Помоги проекту - поделись книгой:
И вот 21 октября 1929 года особая правительственная комиссия во главе с Я.И. Фигатнером, направленная в Академию наук по доносам «покровцев», обнаружила в одной из комнат Библиотеки АН запечатанный пакет, в котором оказались подлинные экземпляры отречения от престола Николая II и его брата великого князя Михаила. Никто их, конечно, не прятал: как передало их Временное правительство в АН, так они там и лежали. Кстати, оно много ещё чего передало «для истории»: в частности, архивы политических партий, шифры жандармского управления, дела провокаторов и т.п. Все, кому надо, об этих документах знали (особенно Покровский, который вёл переговоры о передаче их в Центрархив РСФСР, им же возглавляемый), но, конечно, не кричали на каждом углу. А тут вдруг оказалось, что чекисты их якобы ищут уже 12 лет. Эта провокация была явно направлена против выдающегося нашего историка Сергея Фёдоровича Платонова (1860–1933), в течение нескольких лет руководившего и Библиотекой АН, и Пушкинским Домом.
В Ленинград срочно прибыли «два Якова» – высокопоставленные чины ГПУ Я.Х. Петерс и Я.С. Агранов. 24 октября они и третий Яков – Фигатнер – начали в малом конференц-зале АН в присутствии двух стенографисток допросы академиков. «Я решительно готов не принять этого выражения: «сокрытие документов». Я решительно протестую. Академия наук не скрывала... Эти документы мы сберегли, и вы их получили», – заявил С.Ф. Платонов. Впрочем, чекисты не возражали, были вежливы и даже извинились за то, что «потревожили». В конце встречи Платонов спросил их: «Ведь вы так же, как я, не придаёте политического значения этим документам, а лишь историческое?» – и получил успокаивающий утвердительный ответ. В итоге пожали друг другу руки и, улыбаясь, расстались. Но берегись Агранова, улыбающегося на прощание! Ведь он в 1921 году так же вежливо улыбался здесь, в Питере, поэту Гумилёву и профессору Таганцеву, вскоре расстрелянным.
6 ноября 1929 года вице-президент АН А.Е. Ферсман написал «Докладную записку», в которой основным виновником сокрытия «важных политических документов» назвал именно Платонова, хотя он уже больше года не директорствовал в Библиотеке АН, а возглавил её в 1925-м, то есть после появления там «утаённых» архивных материалов. Сергею Фёдоровичу было предложено подать в отставку с постов академика-секретаря Отделения гуманитарных наук и члена Президиума АН, что он и сделал через два дня. Однако это ничего не изменило. В ночь на 12 января 1930 года Платонов был арестован вместе со своей младшей дочерью Марией по подозрению «в активной антисоветской деятельности и участии в контрреволюционной организации».
На допросах в ЛенГПУ Платонов был так же неосторожно откровенен, как и в 1926-м писатель Михаил Булгаков в Московском ГПУ. В частности, историк заявил следователю А.А. Мосевичу: «Касаясь своих политических убеждений, должен сознаться, что я монархист. Признавал династию и болел душой, когда придворная клика способствовала падению бывшего царствующего Дома Романовых». Но то, что в 1926-м сошло с рук Булгакову, не сошло в 1930-м Платонову.
От признания в монархизме всё и закрутилось. «Политически важные архивы» были отложены в сторону. Какие тут, в самом деле, архивы, если запахло «монархической организацией» в Ленинграде! Причём в ЛенГПУ посчитали, что 69-летний Платонов должен быть не только главой этой организации, но и кандидатом в премьер-министры будущего монархического правительства. И хотя следом за своим «признанием» Сергей Фёдорович добавил: «Клятвенно утверждаю, что к антиправительственной контрреволюционной организации не принадлежал и состава её не знаю, действиями её не руководил ни прямо, ни косвенно, средств ей не доставлял и для неё денег от иностранцев или вообще из-за границы не получал. Считал бы для себя позором и тяжким преступлением получать такие деньги для междоусобия в родной стране» – это уже Мосевича не интересовало.
Кстати, это был не первый случай, когда следователь-провокатор поймал на слове простодушного академика. С.В. Сигрист писал: «Когда Мосевич спросил, как мог набожный Платонов пригласить заведовать отделением Пушкинского Дома еврея Коплана, то получил ответ: «Какой он еврей: женат на дочери покойного академика Шахматова и великим постом в церкви в стихаре читает на клиросе». После этого Коплан получил пять лет концлагеря!»
Зачистка Академии
Пошли повальные аресты академических соратников С.Ф. Платонова, учеников и близких – в частности, взяли старшую дочь Нину. Среди арестованных оказалась и ученица историка Наталья Сергеевна Горская-Штакельберг, красавица, за которой ухаживал Сталин, будучи в ссылке в Курейке (она была дочкой его домохозяйки, учительницы Горской). «Мать сумела съездить в Москву и добиться приёма Сталиным, который был в прекрасном настроении после победы на XVI партсъезде над правыми – Бухариным и другими. Он утешил мать: «Всё при вас устрою». Позвонил начальнику ОГПУ в Ленинград и приказал сейчас же выпустить Н.С. Штакельберг и прекратить следствие в её отношении, ибо Сталин за неё ручается» (С. Сигрист).
Но не всем так повезло, как Н. Горской-Штакельберг… Первая серия приговоров была вынесена 10 февраля 1931 года «тройкой» ГПУ при Ленинградском военном округе. Расстрел с заменой на 10 лет заключения получил П.В. Виттенбург, 10 лет лагерей – С.К. Богоявленский, В.А. Бутенко, П.Г. Васенко, Ф.А. Мартинсон, Ф.И. Покровский, М.Д. Приселков, Н.А. Пыпин, С.П. Розанов, С.И. Тхоржевский, М.А. Шангин, Э.Э. Шольц, Б.М. Энгельгардт и ещё несколько человек. У остальных были сроки от 3 до 8 лет.
10 мая 1931 года последовали более жестокие приговоры. Были расстреляны «участники военного заговора», бывшие гвардейские офицеры, занявшиеся после революции наукой: Ю.А. Вержбицкий, П.И. Зиссерман, В.Ф. Пузинский, П.А. Купреянов, А.С. Путилов. Прочие члены «военной секции» получили как минимум по 10 лет лагерей.
8 августа Коллегия ОГПУ вынесла приговор главным обвиняемым. Расстрелять или посадить в лагерь столь известных учёных всё же не решились: они получили от 3 до 5 лет ссылки. Платонов был выслан в Самару, Тарле – в Алма-Ату, Готье – в Самару, Любавский – в Уфу, Н. Лихачёв – в Астрахань, Рождественский – в Томск, Бахрушин – в Семипалатинск…
Любопытно, что Покровский сам читал оригиналы допросов историков, а также лично сдавал в секретный отдел ОГПУ все приходившие к нему письма от репрессированных учёных с просьбами о помощи с припиской: «Так как эти письма могут представлять интерес для ОГПУ, мне же они совершенно не нужны, пересылаю их вам». Дескать, может быть, что-нибудь ещё найдёте, чтобы накинуть им срок!
Отрезвление
Но самое поучительное, в том числе для ситуации, складывающейся у нас сегодня с гуманитарными науками, произошло после «зачистки» Академии наук. Сталин до поры до времени верил «покровцам», что они и есть настоящие советские историки, которых «не пущают» в серьёзную науку историки антисоветские. Соответственно, когда их, наконец, ликующей, галдящей толпой «запустили в закрома», он ждал от них результата. Но тут вышла заминка. Результата не могло быть в принципе.
И дело даже не в очевидной бесталанности «покровцев». Будь они и семи пядей во лбу, никакой пользы от них государство всё равно не имело бы. Ибо, согласно основной исторической концепции их «гуру», у Российского государства не было истории, потому что и государства не было. А что же было? Ну, говоря современным языком, «экономические отношения между хозяйствующими субъектами». А всё остальное придумали «продавшиеся царизму историки».
Теперь представьте, что вы читаете исторический труд, в котором каждое событие рассматривается сквозь призму торжества формулы «товар-деньги-товар» или «деньги-товар-деньги». Помимо того, что читать это нормальному человеку невозможно, где здесь критерий патриотизма? Хоть русского, хоть советского? Такие критерии на свой, русский лад, хорошо понимали «платоновцы», да их разогнали, а «покровцы» не понимали никакого патриотизма, ибо «дед» их учил, что его не существует.
А между тем на страну, лишившуюся вдруг настоящей исторической науки, грозно и неумолимо надвигалась ИСТОРИЯ в виде новой мировой войны. А, извините, если верить, что всем верховодит принцип «товар-деньги-товар», то, получается, народу не так уж и важно, какой у него будет хозяин: интернационал-социалистический или национал-социалистический. Это важно исключительно с точки зрения патриотизма.
Когда же Сталин, наконец, понял, что от нового «синклита историков» ему никакого патриотизма ждать не приходится, даже советского, и что они, скорее всего, вовсе и не историки, а экономисты, он рассвирепел. В какой-то жалости к жертвам ГПУ его заподозрить трудно, но хозяином он был рачительным. Он не мог не спросить себя: а зачем были потрачены немалые силы и средства государства на «дело историков»? Чтобы нанести прямой вред этому самому государству, оказавшемуся благодаря «покровцам» без истории, без идеологии патриотизма, и посадить себе на шею ораву горластых бездарей? Или чтобы просто потакать неутолимой злобе подлого, съедаемого раком человека?
После смерти Покровского в 1932 году начался «обратный отсчёт»: сначала в виде критики взглядов «гуру», а потом и всей «школы», «упразднившей в сущности историческую науку и преподавание истории в школе», как сказано в партийном постановлении 1936 года. А в книге статей «Против исторической концепции М.Н. Покровского» (1939) было уже написано: «Так называемая «школа Покровского» неслучайно оказалась базой для вредительства со стороны врагов народа, разоблачённых органами НКВД, троцкистско-бухаринских наймитов фашизма, вредителей, шпионов и террористов, ловко маскировавшихся при помощи вредных, антиленинских исторических концепций М.Н. Покровского» (А. Панкратова).
Вот так, из огня да в полымя! Сгинули в НКВД преемник Покровского Лукин, Ванаг, Горин, Зайдель, Рязанов, Томсинский, Фридлянд, Цвибак и другие «покровцы», развязавшие «дело историков». Расстреляны «три Якова», давшие ему официальный ход – Агранов, Петерс и Фигатнер…
В 1937 году были переизданы «Очерки по истории Смуты в Московском государстве ХVI–XVII вв.» С.Ф. Платонова, а его учебник по русской истории, тоже переизданный, предназначался даже для школ партийных пропагандистов. Тогда же Президиум ЦИК СССР снял судимость с Е.В. Тарле, который вскоре был восстановлен в звании академика. Впоследствии историк трижды становился лауреатом Сталинской премии, был награждён тремя орденами Ленина и двумя – Трудового Красного Знамени. Сталинскую премию и орден Трудового Красного Знамени получил и С.В. Бахрушин, освобождённый из ссылки в 1933 году. Он воспитал таких известных историков, как Б.А. Рыбаков и М.Н. Тихомиров. В 1933 году вернулся в Москву Ю.В. Готье, в 1939-м его избрали действительным членом АН СССР.
А вот С.Ф. Платонов не вернулся из куйбышевской ссылки: он умер 10 января 1933 года. Та же судьба постигла Д.Н. Егорова (1931), С.В. Рождественского (1934), М.К. Любавского (1936), скончались в лагере В.А. Бутенко (1931) и А.Г. Вульфиус (1941)… Дорого стоило «дело историков» русской науке…
В середине 30-х годов государство, конечно, частично «исправило» чудовищную ошибку 1929–1930 гг. Но ведь можно посмотреть на это дело иначе: допустим, некий царь-государь взял и ударил сам себя державным скипетром по голове, поверив лукавым докторам-придуркам, что так лечится головная боль. А потом, когда, естественно, стало ещё больней и на лбу вздулась шишка, начал охаживать этим скипетром псевдолекарей…
А может быть, лучше бы с самого начала не экспериментировать со своей головой? Глядишь, и докторам-провокаторам меньше бы досталось.
Государству стоит заботиться о своей голове, а то у нас оно всё бережёт руки-ноги, бицепсы-трицепсы… А между тем без головы цена этим бицепсам из железа небольшая. Девяносто первый год помните?
Требуются герои и в жизни, и в литературе
Требуются герои и в жизни, и в литературе
Литература / Литература / Есть идея!
Пишем, а печататься негде
Теги: литературный процесс
Необходимость государственных издательств очевидна
Когда-то классик справедливо заметил, что москвичей, мол, испортил квартирный вопрос. В переложении на сегодняшнее писательское сообщество формула могла бы звучать не менее афористично: Союз писателей России испортил вопрос финансовый. Не сочтите трактовку двусмысленной, ибо в этой формуле неважно, кто кого испортил.
Да и не испортил, а хуже. Вопрос этот буквально перелицевал сообщество творцов, сеющих «разумное, доброе, вечное», в собрание индивидов, сеющих раздоры, склоки, взаимные претензии. Вот и дискуссия в «ЛГ» относительно состояния и будущего СП всё больше напоминает ораторский парад «униженных и оскорблённых».
Спору нет, критика в основном верная. И не нужен сегодня талантливый писатель никому, и внимания от государства никакого, и самопальные тиражи – курам на смех. Какой читатель? Едва друзьям и родственникам – на полку.
Вот и с премиями обходят, хотя все прекрасно понимают, что сегодняшние литпремии в абсолютном своём большинстве это вовсе не читательское признание, а похвала «кукушки петуху» в обособленных литтусовках, так, мелкое щипачество, простите за жаргон. Да и было бы что делить. Те, немногие сегодня в СП, кто когда-то, ещё в той стране, получал членскую книжку с орденом Ленина на титуле, помнят про то золотое время, когда действительно было что делить. От путёвок в дома творчества и заграницу до квартир и авто, от званий и наград до гарантированных изданий книг с приличными гонорарами. Да и премии были не в пример нынешним. Увы…
Можно сколько угодно критиковать руководство СП, пенять стране на отсутствие поддержки (а она откуда возьмёт? – пенсионеры – впроголодь). Да и чего пенять, если сами в 91-м дорогу выбрали, и светлое будущее не там, где разумное, вечное, а там, где пошлое, но вкусное – деньги.
А и вправду, деньги-то где? Где писательские деньги, Зин? А вот они – в бесчисленных коммерческих издательствах. Это у них тиражи, распространение, читатель. Это они в одночасье делают известными писательские имена, не скупясь на рекламу, покупая время на ТВ, устраивая презентации с фуршетами. Не важно, что порой это и не имена вовсе, а ПИПы. Не важно, что это и не литература вовсе, а дешёвая имитация, которую легко скормить невзыскательной публике – воспитали, одебилили за четверть века. Ничего личного, только бизнес.
А как же страна? Кто завтра к станкам и пультам станет? Кто хлеб растить будет? С кого молодым жизнь делать? А понятно с кого: «ящик», книжки и журналы рассказали – с богатых, успешных, гламурных. Оттого и не в ПТУ идут, не в инженеры, а в финансисты и юристы, толпами на телешоу – в «голоса», в «дома-2». Так вкуснее, ближе к солнцу. Правда, не всем везёт, но это уже дело второе.
Так неужели там, наверху, этого не понимают? Ещё как понимают! И о патриотизме, и о духовности – с высоких трибун. Канал культурно-просветительский государство содержит. Президент в Кремле ордена и премии вручает молодым и талантливым. Да только капля в море. А добавить нравственности, духовности на том же телевидении или в книгоиздании никак нельзя. Диктат государства, цензура, доходы у издателей упадут. Впрочем, и писатели-бессребреники не больно откликаются. Что-то я не слышал поэм о сирийских Гастелло, не читал повестей о донецком Матросове или Павке Корчагине крымского моста. Может, и написали бы, да кто издаст? Кому нужно?
Нужно, и чем дальше, тем нужнее. Стране, народу, истосковавшемуся по настоящему писательскому слову, молодому поколению, которому нужны герои, нужны настоящие ориентиры в жизни.
Так как же быть? Критикуя, предлагай.
Мне кажется, выход есть. Конечно, не абсолютный, паллиатив, и всё же это движение вперёд. Нужны государственные издательства. Три-четыре, может быть, пять, по региональному принципу. Скажем, Москва, Питер, Екатеринбург, Новосибирск… Издательства с бюджетным финансированием, со штатом умных, грамотных редакторов, с конкретной государственной задачей нравственного и духовного воспитания граждан страны. С возвращением, как это было в СССР, института непредвзятого анонимного рецензирования рукописей и отбора для публикации лучших произведений, отвечающих поставленной государственной задаче. Именно эти издательства должны взять на себя функции крупного тиражирования, рекламы, распространения и в конечном итоге постепенно переломить существующую сегодня в СМИ тенденцию массового оглупления граждан во имя наживы.
Предвижу вой продвинутой либеральной общественности – опять цензура, пропаганда. Да, пропаганда. Если хотите, государственный заказ по духовному оздоровлению нации, как медицина, как социальная поддержка незащищённых слоёв читателей, угнетаемых безнравственной, коммерческой макулатурой. Кстати, господа либералы, и законы рынка при этом будут соблюдены. Прямая конкуренция патриотической и либеральной литератур. Вас никто не лишает любимых вами коммерческих издательств. Творите и размножайтесь. Посмотрим, чья возьмёт.
Понятно, что без помощи государства по крайней мере на начальном этапе учреждения издательств не обойтись. Потребуются инвестиции, кстати, в рамках бюджета только одного Минкульта, весьма скромные. Но это будут инвестиции в будущее страны, в духовное, да и физическое «сбережение народа», как говорил А.И. Солженицын.
И ещё одно. Когда-то давно, теперь уже 160 лет назад, наши великие классики, учреждая фонд «помощи малоимущим писателям», делали это в надежде на приход новых ярких талантов, способных сохранить и продолжить великие гуманистические традиции русской литературы. Думаю, они с радостью могли бы прийти на помощь своим собратьям и в нынешнем, XXI веке. Поэтому было бы разумным, если бы правительство наделило государственные издательства исключительным правом на издание русской классики и школьных учебников. Кстати, с учебниками это давно нужно было сделать. И тогда затраты государства на учреждение издательств не просто скоро окупятся, но и прибудут весомой добавкой в бюджет страны.
Мне представляется, что эта идея могла бы быть обсуждена писателями на предстоящем съезде и направлена в форме Обращения съезда в правительство и в администрацию президента.
Александр Ковалёв,
Литинформбюро № 13
Литинформбюро № 13
Литература / Литература
Литпамять
30 и 31 марта в столице Италии состоялись XVII Гоголевские чтения «Творчество Н.В. Гоголя в контексте европейских культур. Взгляд из Рима». Конференция получилась поистине международной: на мероприятиях присутствовали гоголеведы и учёные-слависты из России, Италии, Словакии, Сербии и других стран, а в числе прочих тем форума прозвучали такие как: «Европейский контекст творчества Гоголя», «Гоголевский взгляд на античность», «Итальянские темы и мотивы в творчестве писателя». В рамках чтений была открыта выставка «О России я могу писать только в Риме», посвящённая 175-летию поэмы «Мёртвые души».
В Нью-Дели презентовали сборник рассказов Василия Шукшина «Поиск необычного в повседневном», переведённый на хинди. Презентация состоялась в посольстве России в Индии и была приурочена к 70-й годовщине установления дипломатических отношений между странами.
Литмероприятие
В последние дни марта в Российской государственной детской библиотеке состоялась «Неделя детской и юношеской книги». Юные читатели встретились с авторами детских книг и известными телеведущими, поучаствовали в создании видеокниги «Айболит» и пообщались с создателями художественного фильма «Мио, мой мио». Также в рамках «Недели» прошла выставка-ярмарка детской и юношеской литературы. Главной темой мероприятия в этом году стали экология и природа.
Литновости
По результатам исследования, проведённого немецкой компанией «GfK», Россия заняла второе место в мировом рейтинге самых читающих стран, уступив Китаю и немного опередив Испанию. 59% опрошенных россиян заявили, что читают ежедневно или хотя бы раз в неделю; 17% – берут книгу в руки хотя бы раз в месяц. 6% респондентов признались, что не читают вообще.
Литанонс
7 апреля в 19.00 в ЦДЛ пройдёт вечер гумилёвского общества, посвящённый столетию русской революции: «Заблудившийся трамвай Николая Гумилёва. Интеллигенция и революция». Вход свободный.
9 апреля в 14.00 в Малом зале ЦДЛ состоится фестиваль детской литературы имени Корнея Чуковского. Вход свободный.
12 апреля в 19.00 в ЦДЛ состоится вечер-посвящение Белле Ахмадулиной «Промельк Беллы».
Литпремия
Международная детская литературная премия имени Владислава Крапивина начала приём работ. На конкурс принимаются прозаические произведения для детей и подростков, написанные на русском языке. Рассматриваются как уже опубликованные произведения, так и рукописи. Заявки принимаются до 10 мая 2017 года. Объявление победителя и вручение премии состоится 13–14 октября.
„Облегчить переполненный пульс“
„Облегчить переполненный пульс“
Литература / Литература / Ахмадулина – 80
Макаров Анатолий
Борис Мессерер. Промельк Беллы. Романтическая хроника. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017. 848 с. (Великие шестидесятники) 6000 экз.
Теги: Белла Ахмадулина
Именно это и пытается сделать Борис Мессерер в книге, посвящённой любимой супруге
Прошу простить за нескромность. Лет пять-шесть назад в какой-то литературной компании мы столкнулись с Борисом Мессерером, сильно переменившимся после смерти Беллы Ахмадулиной, как бы утратившим свой победительный апломб и кураж.
Мне все говорят, что я должен написать книгу о Белле, – признался он, – я и сам это понимаю. Но как к этому приступить? С чего начать? Я человек другой профессии, в которой знаю толк, именно потому боюсь заняться не своим делом…
Я начал сбивчиво убеждать Бориса, что не нужно придавать значения никаким правилам и канонам, нужно просто писать, пренебрегая условностями, доверяя лишь собственной памяти и собственному чувству. Своему неизбывному горю и своему незабвенному счастью.
Сейчас, читая и перечитывая недавно выпущенную издательством АСТ и, несомненно, давно ожидаемую заинтересованной публикой книгу Бориса Мессерера «Промельк Беллы», я думаю, что художник и внял советам литературных друзей, и одновременно пренебрёг ими. Как писатель-дебютант Мессерер позволил себе большую внутреннюю свободу, и вместе с тем как искушённый архитектор и дизайнер построил книгу с учётом чётко осознанных композиционных приёмов. Повествование прихотливо, как живая изменчивая жизнь, и в то же время пропорционально и стройно, как подобает точно рассчитанному и вписанному в окружающую среду зданию.
Если же доверять непосредственному читательскому впечатлению, то оно более всего тронуто и покорено замечательной авторской искренностью сочинителя этой книги. Вообще-то понятно, что книгу о любви невозможно писать с корректно спокойным сердцем. Но многие годы воспринимая Бориса Мессерера как сдержанного европейского джентльмена, подчёркнуто светского человека, эстета, может быть, даже сноба, я был, не скрою, удивлён и растроган тем открытым и беззаветным лиризмом, который присутствует на страницах этой книги. Как всё-таки обманчиво поверхностное восприятие. Разве может бестрепетный плейбой признаться в том, что при виде вошедшей с мороза в вестибюль театра незнакомки он испытал мгновенную, как укол, влюблённость? Что, зная уже, кто она такая и видя её изредка на улице, он чувствовал, как у него от нежности начинает щемить сердце? Что, едва-едва с нею познакомившись, он чётко осознаёт, что, выражаясь хрестоматийным языком, пойдёт за ней «хоть в свои, хоть в чужие дали», то есть, не задумываясь, переменит свою участь.
Человеческая история свидетельствует о том, что супружество двух выдающихся личностей почти непременно предполагает, что одна из них добровольно возлагает на себя миссию буквально жреческого и одновременно чисто житейского служения другой. Поначалу созерцатели чужого счастья ожидали подобного же расклада в супружестве Ахмадулиной и Мессерера, подшучивая на эту тему в таком стиле: вот, мол, раньше публика интересовалась, что за дама со знаменитым художником, а теперь зеваки станут любопытствовать, что это за джентльмен сопровождает знаменитую поэтессу? Однако мало-помалу окружающие стали убеждаться, что перед ними нечто редкое и драгоценное: союз двух равных величин, двух, да не прозвучит чрезмерным такое сравнение, равно уважаемых держав.
Каждый из супругов положил к ногам другого не только своё громкое имя, но и свой сложный и славный творческий дар, свою художественную вселенную.
Все высокопарные образы срываются с языка, между тем они, как никогда, уместны. Белла ввела Бориса в пространство своих поэтических прозрений и провидений, поразила его звучанием своих трагических предчувствий, Борис же эстетизировал этот её хаос, обогатил его разнообразием чисто пластических ассоциаций, в каком-то смысле упорядочил его, придал ему законченную европейскую форму.
Любовь не просто сложила эти миры, она их приумножила.
В этом томе много прекрасных фотографий, выполненных и по долгу службы, и в качестве искреннейшего дружеского восхищения едва ли не лучшими мастерами нашей страны. Запечатлённые в лучшие моменты своей совместной жизни, поэт и художник производят впечатление абсолютно счастливых, полностью реализовавшихся людей, любимцев муз и фортуны. Но из книги «Промельк Беллы» узнаёшь, что эти «небожители» не избежали почти ничего из того, что выпало на долю их поколения. Эвакуация, хлебные очереди, грязные хулиганские дворы послевоенной поры... Конечно, не из этого сора, но и из него тоже выросли их чудесные дарования. Помню, мне когда-то казались немного кокетливыми стихи Ахмадулиной о том, как она терпеливо стоит в типичной советской очереди застойных времён:
А странствовать очень хотелось, потому что видеть мир – органическое свойство творческого человека. Так что в каком-то смысле Ахмадулина за Пушкина увидела все те края, в которых он мечтал побывать, но так и не побывал. И за Цветаеву испытала отраду не беженского, не вынужденного, а естественного и законного возвращения из дальних странствий на родину.
Поделиться книгой: