Помоги проекту - поделись книгой:
Попов Вадим
Теги: кинопремия "Ника"
Призраки перестройки на митингах и светских мероприятиях
Очень жаль, что канал НТВ показал церемонию вручения премии «Ника» не полностью. Печально, что широкая аудитория так и не узнала, чем дышит столичная творческая интеллигенция, какими проблемами озабочена. Всё-таки свобода высказывания – великая вещь, она безжалостно, во всей полноте раскрывает природу явлений.
Политические заявления актрисы Елены Кореневой о «сотнях политзаключённых» в России, инвективы документалиста Виталия Манского «Мы про...али страну, мы хуже Северной Кореи» гуляют по Сети с пометкой «вырезано цензурой», создавая вокруг события ореол мученичества. Жаль, что публика, сторонящаяся интернета, не узнала, как наши кинематографисты поддерживали митинги, прошедшие под брендом «Навальный». Досадно, народ не осведомлён, что сценарист Юрий Арабов, рассуждая об «узниках», уже наметил план: «Мы не должны делать вид, что их нет, мы должны писать о них сценарии, снимать фильмы».
Но главным событием «Ники», если судить по резонансу в СМИ, стало выступление Александра Сокурова, который снова вступился за главного из «узников» – украинского режиссёра Сенцова. Александр Николаевич предстал в привычном образе: с фирменной ужимкой, долженствующей указать аудитории, что перед нею видный гуманист, страдающий от всякой творящейся в России несправедливости. Многие из выступивших поддержали идею мэтра – отпустить коллегу Сенцова – и признались в любви Сокурову, кто-то даже назвал его «истинным Богом».
Конечно, не все в зале солидаризировались с «общим трендом», но по бурным овациям и покрикиваниям на американский манер легко было понять, с кем большинство – с Сенцовым, осуждённым за террористическую деятельность в Крыму, или с жертвами артобстрелов в Донбассе; с задержанными после незаконных митингов в Москве или с сожжёнными в одесском Доме профсоюзов.
Суть происходящего на «Нике» наилучшим образом выразил Леонид Ярмольник, который продекламировал стихи Дмитрия Быкова. Поэт обыгрывает юбилейную дату – «Ника» учреждена в 1987 году – и апеллирует к перестройке. Главный пафос произведения в том, что 30 лет назад, они (Быков использует местоимение «мы», вероятно, имея в виду мыслящую интеллигенцию) не додавили гадину, были слишком мягки со своими врагами. Рефреном звучит: «О Господи, как были мы неправы! О Боже, как неправы были мы!» Быков сетует, оглядываясь в прошлое, зря, мол, «разводили трали-вали» и предлагает программу на будущее:
«…Когда опять случится перестройка на новом неизбежном вираже, – весёлая, конечно, не настолько и не настолько мирная уже, – то пусть не полагают ретрограды, что их потычут носом, как котят. Тогда не будет никакой пощады, и стукачей опять же не простят. Тогда мы добрых граждан позабавим в ближайший после дождика четверг и гадину решительно додавим, и нацикам устроим Нюренберг, и всё, что снисходительно простили, – ведь мы такие добрые, увы, – мы выкорчуем в том же мягком стиле, в каком давили и в каком травили, в каком сегодня балуетесь вы. Конечно, мы отнюдь не жаждем крови, но хватит страха. Наш всеобщий дом мы подметём значительно суровей, чем в восемьдесят, граждане, седьмом. Довольно жить бессмысленно и дико, лелея только страх и аппетит. Махнёт крылом победа – наша Ника. И голову впервые отрастит...»
Не правда ли, мощно? Со всей определённостью заявлено, что компромиссов отныне не будет. Никаких надежд на примирение своим идеологическим оппонентам Быков не оставляет. Теперь они не просто антагонисты – враги. И на эту поистине новаторскую для современной России интонацию следует обратить внимание. Ирония и сарказм остались в прошлом, патетика суровой беспощадности овладевает сердцами лидеров общественного мнения. «Цвет интеллигенции», вооружившись этой воинственной энергией, видимо, будет ретранслировать её в массы. Во всяком случае, режиссёр Алексей Красовский, активный популяризатор митингов «За нашу и вашу свободу», обратился со сцены к коллегам: «Уважаемые, авторитетные люди должны использовать свою власть над умами и чувствами людей, чтобы что-то изменить». И для тех, кто пережил перестройку, эвфемизм «что-то изменить» расшифровки не требует.
Речь идёт о разрушении страны по формуле февраля 17-го, по лекалам перестройки, и эта угроза – хороший повод заставить всех, кто считает себя государственниками, объединиться.
Фотоглас № 13
Фотоглас № 13
Фотоглас / События и мнения
В преддверии юбилея А.М.Горького на прославленной сцене Московского Художественного академического театра, носящего его имя, поставлена ещё одна пьеса всемирно известного драматурга. «Чудаки» написаны в 1910 году – во время, а точнее – в безвременье между двумя русскими революциями. Режиссёр-постановщик заслуженный артист России Александр Дмитриев. В спектакле заняты А. Бирюков, И. Фадина, А. Зайков, Ю. Болохов, А. Костюченко и другие.
Спекуляция на теракте
Спекуляция на теракте
Политика / Новейшая история / Злоба дня
Цветы у обелиска городу-герою Ленинграду
Теги: Санкт-Петербург , теракт , трагедия
В погоне за политическими дивидендами позволено всё?
Пока точно неизвестно, кто именно организовал теракт в Петербурге, но уже понятно, каким образом трагическое событие использовали в конъюнктурных политических целях.
Наиболее полно практику спекуляций иллюстрируют соцсети, ставшие мощнейшим инструментом формирования общественного мнения. Сюда, в интернет, как точно подметил политолог Сергей Михеев, российское общество заталкивали едва ли не насильно, чуть ли не на государственном уровне. Теперь именно в соцсетях наиболее оперативно распространяются идеи, не способные размножаться в иной информационной среде. И хотя в фейсбуках-твиттерах, казалось бы, царит свобода, здесь же – привычный ареал обитания доктринёров. Заранее можно было предугадать, кто станет главным субъектом и главным объектом критики в связи со взрывом в петербуржском метро.
Буквально в первые часы после теракта в нишах, где традиционно укоренилась либеральная мысль, начала распространяться оценка профессора МГИМО Валерия Соловья: «После взрывов в питерском метро линия поведения власти в отношении любых массовых акций предопределена. Думаю, в других отношениях тоже». Этот полунамёк, что российской власти теракт выгоден, обрёл более определённые формы в высказывании профессора ВШЭ Сергея Медведева: «…Какую бы версию они ни выдвинули, как бы быстро ни расследовали, после Каширки и Волгодонска, рязанских учений, после Курска, Беслана, «Норд-Оста», Крыма, Донбасса, «боинга», после Литвиненко и Вороненкова – им никто уже не поверит. Власть увязла во лжи и гибридности, кровавая тень падает и на неё, и от этих подозрений уже не отмыться, как царю Борису. Когда подозрения ещё хуже доказательств – это и есть делегитимация…»
Вот, собственно, и вся логическая цепочка – от вопроса «кому выгодно» к ключевому тезису о нелегитимности власти. Сопровождать эти умозаключения обязательно должны интонации ложного пафоса. Патетический тон – верный спутник всех майданных пропагандистских кампаний. И конечно, необходимо, чтобы носителем идеи нелегитимности власти выступил какой-нибудь профессор престижного вуза. В его устах любая белиберда звучит солидно. А список обвинений следует предъявлять как нечто само собой разумеющееся и желательно общим списком, чтобы оправдывающийся нелепо метался между Литвиненко и Вороненковым, Бесланом и Крымом.
И только потом, когда выскажутся профессора МГИМО и ВШЭ, когда осветят своим авторитетом магистральный путь политической борьбы, к процессу подключатся рядовые сетевого фронта, и мысль их будет выражена вульгарно: «Путин виноват». Но кто сказал, что вульгарность – негодный способ вывести народ на баррикады?
Василий Травников
Вместе с петербуржцами
В день теракта собкор «Литературной газеты» в Петербурге Владимир Шемшученко несколько часов не мог найти свою дочь. Как выяснилось, Полина села в поезд метро, вслед за которым ушёл трагический состав. С Полиной всё нормально, но часы без связи нашему корреспонденту показались вечностью. Он написал стихотворение, которое назвал «Полина». Но адресуются эти строки и всем, кто в этот страшный день переживал за своих родных. Да и всем нам, кто душой вместе с петербуржцами, ленинградцами, кто переживает за них и скорбит вместе с ними.
Не жар-птица в Неву уронила перо,
Не сошла на прохожих небесная манна –
В Петербурге сейчас подорвали метро…
Рана!
Телефон, как змея… Он ужалить готов…
Сердце лопнет сейчас от малейшего звука…
Позвони! Хоть дыханье услышу без слов…
Мука!
Пальцы, как не мои… Длинный, длинный гудок…
Вечность тянет своё в исполнении сольном…
Никогда ещё не был я так одинок…
Больно!
Телевизор безжалостно ходит по мне,
Тычет в душу, в глаза – крики, слёзы и стоны…
А в ушах, как стеклом по железу лишь, – «…вне зоны…»
Задача политолога не служить, а исследовать
Задача политолога не служить, а исследовать
Книжный ряд / Новейшая история / Заметки на полях
Назаров Олег
Теги: В.И. Якунин , С.Г. Кара-Мурза , В.Э. Багдасарян , В.И. Куликов , Актуальные проблемы государственной политики
В.И. Якунин, С.Г. Кара-Мурза, В.Э. Багдасарян, В.И. Куликов. Актуальные проблемы государственной политики. М. ЮНИТИ-ДАНА 2017. 415 с. 5000 экз.
Этот учебник, а именно к их числу можно было бы причислить вышедшую книгу, трудно назвать классическим. И дело не только в оригинальной структуре и композиционном построении текста, где выделяются рубрики «Из истории политической науки», «Цитата», «Основные выводы», «Контрольные вопросы», «Дополнительная литература», «Историческая иллюстрация», «Важно!», и даже в неосознанно занятой авторами позиции уходить от оценочных суждений. Работу отличает стремление к открытому диалогу с читателем, что особенно видно в введении и в заключении. Неслучайно введение начинается с вопроса: «Чему вы учитесь?».
Для авторов политология – не теоретизирование о политике, а «рефлексия о политической практике» и «размышления о том, какой могла бы быть политика при тех или иных изменениях субъекта и объекта политики». По их убеждению, дело политолога не служить или прислуживать политикам, а исследовать, «абстрагируясь в своём акте познания от своей нравственной оценки объекта исследования». Авторы считают это трудным, но возможным, приводя в пример врача, который ставит диагноз независимо от симпатии или антипатии к больному.
С сожалением они говорят о воспроизводстве в постсоветской России политологических подходов эпохи позднего СССР с характерным для неё расколом общества на сторонников и противников реформ. А в таких случаях анализ если и присутствует, то лишь как инструмент политической борьбы. По мнению авторов, современная система подготовки политологов должна быть кузницей «не помощников депутатов и не политических менеджеров, а исследователей и аналитиков».
Встречающееся равнодушие научного сообщества авторы объясняют, с одной стороны, отсутствием у властей интереса «в получении и предоставлении обществу беспристрастного знания о политическом процессе», а с другой – отчуждением населения от власти из-за отсутствия «адекватного языка (дискурса), на котором власть, все ветви оппозиции и масса граждан могли бы вести общественный диалог по реальным вопросам национальной повестки дня». Прежде всего речь идёт о неспособности политологов «предложить методологию перевода конфликтов в режим диалога». Для этого «система образования политологов должна обратиться к реальности конкретной России», а не выстраиваться в духе борхесовской «страны Тлён». Авторы полагают: многое современной кризисной политологии может дать изучение причин краха СССР, что позволит взглянуть на государственную политику и управление «под углом зрения «науки становления».
Структура учебника подталкивает к анализу реальных государственных практик, включая информационную политику и манипуляции сознанием граждан. Рассматривая власть как «неизбежный атрибут человеческого сообщества», авторы обращают внимание не только на типологию и структуры власти, но и на её положение между правом и эффективностью.
Общая логика книги основана на осознании, что «Россия переживает необычный («системный») кризис, который считается самым глубоким и длительным в истории индустриальных обществ». Нельзя не согласиться, что в государстве, которое находится на таком этапе развития, политика власти должна соединить две разные задачи – создание базовых условий для жизни населения и реализацию программы движения к образу будущего. Как и с тем, что э ффективная политика в условиях кризиса требует консолидации российского общества вокруг главных ценностей: социальной справедливости и гражданской безопасности.
„Дело историков“ и его подоплёка
„Дело историков“ и его подоплёка
Политика / Настоящее прошлое / Неизвестное об известном
Воронцов Андрей
Теги: «дело историков»
Разгром начался с упразднения Покровским двух опорных гуманитарных факультетов МГУ
Мы то и дело спрашиваем себя: почему в стране с такой могучей исторической школой почти нет, по существу, серьёзных современных историков? Этот вопрос порождает другой: не потому ли, что без малого 80 лет назад наша национальная историческая школа была уничтожена, в том числе и физически?
Интеллектуальный геноцид
В 1929–1930 годах по доносу «красной профессуры» из «школы Покровского» арестовали разом свыше 150 выдающихся русских учёных, в том числе и мирового уровня – С.Ф. Платонова, Е.В. Тарле, С.В. Бахрушина, Ю.В. Готье, Н.В. Измайлова, Н.П. Лихачёва, М.К. Любавского, С.В. Рождественского… Всего же в орбиту «дела историков» было вовлечено несколько сот человек, так или иначе пострадавших. Не пощадили даже престарелого племянника Ф.М. Достоевского – А.А. Достоевского, который по основной специальности был вообще-то географом.
Вроде бы дело-то давнее, да ведь настоящие историки – не инкубаторные цыплята, и не один десяток лет нужен, чтобы подготовить одного хорошего. «Дело историков» (оно же «академическое»), устроенное ленинградским ГПУ с подачи Я. Агранова и Я. Петерса, можно назвать как хотите: погромом или интеллектуальным геноцидом, или ещё как – сути дела это не изменит. Целое поколение русских историков вырвали из научной и творческой жизни, а некоторых из жизни вообще, учеников же запугали так, что своих учеников, способных поднять знамя нашей исторической науки, они не имели.
«Большинство поставило крест на научной работе, не писало бесстыдных статей, жило скромно по ссылкам. Мы добывали хлеб уроками языков и случайными заработками. В этом заключался наш подвиг. Так текла жизнь большинства моих однодельцев... Мирно и скромно закончили они своё печальное житие», – вспоминал отсидевший по «делу историков» С.В. Сигрист (А. Ростов). У нас всё пишут, насколько мы отстали в генетике из-за «дела генетиков». А в истории насколько отстали из-за «дела историков»? А в славистике («дело славистов»)?
Кстати, место действия «исторического дела» – Ленинград – вовсе не означает, что репрессии имели некий локальный характер, ведь удар пришёлся на всю Академию наук, до 1934 года находившуюся в Северной столице.
«Общество историков-марксистов»
Но «дело историков», в отличие от других «дел», началось вовсе не в 1929 году, а ещё раньше, в первые послереволюционные годы. В 1920-м в Московском университете произошло небывалое, не случавшееся доселе ни в одной стране мира: взяли и упразднили… два опорных гуманитарных факультета – юридический и историко-филологический. То есть, проще говоря, отменили изучение русского закона, истории и культуры. Значительная роль в этом принадлежала тогдашнему заместителю наркома просвещения, историку Михаилу Николаевичу Покровскому (1868–1932), автору русофобских и антиправославных книг «Русская история с древнейших времён» (1910–1913), «Русская история в самом сжатом виде» (1920).
Сначала Покровский стал требовать, чтобы Московский университет включил в свой состав «красную профессуру» – и в немалом количестве. Здесь, правда, была одна странность: в списке этой «профессуры» мы увидим не так много твёрдых «большевиков-ленинцев», зато есть явные «неленинцы»: «махист» Богданов-Малиновский, меньшевики Ларин-Лурье, Суханов-Гиммер, Стеклов-Нахамкис…
Из-за Нахамкиса, кстати, старые профессора неожиданно упёрлись, сочтя предложенную сделку «совершенно недостойной университета и неприемлемой». Фамилия, что ли, на них подействовала, невольно ассоциировавшаяся с хамством? Покровский же в ответ, как в непристойном анекдоте о групповом сексе с женой приятеля, сказал «буржуазии» что-то вроде: «Тогда мы вас вычёркиваем», – и всех, кого надо, назначил сам. Получив таким образом необходимый перевес в голосах, Покровский без помех провёл в университете свою удивительную «реформу» по ликвидации юридического и историко-филологического факультетов.
Это было самое начало его бурной деятельности на исторической ниве в СССР. В 1925 году он создаёт «Общество историков-марксистов», которое сразу же начинает истерические проработочные кампании против всевозможных «враждебных» исторических школ (Платонова, Тарле, покойного Лаппо-Данилевского и других). Неистовствовали в партийной печати соратники Покровского: Адоратский, Альтман, Ванаг, Гольденберг, Горин, Зайдель, Лукин, Попов, Ротштейн, Рязанов-Гольдендах, Томсинский, Фридлянд, Цвибак, – кто сейчас помнит самые их фамилии? Что написали эти люди? Какую-то вздорную и совершенно нечитабельную чепуху. Да и не она вовсе была главным трудом их жизни, а «дело историков», то есть уничтожение русской исторической науки.
До поры до времени кампания против «платоновцев» осуществлялась в рамках травли, правда, очень ожесточённой. Всё изменилось в 1929 году, когда Покровский узнал, что неизлечимо болен раком. Между тем его политика цели достигла только в Московском университете, а в Ленинграде, на уровне Академии наук, нет. Никаких шансов на лидерство в советской исторической науке у «покровцев» после смерти вождя не было. Он хоть чего-то написал, а они? Подобно тому, как рапповцы имели репутацию литературных громил, а не властителей читательских дум (причём даже в партии), так и «покровцы» негласно считались историческими недоучками и «бастардами», как бы громко ни визжали.
Впрочем, не судьба соратников больше всего волновала Покровского, а то, конечно, что будет с его именем после смерти. Если на вершине академической исторической науки по-прежнему останутся С.Ф. Платонов, С.В. Бахрушин, Е.В. Тарле, Ю.В. Готье и другие, то через несколько лет все совершенно забудут, кто такой Покровский. (Так, кстати, ныне и произошло: кто похвастается, что читал Покровского?) А вот если заблаговременно пересажать и перестрелять старую профессуру, то на зачищенном поле академической истории останется одна заметная фигура для посмертного официозного почитания –он, Покровский.
«Утаённые» архивы
Поделиться книгой: