс долго не давал мне покоя. Сила нынче необыкновенно плотно сконцентрирована. Также она более рассеянна, чем когда-либо. Мы глядим на это странное напряжение и недоуменно пытаемся разгадать, каким образом и при каких обстоятельствах оно возникло. Понимание этого, наконец вывел я, требует когнитивного рывка, если так можно выразиться, сквозь наше привычное западное понимание мира как либо «а», либо «б», как мира, в котором существует либо «распространение», либо «концентрация», к такому взгляду, при котором противоположности могут беспрепятственно сливаться воедино. Не «а» или «б», но единство «а» и «б».

Позвольте немного приостановиться и разъяснить поподробнее: в 1127 году династия Сун, правившая Китаем почти 2 столетия, рухнула под нашествием диких маньчжуров из северных степей. Сунские правители вместе с лучшими умами и ведущими лицами государства бежали на юг от Пекина почти за 2500 километров, пока не оказались в безопасности на другом берегу реки Янцзы. Они обосновались в прибрежном городе Ханчжоу. В те времена Ханчжоу назывался Линьань, что переводится как «Взирающий на мир». Для сунских лидеров этот маленький городок наверняка был идеальной отдушиной после тех ужасов, через которые они прошли.

Город находился тогда, да и сейчас находится, на берегу Сиху, Восточного озера, тихо протянувшегося между холмами и чайными плантациями. Поэт и государственный деятель Су Дунпо позже сравнивал созерцание этого озера с любованием красивой женщиной – то же смешанное чувство покоя, умиротворения и восторга испытываешь, когда смотришь на возлюбленного человека. В китайской культуре стоячая вода считается резервуаром энергии инь; вы можете вспомнить это по озеру Тайху, где мастер Нань расположил свой кампус. Сунские лидеры бежали от злобной ян-энергии налетчиков к южной мирной энергии инь. Энергия инь ассоциируется с покоем, женственностью, плодородием. Ян – энергия деятельная, свирепая, творящая. Ян – буря; инь – затишье, следующее за нею, во время которого посевные культуры насыщаются водой и дают побеги. Идея баланса инь и ян – одна из старейших в китайской философии. «Когда появились небо и земля, они разделились на инь и ян, – говорится в «Хуайнань-цзы», одном из величайших китайских политических текстов. – Ян проистекает из инь, инь исходит из ян». Ханчжоу стал столицей инь. В результате появились одни из самых устойчивых китайских философских концепций, произведений искусства и поэзии. В этом покое зародилось великолепие. Даже сегодня, сидя подле Западного озера и потягивая чай лунцзин, явственно ощущаешь, как все твои чувства преисполнены покоем.

Этот баланс инь-ян помогает понять, что энергия, расщепленная в сети, в действительности таковой не является. Потенциал сетей в своих пределах имеет поистине неукротимый характер: там сосредоточена вся творческая энергия мира, переполненного всевозможными гаджетами, воплощенными человеческими мечтаниями и радикальными отступлениями от старого уклада. Ян.

Но в центре системы все прочно, спокойно и даже тихо: алгоритмы безумно сконцентрированной энергии просто незаметно выполняют свою работу. Инь. Это противоречие обнаружилось еще на заре сетевой революции. Один из первопроходцев в компьютерной науке, Клод Шеннон, в 1949 году представлял информацию пульсирующей от нестабильности, словно динамическую систему с переменной энтропией. Ян. Инженер Норберт Винер, писавший почти в то же самое время – в 1948 году, – иначе смотрел на сетевую эпоху – он ее рассматривал как выражение стабильности и организованности. Инь. Его видение цифрового порядка, того, что он называл кибернетикой, восходило к греческой концепции kibernetes – стабильного управления судном даже в условиях шторма.

Мы знаем, что возбужденные сети, окружающие нас, – это и инь, и ян. Они и упорядоченны, и хаотичны. И добродетельны, и злы. Сеть в эту объединенную эпоху и сконцентрирована, и распространена. Каждая из двух сторон этого баланса питает и наделяет энергией другую. Посевным культурам нужна буря; буря, в свою очередь, питается жаром, исходящим от земли. Или: ян-неистовство маньчжурских войн создало условия для ханчжоуского возрождения. Широкое распространение взаимосвязанных точек дает почву для революций, экономических кризисов, инноваций, разрушающих жизнь. Но оно также создает жажду централизации, жажду какого-то консенсуса в отношении наших всеобщих уз. Эта идея взаимоуравновешивающих противоположностей, сливающихся в единое целое, представлена не только в Китае. Ее также можно обнаружить в древнегреческой и древнеримской традициях – например, у Гераклита, утверждающего, что «все едино». Это также прослеживается во взглядах подобных: «нет любви без ненависти», «нет покоя без хаоса», «нет красивого без безобразного» и, к счастью, «нет разрушения без созидания», в чем мы сейчас убедимся.

Глава 5

Рыболовная сеть

В которой мы узнаем, почему информационные сети распространяются так быстро.

В 1959 году молодой инженер Пол Бэран, работавший на авиапромышленной фабрике Ховарда Хьюза в Лос-Анджелесе, прибыл на свое новое место работы в длинное здание, протянувшееся вдоль пляжа Санта-Моника-Стейт-Бич. Центр RAND (это такая стильная аббревиатура, обозначающая «Исследования и разработки») был создан ВВС США и компанией Douglas Aircraft с целью объединения лучших умов в области точных наук для победы в Холодной войне. RAND являл собой сочетание патриотизма, высоких технологий и калифорнийского солнца и был мечтой многих исследователей. Это место обрело известность за царившую в нем расслабленную интеллектуальную атмосферу, предварявшую жуткие, сопричастные к ядерным проблемы, скрытые в его надежных сейфах и светлых головах. Почти сразу после определения туда Бэрану поручили разрешить одну из сложнейших и секретнейших проблем.

Холодная война тогда только начиналась. Еще свежи были воспоминания о Хиросиме и Нагасаки, когда велся спор о том, как поступить с эпохой в условиях, когда человечество впервые обрело возможность практически уничтожить планету. К этому присовокуплялась боязнь коммунистической экспансии – не безосновательный страх американцев, только что участвовавших в войне против тоталитарных сил. Страх засел в умах простых людей и военных командиров: станет ли Советский Союз наносить ядерный удар, если вдруг почует уязвимость? Избежание этой опасности стало главной заботой американской дипломатии и обороны. «Главной целью нашего военного руководства было побеждать в войнах, – писал ядерный стратег Бернард Броуди в 1946 году. – Но отныне нашей главной задачей является их недопущение». Москве нужно было дать понять, что любая попытка атаковать Соединенные Штаты будет встречена жестким отпором. Эта «гонка вооружений» зависела от способности Америки контратаковать даже тогда, когда полстраны было бы обращено в пепел первым потоком советских ракетных ударов. Если московское планирование увидит возможность устранить способность Америки нанести ответный удар, оно сделает свой ход. Они могли произвести атаку, уничтожить Соединенные Штаты, а затем потихоньку подмять под себя весь мир. Если фраза Хрущева: «Мы вас похороним!» – значила именно то, что представлялось, то такой жест мог быть первым комком земли, брошенным на гроб.

В конце 1950-х годов, когда Бэран прибыл в RAND, Холодная война была неимоверно холодной, и одной из строжайших тайн Америки было следующее: если Советский Союз вдруг вздумал бы атаковать, то, возможно, ответа могло бы и не последовать. Соединенные Штаты с их превосходной коллекцией бомбардировщиков и ракет и с их многомиллионной армией не могли атаковать Москву в ответ по той простой причине, что полевые офицеры не смогли бы каким бы то ни было образом взаимодействовать между собой или с командованием в Вашингтоне. Военные радио– и телефонные системы, покрывавшие Америку, как выяснилось, не выдержали бы удара. Это и была секретная жизненно важная проблема, которую Бэрану поручили разрешить. «В то время мы не знали, как построить такую систему коммуникации, которая выдержала бы хотя бы косвенный ущерб от вражеского оружия», – вспоминал он. Компьютерные модели, созданные в RAND, показывали, что телефонная система AT&T Long Lines, медная сеть, носившая на себе военные коммуникации страны, была бы рассечена, даже если бы ей причинили незначительный физический ущерб. Полномасштабный советский удар не оставил бы от нее и следа.

Армия уже потратила состояние на решение этой проблемы (и, видимо, еще полсостояния на попытки завуалировать ее). Результатом этого стала дорогостоящая телефонная сеть, связывающая военные базы со стратегическими командными постами. Но поскольку линии и их связующие центры были оформлены по такой схеме, при которой у системы есть только несколько больших центральных узлов (как велосипедное колесо со спицами), у этой сети почти не было никаких шансов выжить в том, что она была создана предотвратить. Если взглянуть на диаграмму этой сети, в которой главный штаб был заполнен верховными командующими, а из главного штаба тянулись связующие линии до локальных баз и ракетных шахт, то становилось понятно, что эта сеть даже внешне походила на мишень. Если бы Советский Союз уничтожил эти центры парой бомб, то и вся остальная сеть загнулась бы вслед за ними. Американская армия бы просто оглохла. По мере того как советские ракеты становились более точными, уязвимость коммуникаций становилась все более очевидной. «Скоро мы будем жить в такой эре, когда нельзя быть уверенным в сохранности какой бы то ни было сферы жизни», – писал Бэран.

Ситуация, как хорошо знала эта закрытая группа ученых, на деле была еще более раскаленной. Незадолго до того как Бэран прибыл в RAND, ученые, занятые испытаниями водородных бомб в Тихом океане, обнаружили, что проникающая радиация и электромагнитный импульс от взрывов глушили связь на сотни миль вокруг. Советский удар, пусть даже он бы и не разрушил центральные узлы AT&T, все же свел бы американские военные коммуникации к шипящим безмолвным телефонам. «Наши коммуникации были настолько уязвимы, – говорил Бэран, – что командиры каждой ракетной базы стояли перед дилеммой: не предпринимать ничего в случае физической атаки или же принять действия, которые, конечно же, повлекут за собой полноценную безвозвратную войну». Можно было представить момент принятия решения: какой-нибудь полковник, пролетающий над Европой в своем начиненном бомбами самолете или сидящий в какой-нибудь камуфлированной под кукурузное поле ракетной шахте, мучающийся: «Запускать или нет?» Совершенно жуткое положение. Бэран начал спрашивать себя: «Возможно ли послать сигнал об ответном ударе как-нибудь иначе?»

Позже Бэран обрел известность за разработку идей, которые его посетили в ответ на этот чрезвычайно серьезный брошенный ему вызов. Его изыскания в конце концов привели к созданию современного Интернета. В свои годы в RAND Бэран совершил множество интеллектуальных и технологических прорывов, достойных высшей науки: он придумал нечто – способ передачи данных, – нечто такое, о чем никто никогда прежде не думал. Он создал модель коммуникационной сети, ее энергии, еще до того, как таковая где бы то ни было существовала, он совершил прорыв – в науке, интуиции, в вере, – подобный тому, который совершил Брунеллески, когда он начертал идею создания кафедрального собора во Флоренции. Затем Бэран понял, как построить свою систему так, чтобы она выдерживала тяжелейшие потрясения. Важнейшее свойство того, что открыл Бэран, состоит в том, что есть определенные виды сетей, которые, коль скоро они обосновываются в нашем мире, влекут за собой необратимые перемены. Невозможно с легкостью вернуть город, в котором есть телефония, в состояние, когда ее не было. Невозможно просто так вернуться от Google к энциклопедии Британника. Мы также убедимся в том, что невозможно вернуться к фондовым биржам старого толка, к старым военным альянсам или к старому здравоохранению. Бэран доказал, что есть возможность построения систем, способных выдержать практически любую попытку уничтожить их, и одновременно предсказал мир, во многом похожий на тот, в котором мы сейчас живем, где коммуникационные системы связывают одну точку с миллиардами других с поразительной скоростью. Бэран также предчувствовал появление систем, становящихся только сильнее, будучи атакованными. У нас может возникнуть вопрос: ну почему же величайшие создатели глобальных сетей стремятся сломать то, что было создано в мире ранее? Да потому что они знают, что то, что сейчас начинается, – не шутка и не пустяк. В их рядах уже идет борьба по поводу того, что возникнет в дальнейшем. Что придет на смену Нью-Йоркской фондовой бирже? Что станется с бумажной почтой? Какой станет сфера развлечений? Новая мощная группа людей понимает логику сетей, первооткрывателем которых был Бэран, хотя они даже и не знают его имени. Нам тоже нужно понимать ее.

