Человек-Хэллоуин

Люблю твою улыбку.

Люблю, когда ты сердишься и начинаешь дуться, словно большой ребенок.

Люблю все волоски у тебя на груди и животе. Ты пушистый, словно щенок.

Люблю, когда ты целуешь меня.

Люблю, когда говоришь, что любишь меня, люблю все, что ты делаешь.

Люблю, как ты косишь газон! Ты милый!

Твою душу.

Твою чистоту.

Твое сердце.

Люблю то, что ты милый, добрый, заботливый и такой чудесный Стоуни Кроуфорд. Никогда не забывай об этом. И тогда мы ни за что не станем такими, как твои или мои родители. Мне кажется, ты особенный.

Люблю тебя.

Аурдес».

8

Он входит в гостиную, где его мать в темноте смотрит «Святую общину». Человек в очках кричит, что ложные мессии заполонили весь мир, что «мы живем в эпоху чудес и кошмаров, и Господь обрушит свою ярость и на грешника, и на святого, разразится война или поползут слухи о войне, слухи о странных тварях, выходящих из морей, и об огне с небес!»

Мать задерживает взгляд на Стоуни не дольше, чем на секунду.

— Может быть, хоть ты захочешь прислушаться к его словам? — равнодушно спрашивает она — Твой отец и твой брат не желают. Но ты-то должен.

Она делает очередной глоток из маленькой фляжки.

9

Из дневника Алана Фэйрклофа.

«…Всю свою жизнь я посвятил поискам, но даже в самых смелых мечтах не мог представить, что найду доказательства его существования. В детстве мы растем, веруя в дьявола, но когда становимся старше, наше воображение угасает. Наши верования видоизменяются, как освященная облатка, но только в обратном направлении. От плоти к хлебу, мы верим, что символы рождаются из воображения, а не наоборот, что воображение лишь черпает символы в первозданном творении. Ритуалы проистекают из наших инстинктов точно также, как лосось возвращается в ту реку, где родился. Ритуалы не пусты. Они наполнены смыслом.

Если бы не эти проклятые дела с банками, я бы остался там, в своем уединении, но проза жизни вечно отрывает человека от забвения, времени и прочего. Никому бы не пожелал подобного финансового ада. Лучше оставаться бедным и счастливым, чем брать на себя обязательства, налагаемые деньгами, в то время как ты жаждешь сделаться отшельником в диком краю, книжным червем, затерянным среди стеллажей в библиотеке, или же паломником в святом месте… проклятая необходимость… проклятая собственность… проклятые мирские заботы.

Однако без всего этого я не смог бы купить дом на острове, не познакомился бы с этими жуткими, но удивительными людьми. Никогда не увидел бы существо, не наблюдал бы, как оно выходит, как меняет свои очертания, превращается из зверя в демона, а потом в воплощенною красоту, словно не может больше удерживаться в одной форме. Нет бога, кроме бога плоти, а всякая святость исчезает в материальном воплощении. Всякая плоть нечестива. Всякая плоть священна. Все люди боги. А обряд — мост между мирами старого и нового.

Городку предстоит сделаться местом сурового испытания, местом, где можно наблюдать последствия нашего великого эксперимента, нашей попытки уподобиться Богу, нашего желания продвинуть человечество вперед, остановить бесконечную спираль смертей, столь необходимую для обычных людей. Впервые увидев его в клетке, увидев эти могучие руки и яростные золотые глаза, я познал страх, какого никогда не испытывал ни один человек. Что же должны были чувствовать при взгляде на эти существа люди в древности? Что должны были чувствовать святые сестры, когда услышали его вопли под часовней?

И все же мой ужас переродился в любовь и преданность, потому что даже в самом темном из алмазов горит свет небес, способный спалить все.

Когда я ко сну лея лица существа, оно смирилось, погасило в себе ярость, смягчилось.

Могу ли я описать, что ощутил, лаская его теплую плоть и наблюдая, как оно меняет форму под моей рукой?

Как только с делами будет покончено, я вернусь в Америку, вернусь в этот город. Записка, которую я получил этим утром от Джорджа Крауна, пронизана нетерпением. Это грандиозно, сказах он, наше будущее начинает воплощаться.

А в записке было всего три слова: «Его удалось поймать»».

Глава 7

ЖИЗНЬ И ВРЕМЕНА АЛАНА ФЭЙРКЛОФА

1

Алан Фэйрклоф поднес руку к лицу молодого человека. Красивое… Другие для его цели не годились. Ему нравилось видеть синяки под глазами, открытые раны над губами. Ему нравилось превращать красоту в нечто уродливое и пугающее.

Достигнув высшей точки возбуждения, он глубоко погружался в себя, терял ощущение реального мира и вступал в вотчину богов.

2

Из дневника Рлана Фэйрклофа.

«История моей жизни не трагедия, а смелое предприятие, доказывающее, что существует правда за крайними пределами правды, а разница между добром и злом ничтожна. Не существует добра и зла, есть только то, что сию минуту кажется злом, и то, что в данный миг — добро. И жизнь, вцепившись в тебя крюками, без усилий проделывает путь от священного к профанации. Все, что мы действительно можем знать о ней, — это Свет, вечно сияющий Свет божественной сущности. В крайней жестокости, в святой доброте, в грубости человеческих конфликтов искра этого Света вспыхивает снова и снова.

Цель моей жизни, моя миссия, — отыскать тот камень, который может высечь искру, вызывающую пожар».

3

С самого раннего возраста Алан Фэйрклоф был предназначен для великих дел. Его отцу, лорду Эрли, в числе прочего наследства досталось и три огромных замка в Шотландии и Нортумбрии. Его мать, леди Элейн Ромни, получила богатое наследство. Дед ее был голландцем из Южной Африки, и отец основал весьма успешное предприятие «Чугунолитейные изделия Ромни», разрабатывая шахты в Африке. Алан учился в Харроу, играл в крикет, а потом его мир изменился с такой скоростью, что он так до конца и не пришел в себя от потрясения. После гибели родителей в кораблекрушении у берегов Майорки Алана забрали из школы и отправили к единственной живой родственнице, которая согласилась его принять. Его тетушка владела землей в особенно неприветливой части Северной Шотландии В то время как родители оберегали Алана от всех худших проявлений жизни, эта женщина оказалась мелочной и недоброй. Она заставляла мальчика принимать ледяные ванны, считая, что таким образом он закаляет характер, а в случае неповиновения отправляла к высокому мрачному немцу по имени Рэнальф, который порол его со знанием дела. Обязанности Алана заключались в том, чтобы присматривать за пятнадцатью арендаторами и взимать с них плачу, Годам к семнадцати он был переполнен тем, что сам называл благородством бедности. Он много времени проводил на улице, собираясь в итоге уйти в монастырь, и презирал любые материальные блага.

Но незадолго до своего двадцать первого дня рождения, лежа на жесткой скамье, служившей ему постелью, Алан впервые в жизни начал видеть эротические сны.

В этих снах он, словно шакал, набрасывался на молоденьких проституток, сжимал их в объятиях, ощущал во рту вкус юной крови, хлестал бедняжек плетью, пока их крики не переходили в стоны сладостного поражения. В этих сублимированных пытках во сне он был Рэнальфом-немцем, а не каким-то там прыщавым добряком Аланом Фэйрклофом. Но даже во сне он предавался удовольствиям вопреки своей воле. Ему казалось, кто-то заставляет его вонзать ржавый гвоздь в сосок алтарного служки, он пытался сопротивляться, но подчинялся превосходящей его огромной силе, которая вынуждала глубже втыкать нож в тело девчонки-нищенки из Калькутты…

Просыпаясь после таких снов, он пытался противиться им. Но если поначалу он испытывал отвращение к этим ужасам, а затем лишь слегка заинтересовался порождаемыми его собственным воображением ночными видениями, то в итоге уже с нетерпением ждал ночи и очередного сна.

В разгар оргии, избивая какого-то юнца и намереваясь изнасиловать его мать, Алан вдруг с испугом осознал, что сон имеет весьма реалистическую текстуру. Словно в его памяти разверзлась черная дыра, засосала в себя весь настоящий мир вокруг и он уже не мог различить, что материально, а что — нет. Он чувствовал, как его кулак весьма ощутимо утыкается в плечо парнишки и сексуальная энергия жарко разливается по чреслам…

— Это не сон! — воскликнул он, когда мальчишка взвыл и через миг после удара кровь брызнула из-под его левого глаза. — Это не сон!

Он орал на мальчишку, словно в том была его вина. За спиной парня стояла его мать — платье разодрано посередине, руки привязаны к трубе над головой.

Алан отпустил мальчишку. Тот кинулся к матери и сел рядом с ней, весь дрожа Ему было не больше шестнадцати. Он обнимал мать, и оба они рыдали.

Алан, очнувшись, глядел на окровавленные руки. Первый раз, сколько себя помнил, он тоже расплакался. Слезы застилали серые стены комнаты, размывали образ женщины и ее сына… В конце концов перед глазами осталась лишь чернота ночи.

— Господи, Боже мой, за что ты покинул меня? — только и прошептал Алан.

Заря пришла, но не принесла ответа. Он развязал женщину и бросил пять стофунтовых бумажек на колени ее сына.

В углу комнаты над грязной раковиной висело небольшое зеркало. Взглянув в него, Алан Фэйрклоф не увидел ни Алана, ни его прежнего мучителя Рэнальфа: из зеркала на него смотрело чудовище.

Лицо было настолько нечеловеческим, что Алан счел за лучшее принять видение за призрака.

Прошло несколько недель, он смирился со своим новым образом и отправился странствовать по самым отдаленным уголкам в поисках Бога. В двадцать один он унаследовал гигантское состояние родителей и принялся испытывать собственную плоть как страданиями, так и наслаждением.

Но и это увлечение прошло.

Однажды утром он проснулся обнаженный рядом с двумя спящими женщинами и юношей, скорчившимися на запятнанном, разодранном матрасе, — их тела были так прекрасны и свежи накануне вечером. Во рту стоял густой привкус опиума и марихуаны. Теперь, в лучах полуденного солнца, словно острые сверкающие ножи проникающих сквозь щели в дешевых деревянных ставнях, эти тела походили на огромные гниющие колбасы. Алану даже казалось, что от них несет экскрементами. На ягодицах юноши виднелись следы от плетки, у одной из женщин на ребрах багровели порезы от ножа Перед ним лежала вожделенная плоть, одно гигантское скорченное тело. Алан бросился прочь из жуткой норы, подальше от этой плавящейся кожи, и встал под душ, слезами смывая с себя остатки ночи.

И тьма окутала его. Не тьма депрессии, сожаления или тоски, а тьма человека, знающего правду о себе и своих желаниях.

А это знание вытеснило из него последние остатки юношеского восприятия жизни. Ощущение счастья больше не возвращалось, он перестал испытывать радость и удовлетворение от чего бы то ни было. Алану Фэйрклофу к тому времени стукнуло тридцать, и до него ужу дошли слухи о существе, которое некогда держали в пещерах в Мопассане. Рассказывали, будто его вопли до сих пор отдаются эхом в маленькой деревушке за скалами.

4

Из дневника Алана Фэйрклофа.

«Спустя столько времени оказаться так близко к легенде, к ее истокам. Я отыщу существо, даже если это будет последнее, что мне доведется сделать в жизни. Я проникнусь чудом его существования. Я прикоснусь к его сущности и переживу превращение. Ключ всегда заключался в ритуале — вот что забыли люди, вот что потеряли. Именно ритуал отпирает замок и открывает дверь.

Мой Бог — яростный Бог!

Его присутствие осияет меня славой!

Я отыщу Его Свет!

Приди, Азраил! Приди и принеси свой Свет!»

5

Поскольку святые сестры, знавшие, где находится нужная пещера, давным-давно либо умерли, либо уехали из этих мест, поиски заняли немало времени, но Алан Фэйрклоф потратил изрядную часть своего огромного состояния, чтобы перекопать все окрестности.

И вот наконец один из местных рабочих нашел первый знак.

Это были какие-то останки, впечатанные в скалу, разрушенную в результате обвала, который случился в пещерах несколько столетий тому назад.

— Прекрасно, — сказал Алан, когда рядом с находкой зажгли факелы, отбрасывающие желтые и оранжевые отсветы. — Взгляните на его плечи. Посмотрите, как он… величествен.

Судя по всему, это была некая окаменелость, с руками и спинным хребтом человека, но в отвалившейся от разбитого черепа нижней челюсти торчали клыки льва, а вдоль лба тянулся ряд дырочек. Изломанное крыло у него за спиной походило на крыло птеродактиля… Впрочем, в последнем Алан не был уверен — возможно, это было лишь игрой воображения.

Однако он был твердо уверен в том, что найденные останки принадлежат тому самому демону, которого держали во тьме пещер святые сестры. Их тайна так и не была раскрыта.

За одиннадцать месяцев сложнейших раскопок Фэйрклоф поднял камни и осторожно перенес с того места, на котором они покоились.

Когда он взглянул на окаменелость при свете дня, его угольно-черные волосы моментально поседели, а сверкавшие, словно бриллианты, глаза стали холодными и тусклыми, похожими на куски обычного камня. Он чувствовал, как; затухает внутри его огонь и иссякает свет, — виной тому было и великолепие находки, и одновременно осознание того, что это существо больше не принадлежит миру живых.

Однако, возвращаясь в свой городской дом на Манхэттене, он услышал нечто примечательное. Был обычный дежурный обед в закрытом клубе, и один из присутствующих упомянул о весьма известном семействе.

— Крауны, — повторил он, когда Фэйрклоф переспросил. — Они занимаются всеми отраслями промышленности. Но в основном оружием Надо отдать им должное, члены этого клана щедро жертвуют на благотворительность. В прошлом году перечислили шесть миллионов в Фонд спасения детей.

— Я невольно услышал… Вы говорили что-то о…

Опасаясь, что ослышался, Алан Фэйрклоф даже не рискнул произнести это слово..

— О твари? Мой брат видел ее своими глазами. Как-то летом был у них в гостях, — пояснил одноклубник. — У них там на побережье pied-a-terre[14]. А у моего брата маленький островок — как раз напротив них. Он сейчас выставлен на продажу. Когда брат что-то там ремонтировал и перестраивал, они пригласили его с женой погостить. Брат говорил, что для таких богатых людей у них более чем непритязательные вкусы…

— Вы хотели рассказать о твари, — напомнил ему Фэйрклоф.

— Ах, да, по словам брата, они владели неким существом, похожим на самого дьявола во плоти.

Алан захохотал.

— А ваш брат случайно не любитель выпить?

Собеседник помолчал, сделал глоток виски и только тогда ответил:

— Теперь уже нет. Он умер полтора месяца тому назад.

Алан Фэйрклоф собирался продолжить расспросы, но вдруг все звуки в клубе — смех над скверными, бездарно рассказанными анекдотами, болтовня в баре, бряканье клавиш фортепьяно, терзаемых бесталанным музыкантом, — как-то разом смолкли: их заглушили его собственные мысли.

«Тварь…

Дьявол…

Святость…»

6

За шуточками и сплетнями выяснив адрес Краунов, Фэйрклоф отправился в их дом, находившийся рядом с Центральным парком Однако, к глубочайшему разочарованию Алана, у лифта его встретил только дворецкий — потрясающе красивый, с черными волосами и круглыми синими глазами — скорее всего, ирландец. На щеке под левым глазом заметно выделялся вертикальный шрам.

— Мне очень жаль, — произнес дворецкий. — Но в это время года Крауны всегда уезжают в Бангкок.

— Ливерпуль, — усмехнулся Алан, узнавая акцент дворецкого, — Я принял бы вас за ирландца, если бы не эти интонации.

Дворецкий чуть улыбнулся.

— Вы совершенно правы. А вы…

— Я человек мира, у меня нет корней.

— А я бы сказал, Слоун-сквер и к нему прибавлено немножко Шотландии, — улыбаясь, сказал дворецкий.

— Что ж», вы недалеки от истины. Алан Фэйрклоф.

Алан протянул руку.

— Пит Аткинс, — представился дворецкий. А затем, словно вспомнив о своих обязанностях, прибавил: — Они вернутся не раньше следующего месяца. Не раньше чем закончится эта отвратительная зима.

— Дела?

— И отдых, как можно догадаться. Не хотите ли оставить им записку, мистер Фэйрклоф?

Алан с минуту колебался.