Седьмое чувство. Под знаком предсказуемости: как прогнозировать и управлять изменениями в цифровую эпоху

Причиной, как оказалось, было то, что выпало из внимания Бернанке и многих других экономистов: информационные сети. Время объединенных рынков отличалось от того, в котором объединений было меньше. Мировые сети торговли, информации и финансов делали две вещи одновременно, обе из которых оказывали то самое давление на цены, которого Бернанке надеялся избежать: они уменьшали спрос, концентрируя богатство и увеличивающееся предложение многих важных благ. По части спроса проблема была довольно-таки прозрачной. Богатые богатели. И любой из 1 % населения Земли обладал меньшей «предельной склонностью к потреблению», – меньшей вероятностью того, что они потратят любой дополнительный доллар, полученный от вас, чем кто-нибудь из среднего класса. Дайте миллиардеру доллар – он его сбережет. Дайте его учителю – он его потратит. Но форма рынка капиталов на момент кризиса 2008 года была таковой, что любая выгода от свободной денежной политики накапливалась у тех, у кого уже были деньги. (Среди прочего причиной было и то, что они были подключены к сетям кредитов, вкладов и информации, ускользающим от большинства людей.) В то же время, появление новых технологий и сетей торговли, финансов и информации означало, что профессии среднего класса устаревали или автоматизировались. Итак, некогда процветающий средний класс, опора любой стабильной капиталистической системы, разрывался на части. Богатые богатели; бедные в других странах (либо машины) забирали работу. Хотя финансовые и экономические стимулы привносились в систему, должного эффекта не было. «Расширение и продолжающееся увеличение неравенства доходов в США очень беспокоит меня, – говорила Джанет Йеллен, преемница Бернанке, в 2015 году, спустя семь лет действия политики количественного смягчения. – Последние несколько десятилетий отметились наиболее устойчивым ростом неравенства доходов со времен XIX века». Даже с большим количеством денег, как ни парадоксально (по крайней мере если посмотреть на ситуацию традиционно), спрос становился меньшим.

Но это еще не все. Сетевые коммуникации также работали над переменной уравнения, означающей предложение. Напоминаю, что рынки всегда устанавливают цены исходя из соотношения спроса и предложения. В жаркий день, когда больше людей хотят лимонад, дети, торгующие им на пляже, могут потребовать за него больше, чем они потребовали бы в дождливый день. После 2008 года большая часть дешевых кредитов, выдаваемых вследствие проведения все той же политики «количественного смещения», направлялась на то, чтобы финансировать проекты, значительно увеличивавшие предложение. Были построены новые нефтяные платформы. Вся нефтегазовая индустрия финансировалась из дешевых кредитов. Началось строительство новых кораблей. Новые шахты появились в Австралии и в Бразилии. Новые фабрики были построены в Китае, Вьетнаме и Малайзии. Вследствие этого появилось предложение огромных исторических масштабов: от самолетов до железной руды, от железной руды до обуви. Дешевые деньги сделали обычно невыгодные вклады возможными; технологии усилили их влияние повсюду. Взгляните хотя бы на то, как такие сервисы, как Airbnb и Uber, задействовали неиспользуемые блага – свободные жилища и автомобили – и включили их в рынок. Это исторический, резкий прирост предложения. Схожие процессы сейчас идут в промышленности, логистике и информационных технологиях. Будто бы на том пляже невесть откуда появились бы сотни галлонов лимонада. Цены рухнули. И так как предложение тоже рухнуло перед лицом неравенства, так беспокоившего Джанет Йеллен, все новообразованное предложение не нашло соответствующего спроса. Традиционными средствами экономического регулирования нельзя было спасти мир, и не потому, что иссяк арсенал, но потому, что проблема заключалась в сетях. Старые идеи в сетевом информационном пространстве, как минимум, усугубляли кризис.

Инициативы Бернанке по остановке дефляции на самом деле сделали ее неотвратимой. Они не оказали среднему классу должной поддержки, наводнили рынок спросом и в конце концов изменили цены до неузнаваемости. В своей речи 2014 года Лоуренс Саммерс, бывший министр финансов США и, возможно, самый выдающийся экономист США, сформулировал проблему следующим образом: «Думаю, справедливо будет сказать, что шесть лет назад макроэкономика сводилась прежде всего к применению денежно-кредитной политики для уменьшения и без того малой амплитуды колебаний в конкретном направлении, сохраняя при этом ценовую стабильность». Иными словами, главной заботой таких людей, как Бернанке, Саммерс и Йеллен, было сохранение цен на лимонад в разумных пределах. Но к 2014 году это изменилось. «Сегодня мы мечтаем о проблеме минимизации колебаний до удовлетворительных масштабов», – сказал Саммерс. По-настоящему его беспокоило, как он отметил в той речи, то, что система прошла через то, что называется «гистерезисом» – термином, обозначающим явление, когда что-то нарушается или изменяется так, что невозможно восстановить в полной мере. Рынки, которые он боялся, походили на разбитый и не подлежащий восстановлению хрусталь.

Источником этого сокрушительного давления были информационные сети, которые одновременно усилили предложение и уничтожили спрос. Совершенный дефляционный шторм. Первые шаги Бернанке были важны и необходимы, но подключение даже самых сложных мировых рынков капитала к сетям сделало их опасными. Это было подобно установке двигателя Ferrari в старый Volkswagen Beetle. Сети разогнали машину глобальных рынков до точки невозврата, когда крах уже неизбежен, довели ее до кризиса, против которого обычные меры бессильны. Капитализм довольно неплохо работал в эру пуританских ценностей, когда люди откладывали сбережения, когда рынки двигались медленно, когда финансы были изолированной частью экономики, а средний класс получал львиную долю благ цивилизации. Но поскольку сети меняют свойства даже таких явлений, как английский язык, то само собой разумеется, что они меняют и свойства наших сбережений. Они меняют свойства всего, с чем они связаны. Сейчас задача нас как граждан – понять, почему так происходит. И успеть это сделать еще до того, как сверхбыстрые сети расколят большую часть нашего мира на части. И тогда, нравится нам это или нет, нам придется влиться в противостояние опасностям сетевого воздействия с помощью возможностей, которые они в себе таят. Многие из нас пока не знают, как это делать, – вот почему эта книга и была написана. Но по крайней мере мы не отказываемся попробовать. В каком-то смысле мы даже отдаленно не так опасны, как другая группа: наши лидеры.

Сейчас, на заре новой революции, большинство наших лидеров слепы. Их проблема не в том, что они мало-мальски не приспособлены к техническим новшествам (хотя это один из самых неприятных их недостатков, подтвержденный слитыми в сеть электронными письмами и подслушанной голосовой почтой). Неоспоримо, что слушать разговоры некоторых нынешних лидеров о технологии – все равно что пытаться объяснить своим дедушке с бабушкой, что такое сервис Snapchat и с чем его едят. Но проблема значительно серьезней. Избегать киберпроисшествий, ограничивать распространение ядерного оружия, справляться с глобальным потеплением, обуздывать финансовые кризисы, восстанавливать равномерный рост – все эти задачи жаждут своего разрешения с помощью новой чувствительности. Они созданы новыми силами, в конце концов. Эти проблемы маячат не как отдельные разрывы на некоей цельной основе, которую легко залатать, но скорее как вестники целой сети объединенных разломов, растущей со временем.

Даже несмотря на наступление новой эры, многие лидеры по-прежнему мыслят категориями дизинтегрированных опасностей. Они как астрологи до открытий Коперника и Галилея. Эти люди видят мир рисков, которые могут быть сведены к существительным: атомным бомбам, фундаменталистам и различным производным. Если говорить точно, многие опасности такого рода действительно стоят перед нами. Но самые острые составляющие наших проблем обусловлены тем фактом, что эти факторы – составляющая часть сетевого пространства, которое придает им необычайную активность. Наша эра – эра взаимосвязанных кризисов. Взаимосвязь сейчас настолько же важна, насколько важно любое отдельное явление.

«Главнокомандующий, – писал фон Клаузевиц о поздней стадии эволюции наземных битв, – должен направить свои помыслы на получение всеобъемлющего знания о конфигурации отдельной провинции, может быть, даже всей страны. В голове у него должно быть четкое представление дорожной сети, речной системы и горных хребтов, и он при этом никогда не должен терять ощущения окружающего пространства». Такое искусство командования – то, к чему мы все должны стремиться в эпоху информационных сетей, пусть условия и изменились, а реки стали оптико-волоконными. Но кто из наших теперешних лидеров держит в уме такую детальную карту? Кто обладает таким глубоким знанием и в своих поступках действует с уверенной чуткостью, которую дала бы такая мудрость?

Наши лидеры пока не видят или не чувствуют главнейшие потоки силы, вливающиеся в те или иные потрясения. Они борются с ними прежними индустриальными методами, с предсказуемыми результатами. Сети уже сейчас делают привычное опасным, а опасное – привычным. Сетевой капитализм – не наш капитализм, он иной. То же относится и к политике. И к военным действиям. «Учась вычислять, мы постигаем суть вычислений», – заметил однажды австрийский философ Людвиг Витгенштейн. То же самое с сетями. Мы должны узнать их, управляя ими. Но у наших лидеров никогда такой возможности не было. Отчасти это из-за того, что время такое, я думаю. Но дело, честно говоря, еще и в настрое. Сети располагают грандиозным потенциалом. Многих наших нынешних лидеров устраивает текущее положение вещей. Слова «потенциал» и «угроза» синонимичны в их представлении. Они не отдают себе отчета в том, что такие загадки, как будущее американо-китайских отношений, неравенство доходов или искусственный интеллект, – это все суть сетевые проблемы, к которым нельзя подходить с традиционных позиций.

В момент, когда столь многие из нас живут, счастливо наблюдая зарождение чего-то нового, многие лидеры вынуждены, к сожалению или к ужасу, бессильно наблюдать завершение чего-то. В один и тот же момент. Разное чувственное восприятие. Это напоминает мне роман Вирджинии Вульф под названием «Годы», в котором некогда властный полковник Паргитер уходит на тот свет, бросая свою дочь Элеонору на попечение судьбы; Кросби, горничная, служившая им много лет, не переносит перемены. «Для Кросби это был конец всего, – пишет Вульф. – Она знала каждый шкаф, каждую плитку, стул и стол в этом огромном лабиринтообразном доме, причем не с высоты пяти или шести футов, как они, – она знала их в непосредственной близости, – ведь именно она, стоя на коленях, все это вытирала и поддерживала в чистоте и порядке; она знала каждый зазор, каждое пятно, вилку, нож, салфетку и шкаф. Они и их заботы – это был весь ее мир. И теперь ей приходилось уйти одной в уединенную комнату в Ричмонде». Люди, совершенно потерявшиеся в постоянных сетевых коммуникациях, мобильных приложениях и самообучающихся машинах, сейчас горестно оплакивают упадок телевидения, газет, необъединенной эпохи, стоит им уединиться со своими старыми структурами. Они с пеленок знали, они строили и поддерживали это в той же мере для нас, в коей и для самих себя. Элементы этой медленной, несоединенной эры нужно чтить. Но мы должны двигаться дальше. Такие люди никогда не ухватятся за возможность, которая наличествует прямо сейчас.

Но всецело поддерживать нашу технологическую элиту – тоже не совсем правильно. Да, это чудесно, что мы – свидетели начала нового периода. Но не вполне правильно считать, что там, где начинается эпоха сетей, заканчивается эпоха старая. На самом деле это опасное заключение. Мы сейчас находимся на чрезвычайно примитивной стадии понимания сетей, сравнимой с экономикой в XIX веке и с медициной – в XVIII. У нас есть скромный набор инструментов, с помощью которых мы можем анализировать, рассматривать и оценивать сложную структуру сетевого мира. Мы едва понимаем принципы работы и эволюцию многих сетей. А сети сетей? Мгновенные сети? Сети с искусственным интеллектом? С этими у нас практически отсутствует какой-либо опыт.

Опрометчивый скачок в мир постоянного соединения будет, конечно же, уравновешиваться, испытывать сопротивление, протесты, подрывы, борьбу и манипуляцию. Сети касаются всего, помните? Мысль о том, что такой тотальный контроль – вас, меня, наших финансов и наших наций – обойдется без пары-тройки взрывов, в высшей степени наивна. Революции не происходят тихо. В конце концов, сами качества, которые делают величайшие технологические умы нашего времени столь великолепными – чувство непреклонного детерминизма, пренебрежение историей, рабское и бессознательное стремление соединить между собой все, – могут иногда быть отрицательными для нас. Я знаю много таких людей; их железная уверенность даже превосходит их успехи в создании чего-то из ничего в мгновение ока. Но это настойчивое стремление придерживаться всего нового приводит к разрушительным столкновениям со старыми понятиями – приватностью, личным пространством, размеренностью, – которые держались так долго только потому, что они тончайшим образом касаются человеческого сердца, самого смысла жизни.

Мой друг, владеющий передовой технологической компанией, рассказал мне о тревожном осознании того, что некоторым из важнейших лиц в фирме было всего лишь немного за двадцать, а занятия их были такими, которые были едва доступны пониманию высших менеджеров компании. Они перебирали алгоритмы, определяющие одни из важнейших функций современного мира. И хотя невозможно было спорить с их технической виртуозностью, в основном было, признаться, трудно понять, что это вообще за люди. Что они думали о свободе и искренности? Понимали ли они эти идеи? Естественно, самые большие такие фирмы будут полагаться на опыт нескольких пожилых лиц, старцев-экспертов, знающих, где находятся старые, корневые рычаги. Но они являются участниками битвы за формирование ценностей грядущей системы. Неизбежный массив методов и идей молодежи – это тот тип инверсии силы, которым отмечен миг потенциального разлома: высшее могущество в стабильном мире достается тем, у кого больше всего опыта, перспектив и способности выносить суждения. Прошлое обычно является неплохим предсказателем будущего; взрослость и ее склонность к консерватизму определенно содержит мудрость. Назначение седовласого генерала, бывшего пилота реактивного самолета, ответственным за ядерное вооружение страны было оправданным. Он понимал и технологии, и их грозный потенциал. Сегодня колоссальным, даже определяющим влиянием на рынках, в биоинженерии и в военном деле обладает молодая каста. Их безупречное владение нормами сетевой эпохи пока не идет в сравнение с восприятием философии, истории и даже трагедии.

«Программирование, как оказалось, относительно просто в изучении, – рассуждал ученый-специалист по компьютерной технике Массачусетского технологического института Джозеф Вейценбаум в 70-х годах XX века, когда ЭВМ начали проникать в академическую жизнь. – Почти что любой человек с рационально устроенным умом может стать приличным программистом». Ошибочно, предупреждал он, думать, что простое программирование машины может решать что-то кроме, собственно, выполнения машиной команд. Мастерство в программировании не означает мастерства в системах, на которые может повлиять машина. Это вовсе не означает владения, скажем, наукой. И это не означает, что любой сидящий за клавиатурой должен верить, что мир – боже упаси! – можно запросто программировать. Программирование, говорил он, «больше всего импонирует тем, кто не обладает должной выдержкой, позволяющей мириться с долгим промежутком, разделяющим попытку достичь чего-то и само зрелище конкретных результатов успешно завершенного дела».

Как бы ни было заманчиво счесть наш мир покорившимся предпринимателям и технократам, позволив их хитроумным приспособлениям ворваться в нашу политику и экономику, в действительности мир (к счастью) не реагирует, словно бездушная машина. Промежуток, названный Вейценбаумом, лежащий между попыткой достичь чего-то и реализацией этого, – есть основа человеческого бытия. Этот промежуток исполнен беспокойства, надежды, дебатов, открытий, ошибок и успехов. Короче говоря, это зазубрина, которую ни в коем случае нельзя вынимать из нашей системы – ни технологиями, ни авторитарными, тоталитарными или фундаменталистскими доктринами. «Пусть этим займутся предприниматели» или «пусть этим займутся машины» – не лучший выход из проблемы, чем «пусть этим займутся высшие лица».

Если эти две группы элит, старых и новых, объединятся по крайней мере в своей власти над силами, формирующими наш мир, они также будут разделять одно опасное свойство – практически полное отсутствие разнообразия. Женщины и меньшинства по-прежнему имеют скудную долю в этих мирах; настоящая их сила лежит лишь на периферии в большинстве сетей. Пусть они и заполняют многие из этих сетей как вкладчики или как голосующие, но если приглядеться к состоянию центров силы сетевой эпохи, то складывается ощущение, будто прокатился на машине времени. Элементы будущего удручающе схожи с прошлым. Царит странное господство белых мужчин: к примеру, многие социальные и торговые онлайн-сервисы, управляемые преимущественно мужчинами, самим своим существованием обязаны миллионам женщин. Иные формы разнообразия также отсутствуют. Мало кто из представителей обоих миров – старых и новых центров силы – жил сколько-нибудь времени за рубежом. Они не знают ни одного иностранного языка. Их близкие друзья являются отражениями их самих. Такой порядок вещей, в прошлом бывший просто-напросто аморальным или противоречащим историческим реалиям, сейчас стал представлять собой опасность. Стоит заметить, что ведущие технические фирмы сейчас начали работать над этим – они осознают гибельность монокультуры.

Сиюсекундно информационно связанный мир предполагает необходимость быстрого выявления истинной природы любой опасности. Время – то, чего нам всегда не хватает в нашем сегодняшнем кризисном мире. И, честно признаться, вероятность того, что команда белых американских мужчин обеспечит лучшее восприятие головоломных загадок иных стран, низвергающихся на нас сейчас, слишком мала, представляя собой ощутимый риск. Вероятность того, что культура мачо, все еще оказывающая влияние на Кремниевую долину, Уолл-стрит и Вашингтон, может подстроиться под новую эру, низка. Провал наших старых институтов означает, что их нужно будет перестроить. И, в том или ином смысле, они будут перестроены и сформированы людьми, которые сами обладают богатым опытом, темпераментом и положительным бэкграундом. Иначе будет провал. Единственными устойчивыми институтами будущего будут те, что равно оценивают и идеи, и навыки, – не важно какие.

Вот в чем состоит наша дилемма: старые, ослепленные сетями лидеры (и молодые люди, думающие, как они) уводят нас из Вашингтона и других столиц и традиционных центров силы в мир, в котором их идеи терпят постоянные поражения. В результате мы доверяем им все меньше и меньше. В то же время растущее поколение ввергает нас в поразительные сплетения. Мы радушно встречаем эту соединенность. Базирующиеся в таких местах, как Менло-Парк, Сиэтл, Чжунгуаньцунь или Тель-Авив, эти люди отлично понимают сети, но – пока что – ничего больше. Старая и новая – обе группы так или иначе влияют на нашу свободу. Мы опасно мечемся меж двух этих сил. Проблемы, кажется, только разрастаются. Нам нужно найти выход из этой ловушки. Слияние. Объединенное провидение в отношении как наиболее удачных идей, так и в отношении самых непоколебимых требований силы.

Многие из технических решений, которые нам предстоит принять, будут исключительно политическими. Кто к какой информации должен иметь доступ? Где пройдет граница между человеческим выбором и машинным интеллектом? Почему одна компьютерная архитектура лучше другой? Эти решения и люди, их принимающие, определят новые аспекты воздействия. Банальные технические решения будут оказывать в будущем такое же влияние, как Билль о правах, Великая хартия вольностей, Аналекты Конфуция и Коран сохраняют свою роль сотни и тысячи лет после их написания. Грядущие соревнования будут связаны с информационными и социальными сетями, – это означает глубокий ценностный конфликт. Сети – это все равно что церкви и школы для правительств; они отражают чаяния и этику людей, которые их строят. Цена за сплетение такого большого количества независимых чаяний и чувствительностей, надежд и ненавистей будет высокой. Уже сейчас можно видеть, насколько ошибочной стала идея легкой глобализации, однажды обещанной нам. Национальная принадлежность, вероисповедание, предрассудки – их никакой сетью не истереть. Они элементарно (и опасно) взаимосвязаны.

«Современные общества, – писал французский философ Бруно Латур, – не поддаются описанию без учета их волокнистого, тканеобразного, кабелеподобного, шнуровидного, капиллярного характера, который нельзя охватить понятиями уровней, слоев, территорий, сфер, категорий, структур или систем». Привычные границы вроде тех, что отделяют науку от политики, военную мощь от общественной безопасности, начинают размываться, когда все взаимосвязано. Вычислительные машины и сети уже были укомплектованы в компактные формы несоединенными. Банкоматы. Тонометры. Электрические сети. Но сейчас они накладываются друг на друга и взаимно влияют.

Инженерам знакома идея того, что сети устроены таким образом, что формируют реальный мир по Закону Конвея. Мелвин Конвей был ученым, заметившим в 1960-х годах, что устройство телефонной сети отражалось на предприятиях, сообществах и исследовательских лабораториях, которые были с ней связаны. Кто кому может звонить было своего рода картой распределения сил, подобной сегодняшним: например, кто может делиться фотографиями в социальных сетях или кто с кем может вести торговлю. Физический мир, описанный Конвеем, мог быть сформирован и испытывать влияние кое-чего иного, нежели физическая сила, – он мог быть преобразован посредством коммуникаций. Расширение воздушного сообщения с Индонезией в 1980-х, к примеру, было переменой сетевого типа, названной экономическим моделированием реальной жизни. Перелеты из Гонконга в Бали привнесли промышленное развитие, инвестиции, подвыпивших экспатриантов и затем серферов. В нашу эпоху связей систем научных исследований, баз данных выборщиков, сетей обмена генетической информации, финансовых коммуникаций – все эти системы изменят привычные нам механизмы, даже если создадут при этом новые. Сети будут использоваться так, как их создатели никогда не предполагали: Twitter – для найма террористов, Bitcoin – как альтернатива центральным банкам. Но открытие Конвея сохраняет вес и поныне: физический мир можно преобразовать с помощью мира виртуального. Сети образуют наросты на поверхности нашей повседневной жизни. «Определяя, какую инфраструктуру использовать в том или ином проекте, вы принимаете не только техническое решение, – написал программист и инвестор Пол Грэм. – Вы также принимаете и социальное решение, и оно, возможно, даже более важное».

Вы можете задаться вопросом: что заставляло десятки миллионов людей смотреть, как Стив Джобс в прямом эфире демонстрировал новое устройство от Apple? Безусловно, отчасти это было обусловлено крутой технологией, теплой харизмой Джобса. Но, по моему мнению, тут имело место что-то еще. То, что он демонстрировал на этой черной сцене все эти годы, пока мы его ждали, было не чем иным, как новыми мирами, объединенными ландшафтами, целиком возникшими из идей, тайно разработанных Apple. Он не просто показывал телефон, он менял наш жизненный опыт. «Время от времени появляются революционные продукты, которые меняют все» – такими словами Стив Джобс начал свою знаменитую речь, представляя первый iPhone в 2007 году. «В 1984 году мы представили Macintosh. Он не просто изменил Apple. Он изменил всю компьютерную индустрию. В 2001 году мы представили первый iPod. Он не просто изменил то, как мы слушаем музыку. Он изменил всю музыкальную индустрию».

Таким образом, устройства от Apple прорубали окно в целые новые миры. Компания разрабатывает приложение для подкастов; рождается новая форма медиа. Она строит архитектуру для видеозвонков; наши отношения друг с другом становятся несколько ближе. То, что представлял Джобс, были новые и – вплоть до самого того момента – невообразимые вселенные возможностей, которые нам всем предстояло познать. Неудивительно, что затем сталось с миром.

Новая энергия пульсирует в системе подобно тому, как расплавленный металл вливается в литейную форму, оставляя за собой нечто цельное и с трудом ломающееся – формы-заготовки для выстраивания политики, накопления богатства и расширения влияния. Ученый-востоковед Карл Виттфогель провел связь между формой и силой в своих знаменитых «гидравлических гипотезах», созданных в 1930-х годах. Древние аграрные общества, такие как Египет и Китай, характеризовались острой нуждой в широкомасштабной ирригации. Китайские цивилизации рушились, египетское процветание прекращало свое существование, стоило случиться неожиданной засухе или нежданному потопу. Без воды эти сообщества могли бы приказать долго жить. А без контроля над водой? Были бы охвачены нескончаемым хаосом. Укрощение рек, каналов и резервуаров стало главной целью всей политики. Необычный для того времени централизованный подход, возникший тогда, доказал свою эффективность. Он соединил эти разрозненные кочевые общества крепкой авторитарной оболочкой. Виттфогель утверждал, что ирригационные общества Египта, Китая, Месопотамии и Южной Америки имели общую черту – зависимость выживания от контроля над водой. Власть сосредоточивалась в руках водной элиты – «ирригационной бюрократии». Китайский правитель Великий Юй, к примеру, пришел к власти около 2800 г. до н. э. благодаря своему умению управлять непредсказуемой и смертоносной рекой Янцзы. «Вопреки популярному убеждению, что природа всегда остается неизменной, – писал Виттфогель, – природа меняется всякий раз, когда человек, в силу простых или комплексных исторических факторов, радикально меняет орудия труда».

Контроль над водой в те древние времена и контроль над информацией в наши дни не так уж и отличаются. Мы сейчас проходим через смену наших собственных «орудий труда». Формируется новая элита. Нам следует читать Виттфогеля, одним глазом следя за нашей собственной эпохой и особенное внимание обращая на его предостережения: «Подобно тигру, управитель силы должен обладать физическими средствами, с помощью которых он мог бы сокрушить своих жертв, – писал он о тех старых порядках. – Деспотичный правитель во времена господства натурального хозяйства действительно располагает такими средствами». Сейчас, когда информационные сети окружают нас, когда сила воздействия перемещается от языков к серверам, когда переписываются правила экономики, нам следует задаться вопросом: не является ли это все свидетельством зарождения сетевого деспотизма?

В 1930-х годах австрийский экономист Фридрих Хайек, видя, как Европа противится и одновременно заигрывает с идеями нацизма и советского социализма, обнаружил то, что, как он чувствовал, станет глубочайшим конфликтом его эпохи: личная свобода против централизованного планирования. Не стоит забывать, что в ту пору Америка и большая часть Европы находились в глубокой депрессии, их политические системы были на грани краха. Стремительно растущие экономики Советского Союза и Германии, опережавшие США на несколько лет втрое более быстрыми темпами, многим казались привлекательными. Так как Испания, Италия и Япония следовали авторитарным, националистическим путем, популярной стала мысль: не нашли ли эти страны более подходящую индустриальной эре систему? Хайек считал такой вывод попросту жутким. Европа, как намекало название его книги-бестселлера, шла прямо по дороге к рабству. Было ли человеку счастливее, благостнее, целостнее в хаосе рынка и демократии или в упорядоченной машине власти, под стуком каблуков? Хайек проголосовал ногами. Он бежал от нацистов в 1938 году, но весь остаток своей жизни провел в беспокойстве, что в попытке урегулировать риски свободных рынков и умов, Европа, которую он любил, шла к социализму. Он решительно ничего положительного в социализме или фашизме не находил, и он посвятил всю свою жизнь отстаиванию этого. «Мыслима ли большая трагедия, – писал он, – чем то, что мы в своих усилиях построить будущее в согласии с высокими идеалами поневоле создаем полную его противоположность?»

Хайек полагал, что две меры безопасности могут защитить человечество: первая – несокрушимое стремление человека к личной свободе. Вторая – неэффективность систем централизованного планирования. В долговременной перспективе никакой бюрократ за своим столом, никакой экономист со своей логарифмической линейкой не могут обойти саморегулируемый хаос рынка или выборной системы. Находить подходящие цены, поддерживать баланс в политических интересах – и подумать нельзя было, что какой-нибудь технократ способен на такое. Знаменитые слова Черчилля: «Демократия – худшая форма правления, если не считать всех остальных», – не лишены смысла. Стук каблуков казался эффективным до поры до времени. История сама все рассудила и доказала правоту Хайека. Люди хотели быть свободными; рынки знали больше, чем эксперты, регулировавшие их. Мечта плановой экономики начала разваливаться вместе с Советским Союзом в 1989 году.

В наше время также назревает глубочайший конфликт. Это только начавшаяся борьба между индивидуальной свободой и сетевым построением общества. Мы должны интерпретировать вопрос Хайека по-новому: счастливее ли мы, благостнее, целостнее ли в сетевом мире скоростных информационных систем, всюду окружающих нас? Заманчивость постоянного соединения с сетевым окружением – не просто экономический факт. Это стало свойством нашей личности, психологии и даже биохимии нашего мозга. Быть несоединенным, вообще говоря, больно. И если рвение человека к свободе никуда не делось и остается нашей защитой, то вторая мера безопасности Хайека, по-моему, размывается. Глобальные сети, скорости машинного интеллекта могут оказаться значительно более эффективными, чем централизованное планирование; они будут знать больше, чем любой высший чиновник. Временами они в своей связанности и интеллектуальности могут быть даже продуктивнее, чем существующие системы, рынки или выборные системы.

К счастью, появляется новое интуитивное мироощущение. Это не обычное время. Поэтому мы должны развивать понимание сетей, – зная сети, мы постигнем суть их силы, как сказал бы Витгенштейн. Как оказалось, это не так уж сложно. Потому что мы уже окружены сетями. И чтобы понять несоответствие старых понятий новому сетевому пространству, нет лучшего способа, чем просто посмотреть на серьезнейшие проблемы, стоящие на повестке дня. Через двести лет, когда крупнейшие компании, миллиардеры и революционеры нашего времени будут выброшены за горизонт истории, в собирательной исторической памяти человечества останутся только перемещения стран и народов, чередование войны и мира. Как самые явные признаки развала феодального устройства отобразились на полях сражений Европы, точно так же нынешний развал наших индустриальных обычаев отмечен тем, как мы ведем войны, пытаемся установить мир или разрешить проблемы, касающиеся будущего всего человечества. А наши ведущие политики и интеллектуалы? Как вы уже могли догадаться, большая часть того, что у них на уме, в той или иной мере является противоположностью того, что предполагает Седьмое чувство.

Глава 3

Война, мир, информационные сети

В которой Седьмое чувство затрагивает вопросы войны, мира и влияния информационных сетей, которые станут частью нашей жизни, нравится нам это или нет.

Одним осенним вечером 2009 года я получил неожиданный звонок из Пентагона. Соединенные Штаты к тому моменту уже почти десять лет как вели войны с Афганистаном и Ираком. Каждая по-своему выказывала странный, смещающийся характер, своего рода смутное предзнаменование великого кровопролития, всегда приводившего в ужас военных и политиков. Старая солдатская поговорка – бойтесь хаоса, как врага, – словно бы постоянно подогревала эти две битвы. Однажды, перед тем как я произнес речь перед аудиторией новоиспеченных генералов с одной звездой, один генерал с четырьмя звездами отвел меня в сторону на секунду. Он объяснил, что я буду говорить с толпой офицеров – выходцев из залитых кровью улиц этих войн, своими глазами видевших, как подчиненных им солдат убивал чаще всего невидимый враг. «Вам нужно помнить, что эти люди выжжены, выжжены десятилетием сражений», – сказал он. Лучшие военные умы Америки пытались с характерно прямой и неумолимой энергией обуздать дикость этих войн. В книгах, в газетах, в тысячах патрулей, через миллионы часов обучения языкам, на протяжении бесконечных ночей, полных риска, – они пытались. Никогда особо не удавалось. Никогда не было уверенной победы. Войны, которые поначалу казались такими победоносными, тянулись дольше, чем какие-либо другие в истории нации. Это были машины страха и ужаса. Виктор Крулак, американский эксперт по подавлению восстаний и генерал-лейтенант Корпуса морской пехоты США, заметил однажды: «Война, к которой готовишься, это редко та война, которую в конце концов получаешь». Эта фраза отзывалась во всех боевых действиях США после трагедии 11 сентября. Одним из уроков как Афганистана, так и Ирака было то, что Пентагон и вооруженные силы не были готовы к тому, что их ожидало. Солдаты прибыли в Багдад в лесном камуфляже легкобронированных машин Humvee, вооруженные планами танковых битв, – сплошь ошибочными и в большинстве своем опасными. Самым смертоносным оружием тех войн были самодельные взрывные устройства, СВУ: скрытые связки динамита, изолента, сотовые телефоны-детонаторы и острое, пронзающее железо. От них не было спасения. Угроза СВУ, как вспоминал один офицер, «это современный пример того, как оперативная, если не сказать стратегическая, неожиданность застает врасплох традиционные армии». Как очень многое в нашу эпоху, малые проблемы быстро обращались в стратегические кризисы. Одно мгновение в разгаре битвы, – скажем, взрыв под небронированным грузовиком – могло заморозить операции дивизии стоимостью в миллиард долларов. Почти у всех возникал вопрос, иногда проговариваемый вслух: «Почему это произошло?» И сразу за этим вопросом следовало: «Какого лешего мы здесь делаем?» Маленькие бомбы потрясали не одни лишь Humvee; они расшатывали саму американскую концепцию ведения войны.

Когда заходишь в Пентагон, тебя тотчас поражает его необъятность и объем – он давит. И ты думаешь, что, конечно же, здесь есть кто-то, у кого есть план на все. Но там не было таких людей; там и сейчас их нет. И все же его массивность, невыразимая историческая сила и тяжесть американской мощи настолько умопомрачительны, что его частая несдержанность перед лицом меняющегося мира производит особенно сильный, врезающийся в память шок. Солдаты, прошедшие через эти холодные провальные ночи на самом краю зоны влияния сверхдержавы, исходили беспокойством. То был зыбкий комфорт жизни в больших, старых структурах, сталкивающихся с быстрым и необратимым будущим.

К 2009 году, когда войны в Афганистане и Ираке начали затихать, американские генералы задумались, какие еще трещины идут по миру. Дипломаты, конечно, тоже об этом беспокоились, но когда солдаты умирают каждый день, этот вопрос имеет особый вес для армии. В высших эшелонах постоянно раздавались вопросы: что мы упускаем из виду? Что за разломы бегут даже по нашему собственному зданию, замаскированному масштабом, но так и норовящему обернуть самые многообещающие планы дурацкими и опасными? И как нам выжить в мире, будучи на 30 % беднее, чем десять лет назад? Так что они сделали несколько звонков.

Если вы когда-либо получали запрос из Вашингтона, в котором вас просят поделиться взглядом на то, что делать с этим непонятным миром, то вам нетрудно было заметить, что одно из главных устремлений американской армии последних лет – снизить число террористов, – по-видимому, начало обращаться против нее. Многие мировые проблемы имели такие тревожные проявления. Например, распространяя рыночный капитализм все шире, мир только углублял пропасть между богатыми и бедными. Пытаясь модернизировать мир путем увеличения количества информационных коммуникаций, мы подвергали себя очень несовременным рискам. И, разжигая самую дорогую войну с терроризмом в истории, Соединенные Штаты болезненным путем поняли, что она только создает новых террористов. Министр обороны Дональд Рамсфелд набросал эскиз этого парадокса в своей записи от октября 2003 года. Он спросил: «Больше ли мы убиваем, захватываем, отпугиваем или разубеждаем каждый день террористов, чем медресе и радикально настроенные священнослужители обучают и посылают их против нас?» Хоть это и был легкий вопрос, шесть лет спустя на него все еще было трудно ответить. Было много мертвых террористов. Но много было и новых.

Оказалось так, что этот парадокс подчеркивал удивительную и важную особенность нашей эпохи, которая выходит далеко за рамки войны с терроризмом. Большие, дорогие и стройные системы, которые процветали и доминировали на протяжении десятилетий, сейчас все больше обнаруживают себя поверженными новыми, быстро перемещающимися силами, питаемыми информационными сетями. Это касается не только армий. Подумайте о гигантских медиакорпорациях или заводах. Отчасти это давление оказывает то, что называется «дилеммой инноватора» – когда компании, которые по старым понятиям лидируют на мировом уровне, новым понятиям не соответствуют вовсе. Крупнейшие журналы, например, совершили нелегкий прорыв в цифровой мир. Все, кто работал в этих известных фирмах, были в конечном счете наняты, награждены и повышены, потому что они блестяще справлялись с выпуском печатных журналов. И вдруг появились сети? Это был конфуз.

Но настоящая причина, по которой новое ставит в тупик старое, глубже. И это то, что я хочу раскрыть в этой главе. Мы увидим, что наш обычный язык не справляется с ролью энергетического носителя информационных сетей. Трудно отказаться от старого образа мысли, не просто потому, что мы к нему привязаны, но потому, что то, чего нам следует придерживаться в дальнейшем, большей частью кажется нам полной бессмыслицей. Мы искренне не понимаем, что сетевые соединения могут сделать с рынком или военным соперником, так же как сотни лет назад люди не понимали, что паровые двигатели могут сделать с мореплаванием. Конечно, история помнит строителей пароходов, но до тех пор, пока свежий, новый язык и научные теории не смогли обосновать переход, прошли десятки лет сомнений и сопротивления. Мы сейчас проходим через подобный ранний этап в развитии сетей.

Нет ничего зазорного в том, что чем в большем недоумении мы пребываем, тем больше мы цепляемся за старые идеи. Может, с ними все получится, думаем мы. Всегда же получалось. На деле же все обстоит так, что чем больше выставлено на кон, тем тяжелее оставить старые идеи. В современном мире международных отношений на уровне, на котором обсуждаются имеющие огромную, возможно, первостепенную важность вопросы, почти всегда отсутствует сколько-нибудь серьезная дискуссия о том, как работают информационные сети и что они собой представляют для нашей безопасности. Впрочем, это не совсем так. Дискуссия есть, она активно ведется, – да только среди тех, кто агрессивно настроен по отношению к существующему порядку. Они осознают бессилие атак сторонников старого толка на рынок, территорию или экономику и видят возможность опробовать нечто новое, лежащее прямо перед ними. Вопрос, мучивший Рамсфелда – как может величайшая в истории мощь быть отстающей? – прокатился прямо поверх другого, гораздо более интересного: может ли новый источник силы снова сделать страну опережающей? Группой, которая больше всего об этом беспокоилась, естественно, была армия. В конце концов, они всегда первыми испытывают шок от нововведений.

Война с терроризмом, шедшая с 2001 года, создала по крайней мере огромный пласт информации. В Пентагоне команды аналитиков корпели над записями телефонных звонков и СМС. Они изучали карты личных отношений и разветвленную статистику того, кто был убит, когда и почему. Все это скармливалось специальным компьютерам и базам данных, и с годами становился все очевиднее тот факт, что распространение терроризма после 11 сентября ни на что так не походило, как на распространение инфекции. Поначалу это не казалось особым открытием. В конце-то концов, революционные идеи, опасные идеологии и элементарная паника часто выглядят как эпидемии. Но при изучении цифр Пентагона шокировало вот что: скорость распространения этого вируса. Эпидемии болезней, даже самых агрессивных, таких как Эбола и устойчивого к лекарствам туберкулеза, распространяются со скоростью человеческого контакта; их можно отследить, блокировать и даже заключить в карантин. Но зараза терроризма расходилась в темпе, значительно превосходящем то, за чем солдаты могли поспеть или хотя бы полностью обозреть. «Неужели мы в ситуации «чем усерднее стараешься, тем больше отстаешь»?» – спрашивал Рамсфелд в 2003 году.

Постоянно оставаться позади. Это кошмар для командира. Кроме прочего, новых генералов, моих слушателей, опалило именно это ощущение постоянного отставания. Но это, видимо, была неизбежная данность. В один день парень в Багдаде придумал взрывчатку – разновидность трубчатой бомбы, которая превращается в летящий сгусток раскаленной стали, который может пробить танк с расстояния 100 метров, – и уже через 10 дней такой же снаряд уничтожает военных в тысячах миль оттуда, в глубине Афганистана, до того, как американские военные успели обновить свои укрепления. Отстающие. Американский командир приезжает в очередной городок в Ираке, получает список людей, которым можно доверять, чтобы через неделю узнать, что половина из них фигурирует в записях телефонных звонков террористов. Отстающие.

Американцы знали, почему так происходит. Полученные данные это красноречиво демонстрировали. Очевидно, что не было никакого Института технологий Аль-Каиды, где изготовители бомб собирались, чтобы в тихой обстановке изучать дизайн пусковых механизмов или на досуге обмениваться идеями дизайна. Такое место сровняли бы с землей «Томагавком» или «Хеллфайром» через несколько часов после обнаружения. Хотя сочинения вроде 400-страничного пособия по изготовлению бомб Тарика Махмуда аль-Саваха находили регулярно, они были устаревшими. (Аль-Савах советовал использовать часы Casio.) Нет, сила, стоявшая за всем этим, была погребена под сетью личных и технологических связей, иногда явных, в остальных же случаях эфемерных, пока это не выявилось взрывом. К 2011 году на задворках глобальной сети можно было найти сайты вроде «Углубленный курс аль-Шумуха по взрывчатым веществам для начинающих», на которых загружались жуткие диаграммы, под которыми кипели обсуждения, – своего рода форумы любителей машинных бомб. Еще глубже незаметно пульсировали зашифрованные чат-румы и сервисы мгновенных сообщений, в которых в режиме реального времени рассылались советы («Для взрывпакетов используйте алюминий, не медь») и подсказки («Пехотинцев легче снимать по утрам»). Когда солдаты говорили, что они сражались с «террористической сетью», они именно это имели в виду: сила, восстановившаяся против них, была самообновляющейся, растущей, постоянно обучающейся информационной глобальной сетью.

Спустя несколько лет СВУ-атак Пентагон организовал особый отряд под названием Объединенная организация по обороне от самодельных взрывных устройств (JIEDDO). Группа специализировалась в невероятной инженерии и вполне соответствовала боевому американскому духу, звучавшему в ее названии: «Gee! Do!». Ученые и военные из JIEDDO придумывали способы, позволяющие тайно сканировать улицы, с тем чтобы устранять террористов, закладывающих бомбы. Они создали обтекаемый дизайн для автомобилей, который отклонял взрывы, а также создали первую в своем роде броню, которая могла поглощать многочисленные внезапные удары. JIEDDO пыталась, как говорилось в ее девизе, «победить СВУ как оружие стратегического влияния».

Это было вполне оправданно, разумеется. Странно ведь, что трубчатые бомбы стоимостью 100 долларов разоряли американский бюджет в 15 триллионов долларов. Но в провозглашенной миссии JIEDDO ощущалась недосказанность. Победить устройство? Этого было недостаточно. Справиться с устройствами и разорвать в клочья систему, создающую их, – это не одно и то же. Вот какова была истинная цель. JIEDDO разрабатывали одну хитроумную заплату за другой, но продолжали появляться все новые и новые устройства в своей собственной убийственной поспешности, объясняемой таким алчным давлением, которое подобно желанию поскорее заполучить новейший телефон, видеоигру или плазменный телевизор. И это подняло важный вопрос: что это вообще значит – победить глобальную информационную сеть? Может ли тут быть победитель? Можно ли когда-нибудь стать «опережающим»? Борьба JIEDDO в каком-то смысле схожа с тем, с чем сталкиваемся все мы сейчас: старое против нового. Вот она, мощнейшая держава в человеческой истории, вооруженная сверхзвуковыми ракетами, обладающая лучшими в мире радарами, бесконечным ракетным топливом, – не способная победить кучку полуобученных хаотично организованных террористов. Что пошло не так? Выявил ли этот провал некую еще более глубокую особенность позиции доминирующей международной силы наших дней? Выявил ли он особенности наших дней? Выявил. Но понять мы их сможем, только если на миг отступим назад и обратимся к истории.

Накануне Рождества 1787 года Томас Джефферсон написал письмо Джеймсу Мэдисону из Парижа. Мэдисон в это время находился по другую сторону Атлантики, где он трудился над дополнениями новой американской Конституции, черновой вариант которой был написан весной. Двое состояли в переписке и писали друг другу с легкой фамильярностью собратьев-революционеров. Джефферсону было тогда 44 года, он преданно исполнял свою роль посла США во Франции и был «жестко закален», как он сам про себя писал, чарами материка. Мэдисону было 36. Через 20 лет он был избран президентом и стал преемником Джефферсона. Мэдисон, можно сказать, был первым президентом, проводившим активную внешнюю политику: он по-своему влиял на ход войны 1812 года и осуществил Луизианскую покупку – приобретение земель у Франции. Уже в 1787 году его называли «отцом Конституции».

Джефферсон начинает свое письмо с книжных отступлений, которые следовало ожидать: он просит Мэдисона выделить для него несколько нянь для обучения его детей и спрашивает о пакете отборного риса из Южной Каролины, утерянного при перевозке, не торопясь поразить французские палаты американскими достижениями. Однако затем Джефферсон все же переводит разговор в русло того, что, как он уверен, волнует Мэдисона, – новой Конституции. «Мне вообще нравится идея формирования правительства, существующего самостоятельно и мирно», – говорит он, давая положительную оценку балансу, представленному в документе. Новая Конституция США, чувствовал Джефферсон, отражала новейшие политические, межличностные установления, формы отношений между людьми и властью, между штатами и центром, между сельским хозяйством и коммерцией. По его словам, он был «очарован» увиденным.

Джефферсон писал, что такая система особенно приходилась ему по душе потому, что она демонстрировала слишком яркий контраст с постоянной резней, имевшей место в Европе. «Франция, со всем ее деспотизмом, с постоянными двумя или тремя сотнями тысяч человек при оружии, за три года моего пребывания здесь повидала три восстания», – сетовал он. На самом деле французская революционная эпоха тогда только начиналась. До падения Бастилии было 18 месяцев, до обезглавливания короля Людовика XVI – 5 лет. Скоро парижане станут воспринимать восстания с периодичностью в год как мирное состояние. В этом письме Джефферсона и в других, которыми он обменивался с Мэдисоном этой зимой и следующей за ней весной, очень явно прослеживается его предчувствие того, что новые силы раздирают мир на части и что Америке нужно позиционировать себя в соответствии с новым порядком как во внутренней, так и во внешней политике. Джефферсон знал, чего требует новая эпоха – свободы, – и именно в этом духе осыпал Мэдисона своими предложениями. Именно в письме от декабря 1787 года он отмечает, что не одобряет отсутствие «билля о правах»; это замечание привело к упорядочению важнейшего в историческом плане импорта.

Предчувствия Джефферсона – о мире и о роли Америки – были верными. Хотя сейчас и принято говорить о только что прошедшем периоде как об «Американском веке» и строить гипотезы о том, чей век последует далее, в действительности все обстоит так, что на протяжении двух с половиной столетий, проходя через одни из самых жестоких перемен в человеческой истории, Америка проделала великолепный путь. Один из высших военных США однажды спросил меня, с чего лучше начать разговор, где-то за неделю до своей встречи с председателем КНР. «Можете сказать, что Америка испытывает уважение к тому, что за последние 30 лет сделал Китай, – предложил я. – Вывести 400 миллионов людей из состояния нищеты, как это сделал Пекин, – это историческое достижение. И Америка, особенно за последнее, интенсивное столетие, ценой бесчисленных средств и сотен тысяч американских жизней установила порядок, выгодный миллиардам. Масштаб этого достижения в высшей степени историчен». Трижды Америка была знаковой, серьезнейшей силой. Это была страна, точно соответствующая нуждам эпохи. Неизбежно у всего мира возник вопрос: «Может ли это продолжаться?»

Можно считать, что трансформация политических, экономических и военных отношений в последние столетия – масштабная перестановка, разрушившая такие места, как Бастилия, и создавшая такие инструменты, как Конституция США, – возникла из нескольких исторических поворотных моментов. Что поражает, так это то, как Америка, проходя через эти периоды невообразимых перемен, всякий раз выходила победительницей. Начнем с того, что страна родилась в социальных и политических революциях XVIII века. Национально-освободительное движение, которое привело Джефферсона со своей фермы в Виргинии в политику, было первой из великих революций, потрясших множество европейских держав. Франция последовала примеру Америки, затем то же сделали Германия и Италия, а позже к этому подключилась большая часть материка. «Неистовое море свободы», как Джефферсон называл новый политический уклад, требовало великой мощи. Бури концентрированного социального давления – Реформация, Просвещение, Научная революция – смывали один Старый порядок за другим, как мощная волна. Америка, зарожденная на свежей земле, с новыми идеями, написанными на чистой бумаге, имела естественное преимущество в самих обстоятельствах своего появления на свет. «Думаю, наше правительство будет оставаться добродетельным долгие столетия» – такими словами Джефферсон завершил свое письмо Мэдисону.

Вторая трансформация мирового порядка началась в середине XIX века, когда закончилась эпоха Джефферсона и Мэдисона. Их период по большей части был периодом внутренних революций, в которых страны Европы перестраивали свои внутренние порядки. Далее настал черед ожесточенного соперничества между этими странами. Началом этого периода можно считать Франко-прусскую войну 1870 года; продолжался он, по мере своего развития набирая все большую жестокость, вплоть до конца Второй мировой войны в 1945 году. Во время этого убийственного 75-летнего периода Америка, возродив европейское и затем все остальное мировое богатство, играла решающую, если не сказать необходимую, роль. Как и в первом периоде, страна стала богаче, централизованнее и современнее. Для сравнения, европейские правительства метались от одного кризиса к другому. Требования промышленности, национализма, идеологии и экономики, казалось, могли быть удовлетворены только войной. Такое впечатление, что для установления нового порядка было исключительно необходимо поглотить старые устройства и молодых людей. Масштаб этого насилия, как и масштаб индустрии, породившей его, превосходил все прогнозы, составленные мудрейшими людьми. Впоследствии весь мир был охвачен огнем. «В эту осень 1919 года, когда я пишу эти слова, мы окончательно разорены», – написал экономист Джон Мейнард Кейнс после Парижской мирной конференции, подытожившей Первую мировую войну, смутно понимая, что впереди лежит еще большее разорение в виде очередной войны.

Третья борьба, Холодная война, последовала тотчас же после второго периода. Это противостояние было глубоко материальным и настолько же идеологическим, насколько таковым был любой конфликт последних столетий. Оно основывалось на споре, зиждившемся на самом фундаментальном вопросе политики: «Как верно прожить эту жизнь?» Два бескомпромиссных взгляда на мир стали друг против друга. Эта 45-летняя борьба шла под угрозой ядерной катастрофы, придававшей ей новые исторические оттенки: потенциал для тотального уничтожения. Тогда встречались трезвомыслящие теоретики, которые поднимали вопросы вроде следующего: «Допустим, за 10 миллиардов долларов можно создать устройство, единственной функцией которого будет полное уничтожение человечества», встречающегося в блестящей книге «О термоядерной войне», написанной Германом Каном в типичном для того времени встревоженном духе. И даже в этом конфликте Америка сначала обнаружила себя в осевой роли, будучи одним из двух участников рискованной битвы, а затем, по неожиданном и торжественном окончании конфликта в 1989 году, – в положении беспрецедентной, не имеющей конкурентов державы. Так же как и предыдущие два, этот сдвиг получился почти идеально подстроенным под американскую выгоду.

Сегодня мир входит в новую эру революции. Это будет четвертой волной свежих, турбулентных течений, с которыми Америке придется столкнуться после того, как Джефферсон полушутя предсказал столетия благодетельного процветания в письме Мэдисону 1787 года. Ведомые серьезными технологическими новшествами и экономической, военной и социальной вовлеченностью, новые силы начинают проникать в устоявшийся мировой строй. Одним из основных головоломок сейчас является определение американской национальной миссии. Чего Америка хочет достичь в мире? Как? На каких основаниях Соединенные Штаты добьются возможности продолжать жить «мирно», как хотел Джефферсон?

Поскольку страна играет такую важную роль, ответы на эти вопросы коснутся расчетов всех остальных стран, всех новых сил, жаждущих влияния. Они представляют собой важнейший фон, на котором мы будем жить, строить бизнес, путешествовать и учиться. Где-нибудь в Кремниевой долине или в Айове эти изменения могут показаться пустяком, но суровая правда состоит в том, что международная система вряд ли сохранит теперешний вид еще 20 или 30 лет. Слишком много свирепых сил действуют. Но обязательно ли этому быть катастрофой? Технологические запросы нашей эпохи требуют новой чувствительности ко всему и во всем. Исследовательские центры, медицина, наука, финансы и искусство в унисон исполняют новую объединенную мелодию. Может ли простой акт соединения изменить наше мнение о самом большом из всех исторических вопросов, – о том, будем ли мы жить в мирную эпоху или в эпоху страха, неуверенности и трагедий?

Сама мысль о том, что сейчас на кону сама стабильность мировой системы, представляется абсурдной поколениям американцев, рожденным после Второй мировой войны. Борьба за мировой порядок? Настоящая, острая, кровавая, угрожающая целым народам жестокость? Хотя американцы и знают, что подобные ловушки регулярно появляются на исторической дороге, страну расслабили мирные десятилетия процветания: марево первичного публичного предложения, растущие цены на недвижимость и уверенный выход из всех кризисов. Хитрое замечание Жюля Жюссеранда, занимавшего пост посла Франции в США на протяжении 20 лет в прошедшем столетии, точно выразило взгляд американцев на положение страны: «На севере у нее хилый сосед; на юге – еще один хилый сосед; на востоке – рыба и на западе – рыба».

Многие американцы, живущие сейчас, выросли, полагаясь на прочные институты и идеи, возведенные поколением, сражавшимся во Второй мировой войне: его дороги. Его аэропорты. Школы, которые оно построило. Страна впитала и развила свои потребительские обычаи: владение недвижимостью, долги, оптимизм. Такая преемственность создала невиданный уровень процветания. Он вдохновил другие народы. И – вместе с этим раздольем рыбы и слабых соседей – он гарантировал Соединенным Штатам позицию лидера на мировой арене. После мировых войн Америка вела еще пять дорогих войн меньшего масштаба, из которых решительную победу одержала только в одной. Это нимало не пошатнуло доминантное положение страны; еще меньше это подкосило чувство уникальности национальной судьбы.

Уверенность Америки в своем благополучии можно проследить хотя бы по тому, с какой ошеломляющей легкостью она жонглирует даже самыми фундаментальными составляющими жизни: от банков до коммуникаций. Многие народы прошлого приходили в ужас от перемен. Если бы вы оказались в процветающей Голландии XVII века и предложили «переменить» сельское хозяйство или радикальным образом преобразить банковские обычаи, вас бы просто линчевали. В нашей эпохе все не так. Многие из самых досаждающих сил в нашем мире – это те, которые мы поддерживаем. Скажи я вам десять лет назад: «Я собираюсь записать все ваши перемещения, чтобы вы меньше времени проводили в пробках», вы бы согласились? Но если вы используете систему GPS на своем телефоне, вы именно это и делаете. Что, если я скажу вам, что болезненное изображение технократической жизни, сделанное Оруэллом, – «Ты был вынужден жить – и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, – с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают, а за каждым твоим движением наблюдают», – станет явью? Что это будет составляющей сетевой жизни? Если я скажу вам, что мы построим всемирную высокоскоростную базу данных, побочным эффектом существования которой была бы легкая для сирийских террористов возможность рекрутировать детей прямо из их лондонских спален, – подумали бы вы тогда, что этот ход мудрый?

Оптимистичный лейтмотив нашего времени – «что ни делается, все к лучшему» – знаменует замечательную черту американского менталитета. Этого, пожалуй, следует ожидать от страны, созданной иммигрантами, перевернувшими свою жизнь с ног на голову в надежде на что-то лучшее. Собраться и покинуть дом, направившись к земле, язык и культура которой тебе незнакомы, – это требовало веры. Ты должен был верить, что «что ни делается, все к лучшему». Но ни одна нация, даже самая героически стойкая, не устоит перед силами истории. Старое изречение Эдмунда Берке о том, что «каждая революция заключает в себе некое зло», идет вразрез с исполненной надежды музыкой нашей эпохи. Выдающийся американский дух не умаляет необходимость доводить американскую стратегию до совершенства. Американцы начинают чувствовать, что эта эпоха куда опаснее, чем они думали. Во многих отношениях сама американская уверенность в собственном благополучии и иногда слепая уверенность в уникальности национальной судьбы делают еще более несомненным то, что американцы знают, куда идут Соединенные Штаты и почему. Стране нужна стратегия. И так как страна сейчас является осевой мировой силой, остальной мир также нуждается в точном и надежном ответе на тот же самый вопрос, которым задавался Джефферсон: каким себе представляет порядок Америка?

Особый смысл фразе «большая стратегия» придают проблемы мирового баланса. Она означает то, каким образом все мощные экономические, финансовые, идеологические и политические инструменты страны, а также другие ресурсы могут быть использованы для обеспечения безопасности и процветания. Если придерживаться терминологии, то тогда следует сказать, что, наблюдая за движением шестеренок в механизме истории, мы обычно говорим о тактическом, оперативном и стратегическом уровнях. Тактический уровень – самый практичный. Он определяет решение использовать пулеметы вместо танков для зачистки улицы в Кабуле, закупить золото для центрального банка или дать ход высокочастотной фондовой торговле. Тактика – вот где политические решения обретают вещественную форму. Самый жестокий шок первым ощущается на тактическом уровне: от бомб, спрятанных в обочине, или от падения компьютерного кода.

Прямо над уровнем тактических проблем находится вопрос операций. Именно здесь принимаются решения относительно того, каким именно образом двигать различные рычаги власти. Выслать бомбардировщики для остановки ядерной программы Ирана или положиться на кибератаки? Что быстрее починит стареющие дороги: налоги или плата за проезд? Внезапная высадка генерала Макартура в Инчхоне в ходе операции «Хромит» утром 15 сентября 1950 года была оперативным решением. «На протяжении 5 часов 40 000 человек рвались в бой в надежде, что остальные 100 000 человек, дислоцированных на оборонных линиях Южной Кореи, не погибнут, – вспоминал он. – Вся ответственность лежала на мне одном, и если бы я проиграл, это преследовало бы меня до конца дней».

Политика задействуется через операции. Вот где кроется самая большая выгода для умных бюрократов и паразитирующих офисных политиков, вот где им проще всего обрушить амбиции визионеров. Но это также место, из которого исходит вдохновение, порождаемое волей и страстью компаний, армий и исследовательских центров. Серверные фермы, алгоритмы добычи данных, торговые договоры – все это представляет собой оперативные шахматные доски нашей эры. В операциях происходит закручивание гаек для революционных изменений. Это интенсивные, неугасимые операции, обеспечивающие стабильность в условиях шока, роста или коллапса. «Взрывная популярность интернет-сервисов, создавших новый класс компьютерных систем, которые мы назвали компьютерами-амбарами», – написали информационные инженеры компании Google Луис Андре Баррозу и Урс Хельцле в одной известной газете несколько лет назад, описывая революцию, позволившую Google моментально обрабатывать терабайты информации день ото дня. Они осознавали, что гигантские информационные центры, которые они построили, были не чем иным, как компьютерами размером с огромные здания. Солнечные электростанции – их источник энергии; целые реки – их охладительные резервуары. И возможности, которые они предоставляют, – не что иное, как магия: мгновенный доступ к знанию, связь с удаленными территориями, постоянное отображение того, что известно человечеству. Таков растущий, эпичный масштаб операций в наши дни.

Над оперативным и тактическим уровнями находится стратегическое измерение. Здесь рассматривается и назначается общее оформление. Без стратегии операции и тактика не имеют ценности. Стратегия определяет, какое направление могут избрать целые системы, такие как страны и корпорации, для достижения самых амбициозных целей: мира в Европе, трансформации телекоммуникации на оптико-волоконной скорости или создания финансовых сетей, охватывающих миллиарды пользователей. На этом уровне мы уже, если честно, говорим о едва заметных фантомах; этим я хочу сказать, что на такой высоте действуют самые амбициозные титаны человеческой силы: маниакальные президенты компаний, самовлюбленные государственные деятели, безумные диктаторы. Сотни миллионов жизней зависят от происходящего там, а в отдельных случаях – даже больше. «Большая стратегия» венчает самый пик такого рода соображений. В мире международных отношений она представляет собой построение стратегической идеи, которая показывает, как дипломатия, рынки, политика и армия могут быть использованы для какой-либо конкретной цели. Большая стратегия – основополагающая позиция в мировом пространстве. Если она работает, то она высвобождает творчество и энергию нации. Она задает явный курс. Она предохраняет от тяжелых последствий неожиданности. Большая стратегия в одной концепции заключает самую сущность эпохи и наши планы на использование этой сущности в целях – безопасности, процветания, – которые определяют будущее нации. Нравится нам это или нет, но все мы живем под навесом больших стратегических решений.

Сдерживание во времена Холодной войны. Баланс сил во времена европейской Эпохи революций XIX века. Альянсы данников, формировавшие облик китайской державы на протяжении тысячи лет, – все это были важнейшие, организующие идеи. Они определяли решения в вопросах безопасности для обеспечения долговечности империй. Каждая уравновешивала такие идеи, как свобода или сохранение непрерывности династии в условиях технологических революций, экономических кризисов, идеологических смут и других бесчисленных сил, которые способны расколоть империю. Каждая большая стратегия отражала требования своего времени, и поэтому каждая что-то сообщает нам о силе в те эпохи.

Китайский стратег, генерал Ли Ячжоу, заметил несколько лет назад: «Ничего, если сильное государство проиграет много битв, но проигрыш в стратегии всегда оказывается фатальным». От этой фразы веет холодок, но все же она выражает горькую правду. Глубокая преданность несовершенному мировоззрению может обратить силу в слабость, и в нашу объединенную эпоху такое перевоплощение может происходить с особенно ужасающей скоростью. В прошлом традиционные мерки силы, измерявшиеся в танках, самолетах или богатстве, падали и росли в огромных пропорциях. Генуе потребовалось несколько лет, чтобы сформировать экспедицию, которая разбила Венецию в Адриатическом море. Минули десятилетия, прежде чем Германия собрала свой морской флот в прошлом веке. Но сегодня сетевые системы растут и падают с поразительной скоростью. Некогда успешные технологические фирмы, такие как Wang, Fairchild Semiconductor и Myspace, обнаружили себя поверженными в считаные месяцы после многих лет роста. Новые фирмы могут возникать откуда угодно и сокрушать солидных старожилов. «Поменяй или умри», старая фраза программистов, как нельзя лучше подходит миру постоянных инноваций. Эта мантра применима к странам и идеологиям, к вашим и моим привычкам. Подумайте мгновение о генерале Лю: «Ничего, если сильное государство проиграет много битв». Эти 5 американских войн с неопределенным итогом, случившихся в последние 50 лет, не были фатальными. Они мало затронули гордость и положение страны, потому что это не были стратегические поражения. Но будущие ошибки, которые могут быть допущены без совершения единого выстрела, могут выйти гораздо большей ценою из-за крутого стратегического наклона, на котором мы сейчас находимся.

Шесть парадоксов рисуют ясную картину того, насколько масштабные провалы сейчас грозят Соединенным Штатам.

Первый: почти что каждый день страна сталкивается с досадным несоответствием сугубо национальных интересов постоянно сужающимся традиционным средствам. Самая сильная нация в истории человечества больше не может выполнять даже простые и военные и дипломатические задачи.

Второй: институты, которые когда-то были основой мирового порядка, сейчас страдают от глобального кризиса доверия, как мы могли видеть. Ни одному важному институту – ни Конгрессу США, ни евро, ни вашей местной газете – не доверяют так, как доверяли десять лет назад. Многие из этих институтов становятся жертвами неизбежного устаревания, из-за которого телефоны, автомобили и телевизоры, купленные 10 лет назад, ощущаются, как антиквариаты.

Третий: хотя эпоха сетевых коммуникаций и позволяет людям по всему миру видеть кризисы и оценивать проблемы с беспрецедентной точностью, наши лидеры почти ничего не могут с ними сделать. Глобальное потепление, экономическое неравенство, видовое вымирание, ядерные происшествия, теракты – все это мы можем видеть в мельчайших деталях, моментально, потрясающе. Смотреть уничтожение реактора в Фукусиме! Смотреть утечку нефти BP в Мексиканский залив в HD-качестве! Такие явления, как взлеты и падения рынков, молниеносные войны и потоки беженцев, предстают такими, как если бы мы смотрели футбольный матч. Но мы можем только смотреть. «Эй, сделайте что-нибудь!» – хотим мы закричать, когда видим, как всевозможные формы хаоса выплескиваются на нас. Кажется, что почти ничего не движется, а то, что движется, только усугубляет проблемы. Бессилие, вызываемое положением простого наблюдателя, крошит доверие к людям и институтам, от которых обычно ожидаешь решения проблем, как щипцы для колки орехов.

Четвертый: многие новые проблемы выказывают тревожную нелинейность. Малые силы вызывают значительные эффекты. Один тинейджер-радикал, один неверный заказ товара или несколько плохих строк компьютерного кода – все это может парализовать целую систему. Масштаб этих бедствий растет ежедневно, поскольку система по мере своего роста превращает легкие шорохи в глобальные лавины. Опасности когда-то были локальными. Калифорнийская засуха большей частью затрагивала лишь Калифорнию. Рецессия в Китае ударила по Шэньчжэню или Шанхаю, но не по Южной Америке. Теперь, когда сети накладываются друг на друга и испытывают взаимное влияние, кризисы наваливаются в поразительных масштабах. И хотя мы знаем, что в эффективной внешней и внутренней политике и в экономике не может быть импровизации, скорость сетей сейчас опережает скорость наших решений, – это особенно важно, когда сами граждане привыкли к высокой скорости их собственных коммуникаций. Подумайте о кратчайшем времени, отводящемся любому работнику на ответ вышестоящему лицу; это давление еще более экстремально в высших эшелонах правительства.

Пятый: несмотря на то, что перемены, проходящие сейчас в мировом порядке, преимущественно коренятся в американских институтах, корпорациях и идеях, этот порядок, по-видимому, выходит из-под контроля Америки. Оглянитесь всего на два десятилетия назад. Тогда Америка возвышалась как единственная сверхдержава, мировой лидер в финансах, экономике и технологиях, – и другие страны придерживались правил, написанных ею. Сегодня как американцы, так и их противники задаются вопросом: «Мировой порядок рушится? С какой скоростью? Что будет дальше?»

И шестой, теперь уже, наверное, очевидный: страна, кажется, не знает, куда идет. Пусть многие страны способны вести деятельность на тактическом и оперативном уровнях – разрабатывать более совершенные беспилотники, более выверенную денежную политику, повышать всевозможные планки, – не у многих есть ясная стратегия. Американские переговоры сейчас в основном метят в малые проблемы, но не в сердце стоящих перед миром проблем. В какой области национальной безопасности сегодня страна чувствует себя более уверенно, чем десять лет назад? Какая страна ведет такой сорт смелых переговоров, который отмечен силой и твердой направленностью?

В целом эти шесть парадоксов отражают не что иное, как возможный распад величайшей мощи, которую когда-либо знало человечество. И так как весь мир связан с этой силой, вероятность системного потрясения становится еще выше. Сегодня Америка не просто окружена рыбой – она также соединена с финансовым, информационным и торговым потоками, которые столь же важны для жизни Нью-Йорка, сколь для Парижа или Токио. И конечно, беспрецедентны и вызывают нервозность опасности заражения, атак или фатальной слабости связи стран с многовековой историей и глобальных информационных сетей. Предчувствие направления дальнейшего движения. Стоит признаться, что когда смотришь на это прогнившее, опасное пространство, сформировавшееся в Америке в последние годы, понимаешь, что нам необходимо предчувствие направления дальнейшего движения.

В ответ на эти проблемы лидеры Америки предлагают целый ряд идей, которые, честно говоря, не внушают особого доверия. Они просто-напросто ведут спор о том, больше или меньше нужно прибегать к власти старого толка. Они упорно не хотят воспринимать наше время таким, какое оно есть. Так что пока у нас нет какого-либо ясного понятия, куда может направиться страна. На самом деле, как вы уже, наверное, начинаете догадываться, самые лучшие идеи власть имущих Америки могут сделать мир только более опасным, втянув его в эти опасности, которые они сами не видят.

В среде самой авторитетной американской элиты преобладают два подхода. Первый предлагает нечто уже известное, довольно привлекательное, в качестве «умной власти». Концепция была наиболее лаконично сформулирована Бараком Обамой на втором сроке, когда он отстаивал, что американскую политику лучше всего строить согласно следующему предписанию: «Не делайте глупостей». (Существует и более грубый вариант.) И хотя трудно не согласиться с такой чарующей, солипсической формулировкой – никакой политик, в конце концов, не призывает к совершению глупостей, – понятие «умной власти» так же ценно в формировании курса внешней политики, как «хорошая погода» в принятии решений в области сельского хозяйства. В каком-то смысле это говорит о том, что вообще никакая стратегия не нужна. Просто принимайте решение исходя из ситуации. «Мне даже не нужен сейчас Джордж Кеннан», – заметил Обама однажды во время своего президентства, отрицая необходимость знатных стратегов и неявно указывая на отсутствие необходимости стратегии вообще.

Такое положение вещей демонстрирует уверенность в том, что великий стратегический вопрос нашего времени – будущее – в основном решен. При таком взгляде на историю все, что Америке нужно делать, – это не совершать глупостей. Эта заманчивая идея укрепилась, мне кажется, из-за превалирования краткосрочной перспективы и неприязни к применению холодной, грубой силы. Тут дело в ошибочной уверенности в том, что американский стиль управления и власти, наряду с политической и экономической моделью, – это единственно возможный ответ на вопрос, как страны мира должны быть организованы. При таком толковании истории американцам просто нужно набраться терпения. И мир подтянется. А если вы выросли в Соединенных Штатах после Второй мировой войны, вы можете подтвердить, что мировоззрение «умной власти» вполне укладывается в ваш собственный жизненный опыт. Проблема в том, что такая удобная позиция противоречит практически любой книге по истории, какую бы вы ни взяли в руки, начиная от «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида и кончая «Петлей судьбы» Черчилля, обе из которых напоминают о том, что свобода требует активной защиты, и о том, что эпохальные изменения наступают независимо от того, ожидают их или нет. История также напоминает о суровой истине: страны, выглядящие неуязвимыми, могут оказаться на волосок от гибели в мгновение ока. Великобритания была влиятельной на мировой арене в 1937 году; три года спустя она билась в агонии; три десятилетия спустя все это было лишь воспоминанием. «Если вы считаете, что быть счастливым значит быть свободным и что быть свободным значит быть храбрым, не стоит удивляться войне», – говорил Перикл своей афинской аудитории почти 2500 лет назад, когда та оплакивала своих погибших в войне сынов, когда о мире все еще не могло идти и речи. Или, как сказал однажды Уинстон Черчилль: «Никогда не сдавайтесь – никогда, никогда, никогда, никогда, ни в большом, ни в малом, ни в крупном, ни в мелком, никогда не сдавайтесь». Соединенным Штатам должно быть стыдно за то, что они противопоставляют этим изречениям свое «Не делайте глупостей».

Знаменитое наставление адмирала Хаймана Риковера, сделанное им во время исследования атомного флота, который он построил в прошлом веке, было верным почти во всех отношениях: «Чтобы определиться со своей ролью в этом мире, нужно что-то сделать в этом направлении». Это верно и в отношении стран. Это верно и в отношении каждого из нас. Мы должны быть активными. Легко соглашаться с желанием действовать меньше. Ничего из того, что делали Соединенные Штаты в последние годы, не работает как надо. Но это только оттого, что страна использовала не те средства, которые нужно использовать. Враги страны? Они разрабатывают именно такие средства. Они еще как активны. Если сейчас попутешествовать по миру, то можно заметить, что почти в каждой столице верхи по-разному понимают историю или будущее мирового порядка. Они видят мир не как какой-то готовый к употреблению американский политический строй, но скорее как неведомую пучину. Они диву даются: «Что нам строить?» Они смотрят на глобальное лидерство Америки голодными глазами интернет-стартапа, встретившегося со старым, разрозненным рынком. «Не делайте глупостей» – это призыв, направленный к этим алчущим силам, чтобы те рисковали, пробовали разные пути, а также чтобы напомнить нам о том, как много из того, что позже оказывается блестящим, поначалу выглядит как полнейшая ерунда.

За те годы, что прошли с тех пор, когда «умная власть» вошла в моду, другая группа элиты выдвинула новое предложение. В каком-то смысле это оборотная сторона этой пассивной позиции в отсутствие стратегии. В 2012 году оно было доведено до приемлемого вида авторитетной группой академических специалистов по внешней политике, когда Америка начала уходить из Ирака. «Не возвращайся домой, Америка», назвали они свое эссе. Как они пояснили, «Стратегия окольцовывания мира Соединенными Штатами – демон, с которым мы знакомы… Мир, в котором Соединенные Штаты ничем не заняты, – демон, которого мы не знаем». Согласно такой логике экспансивная политика страны, будучи дорогой, изматывающей и очевидно неэффективной, являет собой залог ее великой силы. Да, США тратят почти 5 % ВВП на дорогостоящую и необходимую погоню за безопасностью, но взамен получают то, чем они славятся: наличием лучших в мире умов, безопасной жизнью и культурой открытых дебатов и личной свободы.

Проблема состоит в том, что это «Не возвращайся домой» кажется результатом отчаянного поиска какой-то руководящей идеи. Действительно ли увеличение числа авианосцев, удаленных военных баз и истребителей является спасением от опасностей, грозящих нам? Идеи этой группы воспринимаются приятными и близкими по духу, потому что они содержат отзвуки воззрений на власть, которые когда-то были актуальными. Энергичная деятельность за рубежом привлекательна, да, но у Америки есть и дома дела, а ее амбициозные зарубежные дела последних десятилетий, как мы видим, остаются незавершенными. Вместо приятной законченности – «Молодцы, отлично справились!», – Америка по-прежнему охвачена беспокойством. «Что будет дальше?» После всего кровопролития и расточительства, после 850 000 солдат в Афганистане и почти 2 триллионов долларов, в мире осталось множество вскрытых болот. И еще триллионы затрат для последующих лет. Словно бы «Не делайте глупостей» и «Не возвращайся домой» пытаются сообщить нам о будущем миропорядке. (Они также подсказывают нам вот что: за основу следует взять правило, гласящее, что ни одна великая стратегия не начинается со слова «не».)

Так что скажем прямо: в данный момент у Америки нет стратегии. У страны нет общего представления о том, каким должен быть мир. Опыт империй, развалившихся в краткие сроки, должен послужить уроком. «Борьба за выживание, – писал о Британской империи историк Джон Дарвин, – разгорелась в революционную пору – в пору Евразийской революции, кумулятивно (но очень быстро) уничтожившей почти все глобальные предпосылки, от которых зависела британская система с 1830-х годов». Так же и в нашей эпохе. Многие из основных показателей американской державы сейчас революционизируются новыми объединенными силами. Уменьшат ли эти изменения Соединенные Штаты так, как они уменьшили Британию, или страна может воспользоваться ими для установления более длительного, более долговечного порядка?

Нынешний мир принципиально отличается от того, в котором обучалась большая часть студентов и практикантов международных отношений. Действительность такова: эти изменения не остановить. Последние два десятилетия принесли колоссальные изменения во многие дисциплины. И в то же время во внешней политике – в поле, где занимаются вопросами войны и мира, которые при некорректном отношении насылают трагедии на любые наши начинания, – мало что изменилось. Кроме одного: прогрессирующий пессимизм, который говорит о том, что Америка, возможно, не может больше держаться. По логике вещей, великие державы правят по одному веку, и время Америки истекло.

Дело даже не в том, что Соединенным Штатам не хватает китайской или средневосточной стратегии; дело в том, что страна так и не смогла прорисовать общую большую стратегию, которая дала бы связный ответ на вопрос о том, что делать с Китаем и с Средним Востоком, – не говоря уж о том, как эти силы могли бы взаимодействовать, словно инструменты в симфонии, благодаря тонкой дипломатической гармонии. Трудно сказать, является ли сложившаяся ситуация следствием скудости воображения или нехватки терпения. О надменности она свидетельствует или о замешательстве? Или просто о пренебрежении революционными силами, действующими в данный момент?

Сегодня, когда главы правительства называют своей главной проблемой рост Китая или реваншистскую Россию или говорят, что мы живем в мире, в котором, как сказал госсекретарь Джон Керри, «терроризм является принципиальной проблемой», они упускают главное. Основную угрозу американским интересам представляет не Китай, не Аль-Каида или Иран. Это эволюция глобальной сети. Скомпонованная из переключателей, микрочипов, данных, кода, сенсоров, ботов под управлением искусственного интеллекта, финансовых инструментов, торговли, валюты и многого другого, сеть сейчас уже не такая, какой она была, когда вы начали читать это предложение. Ее архитектура, удивительный лабиринт перемен, утечек и нестабильности, определяет ее опасности и выделяет широкие возможности. Она затрагивает любую проблему, о которой можно подумать.

Терроризм – это всего лишь один пример опасности и силы сети. Финансовые риски – еще один. Как и уловки государств, ищущих новые сферы влияния. И эти опасности могут оказаться еще не самыми грозными из тех, с которыми нам предстоит иметь дело. Уже обычным делом стало говорить о том, что международная система вошла в состояние величайшего переворота за последние более чем 50 лет. Но эта ремарка обычно сопровождается перечнем движущихся элементов, представляющихся разрозненными незакаленному взору: европейская экономика, пандемии, Россия, перемены на Среднем и Ближнем Востоке, глобализация и затем обратная глобализация. На самом деле все они находятся на одной линии. Каждый активируется и формируется соединением. «Кто… мог бы представить, что эра после Холодной войны, которая должна была характеризоваться «мягкой силой» и экономическим сотрудничеством, окажется такой жестокой?» – написала недавно одна команда исследователей, размышляя об искреннем удивлении многих так называемых экспертов. Мало кому удалось предугадать окончание Холодной войны. А также то, что последовало далее. Кто мог бы представить? Да любой, кто понимал сети.

Томас Гоббс, британский философ XVII века, один из первых аналитиков власти, сказал однажды без обиняков: нации нуждаются в том, чтобы ими управляли. «Когда люди живут без общей власти, которая держит их всех в восхищении, они находятся в состоянии войны, – писал он, – войны, где все ополчаются друг против друга». Для Гоббса обязательным условием мира было целенаправленное владение какой-либо страны, силы или племени каким-нибудь регионом, империей или даже всем миром. «Общая власть, которая держит их всех в восхищении», писал он, удовлетворяет потребность в порядке. В нашу эпоху соединений общая восхитительная сила уже есть. Это глобальные информационные сети. Битва сейчас идет только за эту историческую, по-прежнему неизведанную силу. Сети будут атаковать, душить, кромсать, разгонять, использовать, обновлять, их будут выигрывать и проигрывать; все это будут вершить люди с новым мироощущением, и это будет сказываться на каждом из нас. Целый новый ландшафт власти формируется прямо сейчас; он позволит новому поколению государственных деятелей применить все переплетения нашей эпохи в интересах построения стратегии, которая не начинается со слова «не». Но это требует нового понимания власти. Нового мышления. Решающая часть новой эпохи все еще не видна и не может восприниматься приверженцами умной власти и идеологии «Не возвращайся домой».

Точно так же, как реки, горы и потоки воздуха определяли коммерцию и военное дело в прежние времена, сети будут оказывать сильное, часто решающее влияние на дальнейший ход истории. В конце концов, сегодня невозможно вести какую-либо деятельность на реках, в горах, в небе или в космосе без мгновенного подключения к информационным сетям. Территория, которую охватывают взаимосвязанные сети, составляет новую географию. Она растет каждый день, словно гигантский континент, формирующийся в океанской толще. Как утверждает команда «Gee! Do!», мы переходим от мира, в котором страны сражались со странами, к миру, в котором страны сражаются с сетями. Несомненно, в ближайшие годы сети начнут крушить государства так же, как государства некогда крушили друг друга. Именно взаимосвязанные системы торговли, экономики, биологии и информации создадут условия для дипломатической практики в будущем и, когда та провалится, – простор для решительных военных и экономических действий.

Уже сейчас рост власти глобальной сети порождает странные столкновения. Иран и видео на YouTube во время выборов в 2009 году. Взлом мексиканских наркобаронов, террористов и российского телевидения группой Anonymous. Финансовые сети когда-то подрывали сети торговли людьми. Сенсоры для биологических исследований распространяются по городам в поиске неожиданных вспышек эпидемии или биологической атаки – сеть машин в ожидании кибератак и вирусов. Столкновения почти всех масштабов происходят уже сейчас; это строящийся трамплин войны, которого мы пока не видим. В своей книге 1890 года «Влияние морской силы на историю 1660–1783» великий американский историк и адмирал Альфред Тайер Мэхэн предпринял попытку убедить людей, маниакально сосредоточенных на наземных силах, в устойчивой силе вооруженного морского флота. Опустошающие атаки Ганнибала на Рим и провал Наполеона в борьбе с Англией – в обоих случаях «мастерство в мореплавании определило победителя». В будущем определенно возникнет наука, изучающая влияние силы сети на историю. И она, несомненно, придет к выводу о том, что мастерство во владении сетями определит победителей в дипломатии, бизнесе и политике. Стаи подключенных к сети вооруженных беспилотников, к примеру, запросто могут оказаться одной из опаснейших тактических военных угроз нескольких следующих десятилетий; единственной надеждой в защите от них будут более совершенные интеллектуальные и самообучающиеся роботизированные сети, способные реагировать со скоростью, которой требуют оптико-волоконные сети и сети машинного обучения.

Порядок, к которому привык американский и европейский мир, большей частью предполагает роль стран в качестве самых значительных фигур. Страны обладали единоличным правом на использование силы. Они пользовались им. Жестокие столкновения стран были решающими событиями международных отношений. В таком мире страна с наибольшей силой, наибольшим материальным состоянием, сильнейшим чувством национальной судьбы также обладала такой роскошью, как наибольшей безопасностью, – и наибольшим количеством опций. Несколько сотен тысяч британских военных таким образом захватили Индию. Немалое число сильнейших государств – Британия, Франция, Германия, Соединенные Штаты, Россия – веками боролись за доминирование над всей системой. Государственные деятели искали и иногда даже на время находили баланс между стабильной шаткостью и свирепыми возобновлениями войн, непомерно извергавших раздутые амбиции, национализм и ненависть, накалявшиеся между странами.

В наших современных глобальных сетевых системах сила проявляется в различных формах: во всех сферах от фондовых рынков до торговых блоков. Малые силы могут оказывать большое влияние. Одна неверная торговая сделка может пошатнуть рынок, а затем опрокинуть ведро хаоса на целые страны, компании и торговые фирмы. Один хакер, прокравшийся через заднюю дверь глобальной компьютерной сети, может – воспользуемся прекрасным термином – закачать систему обороны страны на простой столь же живучий, как дверной ограничитель, девайс. Когда-то для победы над одной большой индустриальной силой требовалась другая большая индустриальная сила. Такие изматывающие победы требовали времени. К ним можно было приготовиться. Их даже можно было избежать. Теперь уже нет. Даже самые мощные структуры мира – армии, рынки, правительства – могут быть обездвижены виртуальными атаками на их связанные между собой нервные системы. Эти удары (или, в отдельных случаях, происшествия) парализуют с сетевой скоростью, то есть практически моментально. Когда американская стратегия национальной безопасности заводит речь о «продолжительной борьбе» с терроризмом или с усиливающимся Китаем, она не берет в расчет то, какими быстрыми некоторые из предстоящих поворотов могут оказаться. Да, сейчас нам предстоит битва за контроль над важнейшими сетями, платформами и протоколами, которая будет длиться десятилетиями. Но я опасаюсь, что некоторые из будущих изменений поразят нас своей скоростью. Генералы Первой мировой войны сокрушенно сознавали, что всей войны можно было бы избежать, если бы дипломатические коммуникации осуществлялись с размеренной скоростью конного посыльного. Проклятая быстрота телеграфной связи помутила разум правительств, утверждали они. Люди, настроенные на скорость, сильно отстающую от той, которую требует время, представляли тогда – и представляют сейчас – угрозу.

Великий теоретик политического реализма XX века Ганс Моргенто однажды назвал страны «слепыми и могучими монстрами». Он ощущал некое неспокойное зло, изучая движения, совершаемые странами на исторической сцене. Часть этого беспокойства исходила и от него самого: он бежал из Германии в 1932 году, как раз тогда, когда Гитлер довел до совершенства свою жуткую, пахнущую смертью государственную машину. Подозреваю, Моргенто пришел бы в ужас от неусыпной всевидящей соединенной бездны, окружающей нас. Объединенные силы могут передвигаться подобно своенравному монстру, уничтожающему бизнесы и национальные экономики: без какого-либо предупреждения и с безжалостной точностью. На борьбу с объединенными террористами ушли триллионы; объединенные бизнесы изничтожили триллионы долларов прибыли от старых источников с холодной, режущей точностью. Skype, например, не крал сотни миллиардов долларов за дальние телефонные звонки. Он просто сделал так, чтобы они исчезли. Amazon за жалкую пару лет покалечил издательства, на постройку которых ушли триллионы долларов.

Мир, в который мы сейчас входим, – это мир постоянных переполненных сенсорами потоков информации. С одинаковым интересом они будут следить за вашим домом и вашим сердцем, – и они будут помнить и обдумывать то, что они почерпнут из этих бесконечных наблюдений. Мощные сетевые силы наших дней не «слепы», как отозвался Моргенто о странах, но наделены даром зрения. Они видят все, всегда, больше, чем мы и наши лидеры. Они ничего не забывают. У сетей словно бы есть неистощимая энергия, побуждающая их к нахождению различных зазоров. Подумайте, например, о связи Аль-Каиды и американской авиасети в 2000 году или о растущих силах, выискивающих слабые места в международном порядке, о которых мы еще даже не начали задумываться, не говоря уж о том, что никаких мер в их отношении не приняли. Когда мы боремся то с бандами организованных в сеть террористов, то с каскадами компьютерных ошибок, мы часто натыкаемся на пугающую правду: от них просто нельзя избавиться.

Информационные и социальные сети в их различных проявлениях едва можно назвать новым явлением международных отношений, даже при том, что непревзойденный масштаб и скорость новых систем явно новы. Изгибы реки Ганг, к примеру, были сетью, питавшей Могольскую империю в XVI и XVII веках. Реки Янцзы, Желтая и Меконг обеспечили богатством и знанием полдюжины несказанно богатых китайских династий. Нил взрастил великое могущество, державшееся в Египте столетиями, так же как и Евфрат в Месопотамии. Торговые сети исполосовали Средиземноморье, ставшее сердцем богатых Карфагена, Римской и Византийской империй. И величайшая империя в истории была не чем иным, как сетевой державой, зиждившейся на морских линиях. Веками водные пути пульсировали мощью. Они были жизненно важны для торговли, войны и национальной свободы.

Сети империй разворачивались и на суше, собранные из объединенных сетей политики, шелка, табака и золота или общих религиозных пристрастий. Такого рода сети, в некоторых случаях тонкие, как путь одного путешественника вроде Марко Поло, несли по мере своего распространения надежду на процветание (а также потенциал для кровопролития). Барон Генрих Жомини, вдохновенный тактический напарник Наполеона, явно был на пути к какому-то открытию, когда он заметил, что великие исторические империи обязаны своими победами внутренним объединенным в сеть линиям коммуникации и логистики. «Методы меняются, – рассуждал Жомини, – но принципы неизменны». Хитросплетения линий, бегущих внутри боевых машин нации, так же важны для безопасности, как и собственно способность атаковать, – вот урок, который Жомини и Наполеон извлекли во время истощения их линий провизии в России весной 1812 года. Сегодня связанные авиасообщением сети, коммерческие сети, спутниковые соединения и финансовые платформы так же охватывают вездесущие каналы американского влияния в мире. Итак, если мы сочтем сети развивающимися, если мы увидим мир, опутанный соединениями, как наибыстрейшую, наиболее широкую сеть в истории, мы должны будем задаться вопросом, который наверняка возникал у Жомини: «Будет ли еще более великая империя основываться на контроле над информационными сетями?»

Этот новый мир коммуникаций не поглотит старый моментально. На самом деле классическое и революционное будут некоторое время соперничать, мчась бок о бок: кибероружие и ядерное оружие, например, схлестнутся в причудливом танце. Представьте, что вы правите страной без какой-либо надежды на построение собственных платформ для медицины, финансов, информации и безопасности. Вы подпадете под постоянную зависимость стран и групп, контролирующих эти сферы. Если вы правите страной средних размеров, то нет никаких шансов, что ваша IT-индустрия может разработать поисковую систему таких масштабов и удобства, как Google, или настолько всепроникающую систему кибербезопасности, как китайская. Сделает ли это вас более заинтересованными в ядерном вооружении? Не будете ли вы без него чувствовать себя под угрозой национальной катастрофы?

Сети не столько ставят нас выше старых конфликтов, сколько усложняют их. Старой ненависти они придают новые детали; они поджигают старую обиду и делают ее выплеск более легким, чем когда-либо. Хотя и очень приятно говорить, что мы перешли от мира «холодного оружия», такого как самолеты и танки, к миру «горячего оружия», в котором пульсирует цифровой свет и в котором превалировать будут биологические инфекции, в действительности то, что по-настоящему интересно, по-настоящему опасно, – это странное переплетение этих холодных и горячих систем. Железные бомбы с непревзойденно точными взрывами, сделанные из слияния данных GPS и тринитротолуола, будут частью нашего будущего, так же как и патогены, состоящие из ДНК или битов и распространяемые в соответствии с показаниями сетевого интеллекта относительно того, где лучше всего начать заражение.