Бэран родился в польском городе Гродно в 1926 году; его отец был тогда (очень кстати) обеспокоен тревожным чувством неуверенности в завтрашнем дне. Семья бежала в Америку, когда Полу, которого тогда еще звали Пейсах, было 2 года. Молодой Пол был образцовым студентом и вскоре стал знаменитым математиком. Его способности очень высоко ценились в военных предприятиях компании Ховарда Хьюза и, позже, среди корифеев в области научных разработок и систем безопасности в RAND. Надо отметить, что бегство из Польши навсегда оставило в нем след, так же как и во многих других беженцах того времени. В 1940-х годах, когда тьма насилия нацизма покрыла собой Европу, одна проблема встала на повестку дня семьи Бэран: «Как нам поддерживать связь при угрозе ужасающей катастрофы?» Поэтому не должно казаться удивительным то, что главная работа его жизни обращалась вокруг того же вопроса. Как поддерживать связь? «Меня волновало только одно – как выжить», – сказал однажды Бэран.

Спустя 2 года усердных исследований в RAND Бэран потихоньку начал различать контуры решения проблемы. В ряде своих выступлений перед офицерами Военно-воздушных сил США, начавшихся в 1961 году, он постепенно подбирался все ближе к ответу, лекция за лекцией, уравнение за уравнением. Позже он признался, что поначалу не вполне понимал, куда это все шло, но у него было хорошее предчувствие. Предчувствие того, что где-то должен быть другой выход. К концу своего лекционного тура он нашел его.

Разработки Бэрана начались, подобно столь многим инновациям, с идеи, которая просто-напросто не работала. Пентагон, размышлял он, скорее всего, начнет рассылать тысячи закодированных сообщений, как только начнется атака. Командиры ракетных шахт и бомбардировщиков соберутся у своих радиоприемников и примутся собирать коды для запуска, и все это будет походить на досужее прослушивание результатов бейсбольного матча. Такую сеть телефонных линий, оформленную по типу мишени «просто целься сюда», должно было сменить нечто такое, что было гораздо трудней уничтожить, чем просто выстрелить по нему разок ракетой Р-7 «семерка». Но это было не так-то просто. Такая сеть полагалась бы на радиобашни и незащищенные AM (аналоговой модуляции) радиоволны длинно-, средне– или коротковолнового диапазонов. Но все же идея такой всеобъемлющей сети завладела мыслями Бэрана. Посылать сообщения, которые сами найдут нужную дорогу до адресата, казалось чрезвычайно удобным и восхитительным решением, если его воплотить в жизнь. Не было бы никаких центральных штабов. Информация бы витала по воздуху, подобно радиосигналам. В системе Бэрана военные сообщения просто скакали бы от точки к точке в этом пространстве до тех пор, пока не достигли бы своего пункта назначения. Получившаяся сеть, если ее изобразить схематически, напоминала рыболовную сеть: множество нитей, соединенных плетеными узлами. И так как пучки информации – Бэран называл их пакетами – могли перемещаться посредством самой сети, ее можно было продолжить использовать даже после частичного поражения в результате бомбардировок или саботажа. Пакеты информации сами нашли бы обходной путь. Даже изрезанная или пораженная радиацией сеть могла, в теории, безопасно доставить сообщение о запуске – или о его отмене – непосредственно из Белого дома до пилота бомбардировщика.

«Ранние модели показывали, что после мгновенного уничтожения 50 % гипотетической сети уцелевшие ее части регенерируют за полсекунды», – вспоминал Бэран. Другими словами, его сообщения находили новые маршруты передачи данных в сети, даже несмотря на то, что значительная ее часть была выведена из строя. И происходило это почти мгновенно. Скажу больше, когда Бэран начал моделировать подобные «распределенные» сети, он обнаружил, что они не только были способны выдержать атаку, но также были невероятно эффективными. «Построенное и поддерживаемое в должном виде за 60 миллионов долларов (по состоянию на 1964 год)», – подсчитал он, его изобретение справлялось с задачами, стоящими перед «коммуникациями большой дальности Министерства обороны США, стоившими налогоплательщикам около 2 миллиардов долларов в год».

В 1961 и 1962 годах Бэран большую часть времени проводил в разъездах по стране с засекреченными презентациями и логарифмической линейкой под рукой, пытаясь убедить скептически настроенных генералов и инженеров. Это было практически невыполнимо. Как-то он вспоминал свой визит в одно высотное здание на Бродвее в нижнем Манхэттене: то был важный центр AT&T, совершенно неприступное место, где царила атмосфера отчужденности и неприязни ко всем людям извне, устроенное по принципу «ось и спицы». Одно это здание обрабатывало больше телефонного и телекс-трафика, чем любая другая точка на Земле. Несомненно, это место было в числе первых в списке главных стратегически важных пунктов, подлежащих уничтожению, составленном Москвой. Бэран, соответственно, ожидал теплого приема. В конце концов, он приехал рассказать обреченным на гибель в ядерном огне людям, что он нашел способ исключить их из советских списков. Новое устройство сети, которое он предлагал, предполагало, что бомбить AT&T не будет иметь смысла. Это бы не причинило вреда американскому командованию. Все, что нужно сделать, – пересмотреть дизайн существующей сети коммуникаций, и тогда жизни инженеров AT&T будут спасены.

Они подумали, что он спятил.

«Я пытался объяснить управляющему телефонной компании механизм передачи информационных пакетов. На полуслове он оборвал меня, – вспоминал Бэран. – Старый аналоговый инженер был совершенно ошарашен. Он посмотрел с выпученными глазами на своих коллег, сообщая им взглядом полное недоверие к тому, что я говорю. Немного погодя он сказал: «Сынок, вот, видишь, телефон, а вот так он работает». Конечно, Пол Бэран знал, как работает телефон. Сначала одна точка, затем переключатель, затем другая точка. В этом и была проблема. Вот почему схема, по которой была устроена AT&T, была бы бесполезна перед лицом катастрофы, которую он был призван предотвратить. Бэран – плоть от плоти аналитик, – и даже, может быть, как беженец, одержимый идеей выживания, идеей о том, как связь может быть сущностью различия между войной и миром. Ну в самом деле, безмятежно управляющие инженеры в здании компании AT&T, о чем могли они волноваться?

Это не было лишь тем, что эти дряхлые телефонные кудесники видели, как может уплыть в рыболовные сети Бэрана их ежегодный двухмиллиардный чек от Минобороны США; это был новый образ мышления. Ученые из AT&T хотели контролировать адреса, маршруты и графики доставки сообщений из центра. Такая авторитарная структура им представлялась более эффективной; а возможно, что она даже была психологически более комфортной, с тех пор, как она стала соответствовать их собственному опыту управления и контроля. Карл Виттфогель, историк, определивший сущность ирригационного тоталитаризма древнего Китая и Египта, отнес бы их к следующей категории: деспоты коммутации. «Это был концептуальный тупик», – вспоминал Бэран. Он поехал в другое место. Результат тот же. И еще в одно. Результат тот же. В конце концов, инженеры – коллеги Бэрана в RAND были оскорблены столь формальным отрицанием его логики настолько сильно, что они сами заговорили. Они видели засекреченные брифинги. Они прекрасно знали, что искалечить страну ничего не стоило – и что их собственное здание в Санта-Моника-Стейт-Бич определенно присутствовало в том же списке целей, подлежащих уничтожению. Ученые из RAND требовали детального, критического исследования модели распределенной сети. К тому моменту, когда они закончили, была начата подготовка к строительству военно-воздушных сил.

Выживание. Вырванная из неразрешимой на вид задачи – как поддерживать связь в условиях ядерной войны? – выросла первая по-настоящему распределенная сеть. Другие ученые также шли по пятам этой идеи, но ее оформление больше всего соответствовало концепции Бэрана: сети без какого бы то ни было центрального контроля, живучей, неразрушаемой. Самая ранняя большая сеть, построенная на основе принципов Бэрана, стала известной под названием ARPANET (Advanced Research Projects Agency Network) – переплетение соединений, которое даже сегодня служит преддверием в отдельные части Интернета. Пусть риск ядерной войны уже далеко позади, те или иные принципы передачи информационных пакетов по-прежнему применяются в отношении большей части данных, имеющихся в мире. Представьте, насколько достоверной должна быть идея, чтобы за 50 лет технологического прогресса не претерпеть изменений. И те преимущества, о которых Бэран впервые заговорил 50 лет назад, все еще в силе. Каждый раз, когда вы совершаете звонок, делитесь видеозаписью или делегируете свои проблемы машине, эти транзакции, вероятнее всего, совершаются посредством пакетов, маршрутизированных рыболовной сетью. Если бы мы оставили старую модель AT&T, мы жили бы в совершенно другом мире. Восстания можно было бы давить одним щелчком переключателя. Потоки информации можно было бы отслеживать настолько же просто, насколько можно отследить статистику пассажиропотока в метро. Безграничные, неуемные творческие способности феномена «plug-and-play» (включай и работай) нашего взаимосвязанного мира были бы задушены. Каждое новое подключение к системе требовало бы бюрократических процедур, централизованного подтверждения деспотами коммуникаций, озабоченными больше своей властью, чем нашим выживанием. Вместо этого мы сейчас имеем устойчивую ко внешним раздражителям сеть, выросшую в миллиарды раз и сохранившую большую часть своей первоначальной структуры.

Системы, основанные на обмене информационными пакетами данных, дают любому человеку, у которого есть подходящие нитки и спицы (если рассуждать технически, то это любой человек, у которого есть мигающий оптико-волоконный проводник и подключение по протоколу типа TCP/IP), возможность вплести себя в мировую сеть. Вот почему можно так просто взять в руки телефон или планшет и более или менее быстро окунуться в целый мир информации. Каждую минуту новые 10 000 устройств подключаются к Интернету, – не только объединенные люди, смартфоны, ноутбуки и планшеты, но также медицинские приборы, эмиссионеры криптовалюты (Bitcoin mining) и системы диагностики самолетов. Девиз «Любой может подключиться» знаменует нашу эпоху точно так же, как лютеровское «Любой может говорить с Богом» характеризовало реформацию или как кантовское «Имей мужество пользоваться собственным умом!» определяло Просвещение. Люди, задающие вопросы вроде «Кому вообще надо делиться с кем-то своими фотографиями?» или «Кому вообще надо раскрывать кому-то информацию о своей ДНК?» – не видят главного. Многие предметы сейчас совершенны или полезны лишь в соединенном виде. Когда мы говорим «связь меняет свойства предмета», мы подразумеваем, что непрерывность коммуникаций – своего рода право и устройств, и программ, и людей. Как бы то ни было, существование такой тенденции не вызывает сомнений.

Сети, разработанные в соответствии с принципами, которые предложил Бэран, дают нам возможность подключиться почти к любой точке мира, а также к невообразимому технологическому потенциалу. Но в то же самое время и сам мир устанавливает с нами обратную связь. Переплетенные джихадисты, валюта и биты биологической информации – все это тоже привязано к нам. Так что да, мы уничтожаем экзотику прошлого своими информационными коммуникациями, машинами и скидками на авиаперелеты. Стоит ли при таком раскладе удивляться, что время от времени экзотика уничтожает нас в ответ?

К этому моменту мы уже убедились воочию, как тяга между центром и периферией – это напряженность нашей сети – рвет старые структуры. Связь меняет свойства предмета, помещая его в это густое переплетение. Седьмое чувство улавливает это напряжение. Объедините пациента, врача, летную машину, валюту – все преображается и меняется. Что-то становится грандиозным. Другое щелкает, исчезнув, и никогда не восстанавливается. Что-то болезненно приспосабливается. Сетевая активность дарит нам величайшие новые приобретения, но она также опрокидывает старые идеи и институты. Вот почему наша эпоха столь беспокойна. Рыболовная сеть Бэрана по мере своего роста заключает в себя все, чего касается, обращая это в новую структуру.

Наши компьютеры, планшеты и прочие девайсы, соединенные сетью, также в свою очередь постоянно совершенствуются. Во времена Бэрана группа из нескольких десятков ученых рада была бы, если бы имела возможность пользоваться хотя бы одним компьютером на всех. И вот спустя несколько десятилетий компьютерная революция дала каждому по компьютеру. Сейчас в нашей жизни, конечно же, каждый из нас имеет много компьютеров: смартфоны, телевизоры с выходом в интернет и – уже скоро – умные самоуправляемые автомобили. Благодаря сетевым коммуникациям мы имеем доступ к тысячам подобных устройств в информационных центрах, к комбинации программного и аппаратного обеспечений, и соединений, на которые мы начинаем полагаться по любому поводу. Это уже давно ставшее обыденным волшебство было формализовано Гордоном Муром, одним из основателей компании Intel, обнаружившим, что со времен создания интегрированных чипов в 1959 году число транзисторов в каждом таком крошечном чипе удваивается каждые два года. Трудно было представить, что этот темп сохранится, но он – известный как закон Мура – тем не менее сохранился и до сих пор неизменен. В 1997 году Энди Гроув, преемник Мура, этого гиганта микрочипов, был назван Человеком года по версии журнала «Time». Я в честь этого написал статью для «Time»; помнится, как Гроув тогда поведал мне, в конфессиональном стиле: «Я никогда не переставал думать о своем деле. Я постоянно работал. Когда Гордон Мур покинул свой офис, он прекратил работу. В основном он ловил рыбу». Мур обладал уверенностью человека, определившего один из фундаментальных законов нашего времени – непрерывное сокращение компьютерной энергоемкости и затрат. У него было этакое «А пошли-ка порыбачим!» человека, который видел все, который видел неизбежное. Гроув же, наоборот, был постоянно задавлен необходимостью поддержания компании Intel в темпах, отвечающих закону Мура, необходимостью провести это самое неизбежное в жизнь. Одна-единственная ошибка, будучи незамеченной на протяжении полугода, может уничтожить целую многомиллиардную компанию. Это неоднократно случалось. Отношение Гроува точнее всего запечатлено в названии одной из его книг, «Выживают только параноики». И тот и другой были по-своему правы. Закон Мура обеспечивает распространение все более дешевых и все более функциональных устройств. Но знаменитая тревога Гроува также вполне оправданна. Такая скорость. Столько соединений. Паранойя кажется наилучшей возможной реакцией в таких условиях.

Вы хотели бы знать, что бы делал в современном мире тот остолбеневший старший телекоммуникационный инженер из AT&T, столь легкомысленно отчитавший Бэрана. Старый дворец телефонных переключателей Нью-Йорка, где они встретились в 1961 году, смотрелся элитным кондоминиумом. Миллиарды и миллиарды надежных долгосрочных доходов этой компании были уничтожены бесплатным сервисом пакетной передачи данных через Интернет. «Сынок, вот, видишь, телефон, а вот как он работает». О чем, интересно, думал Бэран в это время? Передача массивов информационных данных посредством широкополосного сетевого соединения изменила решительно все, включая и то, как работает телефон. Бэран впоследствии покинул RAND. Он основал несколько из самых важных (и прибыльных) компаний раннего Интернета. Много лет спустя он с большей точностью осознал, что именно произошло: настоящей угрозой уязвимым системам AT&T были не советские ракеты. Угрозой была своего рода информационная бомба, желание постоянных коммуникаций, подорвавших многие былые орудия контроля. Да, оно истребило старые структуры. Но благодаря тому, как оно было сооружено – с расчетом на стойкость и неуязвимость, – оно обладало выдающимся свойством, которое даже Бэран не вполне ожидал: оно дало каждому из нас возможность творить.

Конечно, вы должны быть снисходительными к этим мудрецам из AT&T. Безобидные на вид девайсы и люди обретают самобытные, даже опасные черты, будучи соединенными в сеть. «Вот, видишь, рынок ценных бумаг, а вот как он работает». Или «Вот, видишь, биолог, а вот как он работает». Ни то, ни другое, нельзя объяснить так, как это объяснили бы два «внесетевых» десятилетия назад. Теперь мы окружены большим количеством сетей, в которых всевозможные отношения и связи образуют постоянный динамизм, что-то вроде: «Ого, да я никогда об этом прежде не думал!» «Существуют системы, представляющие особый интерес для человечества, которые решительно невозможно смоделировать», – заметил ученый Джон Холланд в знаменитой статье, положившей начало науке хаоса. Холланд посвятил годы изучению этих непростых, трудных для понимания и представления систем, и обнаружил у них по крайней мере одну общую черту: будь то сети финансов, фьючерсные биржи, иммунологические сети или же мозг каждого из нас – тесно взаимосвязанные сети объединяет то, что Холланд назвал эволюционирующей структурой: они постоянно меняются. Им свойственна высокая пластичность: они с легкостью меняются под воздействием внутреннего давления или внешних изменений. Вот почему сейчас возникает столько много неожиданного хаоса: от крахов правительств до экономических кризисов.

Сетевые коммуникации означают, что системы обретают новые формы. Во многих случаях они становятся лучше, сильнее и более адаптированными. Дело не в том, что происходит нечто неожиданное, и не в том, что сейчас стало больше добра или зла; дело в том, что системы эволюционируют. Холланд считал, что в мире было достаточно таких эволюций, ничем не отличающихся от приспособления (или нет) видов к более жаркому климату или от появления какого-нибудь быстрого нового хищника. Он назвал системы, создающие такого рода инновации, комплексными адаптивными системами.