Помоги проекту - поделись книгой:
Восьмого июля вечером Жмуркин узнал, что ровно через неделю Загорелов вместе с Быстряковым уедет в оренбургские степи, чтобы закупить там скот. Он узнал также, что поездка эта решена окончательно, и что они оба — и Загорелов и Быстряков — пробудут таким образом вне дома не менее недели. Известие это на минуту всколыхнуло Жмуркина, наполнив его жгучим волнением и беспокойством, хотя вскоре же ему и удалось взять себя в руки снова. В то же время ему стало ясно, что к толкам об этой поездке он уже давно прислушивался с любопытством, и что именно на нее-то он и возлагал все свои надежды.
Жмуркин понял, что наступил момент действовать, «ловить обстоятельства за хвост», как он говорил себе мысленно. И тщательно обсудив и взвесив в последний раз каждую черточку своего плана, он тотчас же приступил к его исполнению. Неудачи он не боялся, ибо он и до сих пор старался убедить себя, что, быть может, планом этим он и не воспользуется, насладившись лишь его тщательной отделкой.
— Назад повернуть всегда возможно будет, — говорил он себе обыкновенно в такие минуты, — а лисичка-то все же у меня в мешке. Захочу — беру, а не захочу — нет. Отпущу на волю. Ступай, дескать, лисица, в лесу веселиться! — И ему иногда искренно верилось, что уж это одно сознание своей неограниченной силы над той женщиной удовлетворит и насытит его сердце.
В тот же день, как только он узнал об этой поездке, он незаметно взял с письменного стола Загорелова маленький конвертик и листок почтовой бумаги. Собственно Жмуркин не придавал особенного значения ни этому конвертику ни бумаге, так как он был уверен, что Загорелов, как человек осторожный, конечно не вел переписки с Лидией Алексеевной, и та вряд ли даже хорошо знала его почерк. Конвертом и бумагой Загорелова он решился воспользоваться больше для того, чтобы полнее насладиться тщательной отделкой своего плана. Затем, захватив к себе во флигель деловую переписку Загорелова, он стал ежедневно и целыми часами изучать его почерк. В конце концов, после усиленных трудов, он добился-таки того, что мог весьма недурно подражать ему. Убедившись в этом, он присел к столу, конечно приняв все меры для того, дабы не быть захваченным кем-либо на месте преступления, и на листке бумаги, похищенном с письменного стола Загорелова, он вывел нижеследующее:
«Приходи сегодня
Несколько раз перечитав написанное, Жмуркин остался совершенно доволен, как почерком, так и содержанием. И тщательно сложив эту записочку, он заклеил ее в конверт, спрятав его затем в свою записную книжечку.
Все это ужасно утомило Жмуркина, и весь вечер он пролежал на постели, закинув за голову руки и поглядывая в потолок. Он лежал и думал:
«Завтра Максим Сергеич уедет, завтра Максим Сергеич уедет».
Больше в его голове не было ничего, — ни одной думы, ни одной мысли. Он так и заснул с этим, обутый и одетый, как лежал, бледный и усталый, похожий в своем тихом сне на труп.
А на другой день Загорелов уехал в шесть часов вечера в одном экипаже с Быстряковым. Уехали они на лошадях Загорелова и в его же экипаже, и экипаж должен был вернуться обратно, с крохотного вокзала пустынной станции, не позднее девяти часов вечера. О часе отъезда Жмуркин тоже знал заранее, а потому и это обстоятельство было предусмотрено им в его расчетах. Он боялся лишь одного. Возможно, что Лидия Алексеевна будет у них в усадьбе, в гостях у Анны Павловны, как раз в момент возвращения лошадей. Это было бы хуже всего, хотя стечение даже такого рода обстоятельств вполне не разрушало плана Жмуркина, а лишь отодвигало момент его исполнения на неопределенное время. Весь фундамент плана заключался вот в этом отъезде Загорелова; даже отсутствие Быстрякова являлось для него уже излишним; и следовательно, раз отъезд Загорелова состоялся, ни одно обстоятельство уже не грозило плану Жмуркина катастрофой. Так по крайней мере думал он. Тем не менее, он сильно волновался, поджидая возвращения лошадей. Но лошади вернулись ровно в девять часов, и Лидии Алексеевны в этот момент в усадьбе не было. Следовательно, все обстояло вполне благополучно; судьба как бы благоприятствовала Жмуркину. Он с облегчением вздохнул всей грудью. И, положив в карман своего пиджака сохранявшийся в его записной книжке конверт и отмычку, он тотчас же отправился в усадьбу Быстрякова, стараясь в то же время, чтобы его уход со двора не был кем-либо замечен. Всю дорогу он был совершенно спокоен, но когда он увидел Лидию Алексеевну, в его глазах на минуту все запрыгало, и дыхание комком сперлось в его горле. Некоторое время он даже не мог произнести ни единого слова.
Между тем Лидия Алексеевна подошла к нему первая — он встретил ее у ворот усадьбы — и, опахнув его запахом каких-то удивительно приятных духов, она спросила его:
— Вам что?
Голос ее звучал ласково, а ее милые голубые глаза взглянули в лицо Жмуркина с доверием ребенка.
— Вам письмо-с, — наконец, проговорил он, делая усилие.
— От кого это?
Лидия Алексеевна с удивлением приняла конверт из рук Жмуркина.
— От Максима Сергеича.
— Как от Максима Сергеича? Ведь он же сегодня уехал?
— Это точно-с, — сказал Жмуркин, с почтительной улыбкой. — В шесть часов они уехали-с, а в девять вернулись обратно.
— А муж?
— Елисей Аркадьевич отбыли с поездом.
— Что же это такое? — возбужденно повторяла Лидия Алексеевна, нетерпеливо вскрывая конверт. — Что же это значит? А он здоров? — добавила она с выражением тревоги на всем хорошеньком личике.
— Кто он-с, — переспросил Жмуркин с почтительной улыбкой, — Елисей Аркадьевич или Максим Сергеич-с?
— Ну, они оба? Здоровы? — поправилась Лидия Алексеевна.
— Елисея Аркадьевича я не видал-с, а Марксим Сергеич, как будто даже весьма-с, — говорил Жмуркин, уже совершенно оправившись и словно входя в роль. — По всей видимости они чувствуют себя ничего, а впрочем, может быть, капелечку и расстроены. Они мне говорили про вас: они дескать вручат тебе пузырек, и ты, дескать, мне его принесешь. Я, дескать, только об этом и пишу. То есть, о пузырьке, — пояснил он.
Он умолк. Между тем Лидия Алексеевна уже прочитала содержание записки и глядела на Жмуркина. Внезапно этот ее взгляд показался ему подозрительным. Он потупил глаза.
«Догадалась — подумал он чувствуя озноб — по почерку догадалась!»
Мучительное смятение и беспокойство охватили его; на минуту ему показалось, что он висит над пропастью, готовый сорваться, и чувствуя предательское головокружение. Ему захотелось крикнуть: ну, что же, не перехитрил вас, так жрите!
Он ухватился обеими руками за воротный столб, точно боясь упасть.
— Что с вами? — спросила его Лидия Алексеевна, с участием приближаясь к нему. — Вы больны?
— Второй день. Лихорадка, — отвечал он голосом, точно выходившим из глубины внутренностей.
Он даже испугался звука этого голоса.
— Не дать ли вам хины?
— Покорно благодарю. Я принимал! — Жмуркин уже оправился и заглянул в лицо Лидии Алексеевны. И по милому и доверчивому выражению этого детски хорошенького лица он ясно понял, что та не догадалась.
— Ага! — подумал он сердито. — Перехитрили лисицу!
Через минуту, безмолвно приняв из ее рук крошечный пузырек с какою-то бурою жидкостью, он уже уходил из ворот Быстряковской усадьбы.
Однако, едва только широкие спины холмов заслонили его собою, он тотчас же и поспешно отправился к старой теплице. Он был уверен, что Лидия Алексеевна будет там сейчас же за ним следом, и ему нужно было торопиться. Весь его расчет в этом-то именно и заключался; момент вручения записки и момент назначенного свидания должны были разделиться по его плану таким коротким промежутком, чтобы Лидия Алексеевна не могла найти времени зайти первоначально в усадьбу Загореловых.
Жмуркин поспешно подошел к старой теплице и, укрывшись за густыми зарослями кустарника, замер в ожидании.
«Придет или не придет?» — думал он в волнении. Его вновь охватили тревога и беспокойство. Раньше он считал свой план весьма остроумным и как бы застрахованным от всякого рода случайностей, а теперь ему казалось, наоборот, что первая же случайность способна разнести этот план вдребезги. Что, если сейчас же следом за ним к Лидии Алексеевне приедет Анна Павловна, или даже придет кто-либо из Загореловской усадьбы? Он не предвидел этого, сочиняя свой план, а между тем уже одно это превратить его замыслы в пепел. Жмуркин беспокойно шевельнулся: шелест женского платья внезапно коснулся его слуха. Он слегка выглянул из-за кустарника и увидел Лидию Алексеевну. Она стояла у старой теплицы, одетая в свой серый длинный плащ, с ключом в руке. Жмуркин затаил дыхание, чувствуя, что его ноги словно каменеют. Лидия Алексеевна торопливо исчезла в дверях теплицы; ключ снова протяжно щелкнул.
«Идти иль не идти?» — подумал Жмуркин о себе.
Он достал из кармана отмычку.
«Идти иль не идти?» — снова словно кто-то спросил его.
Его точно закружило в вихре. Он высоко и несуразно шагнул, точно преодолевая какое-то препятствие, схватился обеими руками за сердце, переводя дыхание, и затем тихо и осторожно пошел к старой теплице.
XVI
Между тем уже перед самой дверью в теплицу Жмуркин снова как бы замешкался, чувствуя приступ необычайного волнения.
«Идти или не идти?» — мелькнуло в его взбудораженном сознании.
На минуту он словно прикинул на весы все свои расчеты, ясно сознавая при этом, что он уже не уйдет, что у него не хватит на это сил, если даже оценка расчетов не вполне удовлетворит его. Он снова показался себе жалкой придорожной соломинкой, застигнутой свирепою бурей; и, ощущая озноб в пальцах, он вложил отмычку в замочную скважину, решительно потянул к себе дверь и, очутившись в теплице, снова замкнул ее за собою.
В теплице было темно, как в норе. Однако, он сразу же ощутил присутствие Лидии Алексеевны в этой тьме и сделал шаг вперед. Сердце его громко стучало, и ему казалось, что стены теплицы вздрагивали, сотрясаемые этими тяжкими ударами. Он сделал второй шаг.
— Это ты, Макс? — услышал он из угла, очевидно с тахты, голос Лидии Алексеевны. — Что с тобою? Здоров ли ты? Отчего ты не уехал с Елисеем Аркадьичем? — говорила та с оттенком некоторого беспокойства в голосе.
Видимо, она верила в это мнимое возвращение Загорелова, и его неожиданность наполняла ее беспокойством, заставляя подозревать какую-нибудь неприятность.
Жмуркин не отвечал ни звуком; он быстро извлек из кармана коробку спичек и, поспешно чиркнув, зажег на письменном столе свечу. После этого и с тою же поспешностью он повернулся лицом к Лидии Алексеевне.
— Это не Макс, — проговорил он, — это-с, как видите, я-с! Макс, — добавил он тотчас же, — Макс с Елисеем Аркадьичем в оренбургские степи катят.
Он на минуту умолк. Лидия Алексеевна глядела на него во все глаза, точно не веря себе. В то же время Жмуркин ясно увидел по ее лицу, что она поняла или, вернее, ощутила сердцем что-то весьма для себя недоброе. Кроме крайнего недоумения, все черты ее лица выражали и жгучее беспокойство, и всей своей фигурой она напоминала теперь ребенка, заплутавшегося в темном лесу.
Жмуркин глядел на нее молча. В теплице на минуту все притихло.
— Максим Сергеич в оренбургские степи катит, — снова повторил через минуту Жмуркин, — и это самое письмецо, относительно, то есть, прихода вашего сюда, это я собственной рукой вам написал. Приходи, дескать, сегодня туда в десять часов вечера. Необходимо. И пришли дескать, с Жмуркиным того-другого, пятого-десятого. И так далее. Это я сам собственной, вот этой вот рукой сочинил, Лидия Алексеевна, сделайте милость, простите за беспокойство!
Он хотел было рассмеяться, но точно только кашлянул, весь содрогнувшись.
— Вы мне не верите? — спросил он через минуту застывшую в беспомощной позе женщину. — Примите к совершенному руководству, что не лгу-с. А не верить, конечно, этому совершенно даже возможно-с, ибо и я долго не верил, что вы вот сюда к Максиму Сергеичу на свидание бегаете! Долго не верил! И когда гребеночку вашу вот тут у подушечки вот этой самой нашел, так тоже все еще не верил. И все думал: с такими глазами не лгут-с, никогда не лгут, никогда-с!
Жмуркин стоял в двух шагах от Лидии Алексеевны и говорил, крепко опираясь левой рукою о крышку стола.
Он был бледен, и Лидия Алексеевна хорошо видела, как сильно вздрагивала эта рука, точно сотрясаемая бурными ударами его сердца. И она не сводила с него глаз, между тем как все ее миловидное личико, с ямкой на подбородке, все еще выражало самое крайнее недоумение и томительное беспокойство.
В комнате было сумрачно; тусклый свет свечи слабо озарял лишь один угол комнаты, в то время как ее большая часть была наполнена странно колеблющимися тенями; там все бесшумно возилось, и порою Лидии Алексеевне казалось, что самые вещи этой комнаты беспокойно шевелятся, словно пристигнутые внезапным несчастием.
— Так вот как я о вас думал! — снова заговорил Жмуркин, поглядывая на Лидию Алексеевну и не переменяя позы. — Вот как я о вас думал. Я так высоко вознес вас, что почитал себя недостойным даже к юбке вашей прикоснуться, извините за выражение. И тут вдруг, — повысил он голос, — с этакой высоты да такое падение! Из богинь да в лужу-с! Из феи-с да в змеи-с! — Он снова коротко рассмеялся, словно кашлянул. Смех точно причинял ему боль. — Да-с. Так вот сами посудите-с, — продолжал он затем, — что со мною произойти должно было, когда я вас обстоятельным образом выследил и всеми глазами убедился. То есть, относительно того-с, что вы вот сюда к Максиму Сергеичу бегаете! Посудите сами! Ответьте, сделайте милость, будьте добры! Что могло произойти? То есть, в моем сердечном перевороте. Будьте добры! — Он умолк, точно поджидая ее ответа, но она молчала. — Не хотите, так я сам вам скажу, — заговорил он снова. — Я подумал: если уж она такая в некотором роде по-га-ная, — выговорил он членораздельно и точно давясь этим словом, между тем как Лидия Алексеевна вся как бы сжалась, — если она уж такая в некотором роде по-га-ная, — снова повторил он, — и если она в некотором роде одной рукою Елисея Аркадьева обнимает, а другою — Максима Сергеева, так почему бы ей, думаю, в таком смысле и третьего не взять, когда так. То есть, Лазаря Петрова! — добавил он. — Относительно того, чтобы обнять!
Лидию Алексеевну точно всю передернуло.
В комнате было сумрачно; тени бесшумно шевелились по углам; пламя свечи слабо вздрагивало, и все вещи, наполнявшие комнату, точно беспокойно возились, застигнутые несчастьем.
— Этого никогда не будет! — вдруг вскрикнула Лидия Алексеевна, порывисто приподнимаясь с тахты. Ее подбородок вздрагивал. — Я буду кричать, шуметь. Я перебью все окна. Слышите? Я буду стрелять в вас! — повторяла она беспорядочно, словно в истерике, вся охваченная волнением и тревогой.
— Тсс! — Жмуркнн замахал руками. — Не кричите-с! Вы меня совершенно не поняли-с. Не шутите-с! Сделайте милость, дайте высказаться! Вы меня совсем даже не поняли! — выкрикивал он шепотливо, точно свистящими звуками. — Сделайте милость обождать! Позвольте-с, — заговорил он через минуту снова уже более спокойно, убедившись, что и Лидия Алексеевна как бы взяла себя несколько в руки, словно вся насторожившись. — Позвольте-с. И кричать и шуметь, конечно, вы можете. И даже стрелять в меня можете. Но только-с к чему и для чего, если я над вами никакого насилия никогда в жизни себе не позволю! Вы меня поняли? Нет-с? Извольте, я повторю! Я над вами никогда никакого насилия не позволю, — повторил он с расстановкою, словно ставя после каждого своего слова точку. — Теперь вы меня-с поняли? — переспросил он. — Так вот-с, будьте спокойны, садитесь. И верьте моему слову больше, чем своему собственному. Будьте благонадежны. Насильственным образом я даже мизинчика вашего не трону. Клянусь! — проговорил он с жаром и совершенно искренно.
По крайней мере Лидия Алексеевна сразу же поверила искренности этого обещания. Она села. Жмуркин прошелся раза два по комнате, осторожно ступая и тихохонько потирая руки, словно в глубокой задумчивости, а затем снова он остановился перед нею в той же позе, крепко опираясь левой рукою о крышку стола.
— Итак-с, — заговорил он снова уже совершенно спокойно и даже пожалуй вкрадчиво, — итак-с, никакого насилия с моей стороны вам бояться нечего. Это совсем не в моих намерениях, ибо я хочу предоставить вам самую полную свободу выбора. Хотите, дескать, поступите вот этак, а не хотите — вот так. Как вам будет угодно. То есть: или вы меня сами к себе позовете, добровольно и без всякого насилия, или же я все Елисею Аркадьичу тотчас же выложу. Самым обстоятельным образом! Как касательно вашего поведения, так и относительно Максима Сергеича. Одним словом, всю вашу романическую эпоху! На чистую воду!
Жмуркин казался совершенно спокойным, и его слова журчали в притихшей комнате ласково и вкрадчиво. Он стоял перед Лидией Алексеевной все в той же позе, опираясь рукою о стол, но теперь эта рука уже не вздрагивала, как раньше.
— Вот все мое предисловие, — заговорил он снова после некоторой паузы. — Я предоставляю вам полный выбор. Или вы меня сами и добровольно позовете, или же я обращаюсь к Елисею Аркадьичу с словесным опровержением вашего супружеского поведения. Судите сами, что лучше. Ведь Елисей Аркадьич известно как поступит, и всю дальнейшую судьбу в этой истории можно даже с закрытыми глазами предсказать. Вам самим должно быть известно, как в хорошем купеческом быту при таких обстоятельствах поступают. Вас, конечно, на замок посадят, а на Максима Сергеича тоже управу найдут. Ведь Каплюзников на Завалишина нашел же, и вам вся эта история должна быть известна в достаточной степени. Максима Сергеича, конечно, наемными руками изловят и хотя до смерти не укомплектуют, но все же и здоровым не выпустят, а так-с, рухлядью сделают!
Он замолчал. Лидия Алексеевна плакала, припав к тахте и зарываясь лицом в подушку. Жмуркин безмолвно глядел на нее, поджидая, когда она несколько выплачется. Долго он стоял так, словно застыв в своей позе, с замкнутым лицом поглядывая на плачущую. Оранжевое пламя свечи тихо покачивалось, тени возились по углам, словно там шла борьба.
— Будет вам плакать, Лидия Алексеевна! — наконец проговорил Жмуркин. — Успокойтесь сделайте милость, и все, может быть, уладится в свое время. Ведь я не сейчас у вас решительного ответа требую и могу дать вам на размышление ну хотя бы дня три. А и этого вам мало будет, — пожалуй, отсрочу и еще. Только обсудите все в полном здравом рассудке, и тогда дайте ответ, будьте любезны. Полноте, не плачьте, Лидия Алексеевна! — добавил он.
Лидия Алексеевна приподнялась с тахты, вытирая скомканным платком покрасневшее от слез лицо.
— Ну, вот так-то лучше, — сказал Жмуркин со вздохом. — А теперь вам не пора ли домой, Лидии Алексеевна? Как бы вас не спохватились.
Лидия Алексеевна встала, двигаясь мимо Жмуркина с потупленными глазами.
— Так как же, Лидия Алексеевна, — говорил тот ей, — будете ли вы хотя бы думать относительно всего мною изложенного? Помните-с, что, в случае удовлетворительного ответа, я полную гарантию вашим приключениям обеспечиваю!
— Буду, — односложно проговорила Лидия Алексеевна с порога и, схватившись за виски, она простонала: — Поганая, поганая, поганая! — Она всхлипнула всей грудью.
— Вы дверку не запирайте, — сказал ей вдогонку Жмуркин, — у меня свой собственный ключ есть.
Лидия Алексеевна исчезла за дверью. Жмуркин потушил свечу и вышел на воздух, тотчас же заперев за собою дверь.
И долго, тяжело прислонясь к каменной стене теплицы, он смотрел вслед за удалявшейся женщиной, не спуская с нее внезапно опечалившегося взора. Вот она показалась на скате холма, вот мелькнула в опушке, вот исчезла и появилась снова. И снова исчезла, словно растаяв.
Кругом было тихо; лес не шевелился. Безмолвная ночь горела над землею; близко монотонно циркала какая-то птица, словно жаловалась на что-то горестно и без надежды на лучшее.
Жмуркин все стоял и глядел.
XVII
На другой день после этого свидания с Жмуркиным Лидия Алексеевна сидела у себя в саду с сестрой Елисея Аркадьевича, Анфисой Аркадьевной, пятидесятилетней вдовой, толстой, румяной и весьма добродушной на вид. Анфиса Аркадьевна варила из крыжовника варенье, а Лидия Алексеевна читала ей вслух, примостившись рядом, под тенью развесистых лип, на низенькой скамеечке. В саду было прохладно. Солнце близилось уже к западу, и нарядный полукруг цветника благоухал перед балконом сильнее. Круглые пятнышки света бегали по песку аллей, словно летали друг за дружкой, как мотыльки.
Лидия Алексеевна милым певучим голоском читала:
— «Катрина де-Барберис целый час неподвижно сидела, притаив дыхание. С своей веранды она хорошо видела пламенные объятия Виталя и Дорис, укрывшихся под тенью каштанов. И она думала: последняя пастушка не лишена земных радостей, а ей даже нельзя и мечтать о них…»
— Постой, постой, — перебила ее Анфиса Аркадьевна, деловито размешивая ложкой темно-зеленую гущу крутившегося в пене крыжовника. — Постой, постой. Я что-то все перепутала! — Она повернула к Лидии Алексеевне свое круглое и румяное лицо, с толстыми полукругами бровей, словно наведенных чернилами.
Брови, рот и подбородок были у нее совершенно в одном стиле, в форме правильных полукругов.
— Постой! — повторила она. — Это что же еще за Виталь? Откуда он?
— Это просто поселянин, — сказала Лидия Алексеевна.
— А Дорис?
— А Дорис — молодая пастушка с берегов Гаронны.
— Так зачем же они тут?
— Так; не зачем, а просто так. Катрина де-Барберис видит, как они целуются…
— И что же, ей завидно, что ли?
— Нет, не завидно, а просто грустно. Мужа своего она не любит. А кого любит, с тем видеться нельзя. Вот ей и грустно. Разве это не понятно?
Лидия Алексеевна положила книгу на траву и словно задумалась. В простом сарпинковом платье она казалась теперь совсем девочкой.
— Постой, — проговорила Анфиса Аркадьевна, — ты лучше вот что, голуба, расскажи ты лучше мне все с самого начала, да покороче. А то у меня все что-то путаться начинает. Дорис, Барбарис — все спуталось.
Лидия Алексеевна слабо улыбнулась.
— Это все очень просто, — сказала она. — Катрина де-Барберис — жена генерального прокурора. Она молодая, а он старик. И она влюбилась в Лафреньера, которого она видела в Фреквильском парке.
— Постой, постой! Этот, как его, Лафре, — кто же он такой?
Поделиться книгой: