Помоги проекту - поделись книгой:
— Лафреньер — блестящий капитан.
— Это, стало быть, гусар?
Лидия Алексеевна досадливо пожала плечом.
— Нет, вы все спутали. Гусара здесь нет, а есть Гуссар. Два эс! Гуссар! И это не капитан, а священник. Аббат по-ихнему.
— Это гусар-то священник?
— Ну, да. Фамилия священника — Гуссар. Два эс!
— Это все равно, — проговорила Анфиса Аркадьевна, — сколько ты этих самых эсов ни напихай, а все гусар — гусаром и будет, и священнику быть гусаром стыдно! Вот то-то и есть, — добавила она поучительно, — сразу же и видно, что все это любовное дело-то не в христианской державе завязывается, потому что в христианской державе у священников и фамелии настоящие: Благовещенский, Крестопоклонский, Предтеченский. А вот у одного учителя в Сердобольске, — вдруг изменила она свой поучительный тон в дружелюбно-ласковый, — тоже очень хорошая фамелия была: Тититипетов. Я вот только теперь хорошенько не помню, сколько раз это самое «ти-ти» перед «петовым» нужно было сказать. Не то три, не то четыре. Под эту фамелию даже можно кур манить. Тититипетов! Правда, можно? Да что ты, голуба, сегодня зеленая какая? — вдруг сказала она, и черные полукруги ее бровей ушли высоко на лоб.
Лидия Алексеевна вдруг простонала, точно от внезапной боли, порывисто приподнялась со своей скамеечки и, заложив руки назад, заходила по песку аллеи, тут же, в двух шагах от Анфисы Аркадьевны. Золотые пятнышки света запрыгали по ее лицу.
— Эхе-хе-хе, голуба! — вздохнула Анфиса Аркадьевна, и все полукруги ее лица как-то сдвинулись, придав ему выражение грусти. — Эхе-хе! И у тебя, видно, горе, голуба, как вот у этой у самой Катерины Барбарис. Видно, и в христианских державах, и не в христианских, — говорила она в задумчивости и нараспев, — видно, везде для бабьего сословия уставы все одни и те же. Тащат тебя нашу сестру под венец с арканом на шее, как овцу под ножик, а в случае чего, Боже упаси, — кулаком в зубы. Такая! Сякая! Немазанная! — выкрикивала Анфиса Аркадьевна, словно подражая ругающемуся. — Не такая и не сякая, — снова заговорила она вдумчиво, — а самая настоящая человеческая душа. Хо-о-рошая душа! И не ей стыдно, а вам. Кто вот с арканом-то на шее волок. Эх, доля бабья! — вдруг добавила она, размешивая ложкой крутившуюся в медном тазу ягодную гущу, и из-под полукруга ее брови внезапно упала в таз слеза.
Она умолкла. Лидия Алексеевна все так же ходила взад и вперед по аллее, делая при каждом повороте резкое движение, точно как бы отмахиваясь им от мучений. Так порою расхаживают тяжко страдающие физической болью.
— Да, — снова заговорила Анфиса Аркадьевна со вздохом, — так вот и тебя, голубу, на этом самом аркане волокли. Ведь Елисей Аркадьевич, хотя он и брат мне родной, а все-таки подлец он и негодяи. Это я ему и в глаза и за глаза скажу. Положим, в глаза не скажу, — добавила она через мгновенье, — и ты ему, голуба, этого не передавай, а за глаза скажу смело, что, дескать, ты подлец и негодяй! Ведь он, — заговорила она снова, ополоснув в воде ложку, — этот самый Елисей Аркадьевич тебя за десять тысяч купил. Прямо-таки купил! Твой батюшка, Алексей Moисеич, ему на десять тысяч векселей надавал, а он, Елисей Аркадьевич-то, на помолвке вашей от этих векселей сигары раскуривал. И сам раскуривал, и гостям давал. Не угодно ли, дескать, от тысячного векселька раскурить? Может быть, дескать, табачок-то от этого повкуснее будет. Эхе-хе! — снова вздохнула она и вдруг вскрикнула: — Батюшки! Грех великий! А ведь у меня крыжовник-то через край хлещет! А в кого влюблена эта рыженькая-то? — спросила она вдруг Лидию Алексеевну после долгого молчания, кое-как усмирив бушевавшую гущу. — В кого влюблена рыженькая? Сестра Барбарисовой? У нее еще названье на мой любимый соус похоже? Рыженькая в кого?
— Флоранс? — переспросила Лидия Алексеевна отрывисто. Она все так же расхаживала по аллее, с резкими движениями на поворотах, заложив за спину руки. — Флоранс влюблена в Мальверина, бедного молодого адвоката, который живет в доме графини дю-Марти, у церкви святого Филиппа. Сестрица! — вдруг вскрикнула она жалобно, громко и протяжно всхлипнув всей грудью.
Анфиса Аркадьевна, торопливо ковыляя с боку на бок, побежала к ней. Она беспорядочно взмахнула руками, словно собираясь лететь, и все полукруги ее широкого лица моргали.
— Ах, батюшки! — повторяла она сокрушенно. — Ах, голуба! Ах, батюшки! Святители-угодники! Архистратизи-заступники!
Лидия Алексеевна сидела на песке аллеи, с истеричными движениями рвала на себе волосы и исступленно выкрикивала:
— Умру, а этого не будет! Умру, а этого не будет!
Весь следующий день до самого вечера она пролежала в постели, а вечером она сидела на крылечке своего дома вместе с Анфисой Аркадьевной, бледная и задумчивая. На ее плечи была накинута длинная и тяжелая шаль, окутывавшая ее всю до самых пят. Но, несмотря на это, она точно зябла, и ее плечи порою вздрагивали. А Анфиса Аркадьевна добродушно поглядывала на нее и нараспев говорила:
— Если даже у тебя и есть, голуба, какие свои дела от Елисея Аркадьевича, все же убиваться тебе не след. Что делать, — всякое бывает. Весело тебе — веселись, а тяжко — почитай святое писание. Большую пользу больная душа в святом писании находит, — говорила она поучительно. — Мой покойный батюшка большой руки бабник и кутило-мученик был, а когда матушка его в том упрекала, то он, бывало, каждый раз говаривал: «Чем я вам не отец семейства! Святой Анастасий антиохийский пишет: кто не знаком с священным и писанием, тот не годится быть отцом семейства! Так видишь — только тот!» Это батюшка-то говорил. «А я, говорит, очень даже знаком! Так стало быть, говорит, в отцы семейства вполне даже гожусь». Так вот видишь, — говорила Анфиса Аркадьевна, — старые люди и то вон какое мнение имели, а уж им поверить можно! А думаешь, — вдруг спросила она, — что эта самая Катерина. Барбарис-то не утешится? Э-э, голуба, — она покачала головой — как еще утешится-то, и опять с этим Лафре целоваться будет!
— С капитаном Лафреньером? — переспросила ее Лидия Алексеевна словно деревянным голосом.
— Ну, хоть с капитаном!
— Как же она с ним целоваться будет, — проговорила Лидия Алексеевна тем же безучастным голосом, — если его в пятнадцатой главе убили!
— Убили, ах, батюшки! — Анфиса Аркадьевна всплеснула руками. — Стало быть, я это место опять проспала, — говорила она с сожалением, — я ведь думала, он живехонек! Кто же это его, голуба, убил-то?
— Мальверин.
— Ах, батюшки! — снова воскликнула Анфиса Аркадьевна, всплеснув руками. — Это адвокат-то? Вот негодяй-то! Вот подлец! Ну, будет, будет! — вдруг заговорила она ласково, видя, что Лидию Алексеевну точно всю извернуло.
Она прижала ее к себе, повторяя:
— Будет, голуба, будет, хорошая, будет тебе! Эхе-хе…
Тихохонько покачивая ее, словно ребенка, она замурлыкала на мотив колыбельной песенки:
— Ну, будет, будет! — повторила она ласково.
Лидия Алексеевна плакала, прижимаясь к ней лицом.
ХVIII
Три дня, данных Жмуркиным Лидии Алексеевне на размышление, уже истекали. Однако, Жмуркин не волновался; он был уверен, что Лидия Алексеевна вот-вот придет к ним в усадьбу, якобы в гости к Анне Павловне, и ответит ему так или иначе. Нужно только постараться перехватить ее где-нибудь хоть на одно мгновение. И вот, поджидая ее, он слонялся, в семь часов вечера, у крыльца кухни, беседуя с Флегонтом; тот сидел тут же, на ступенях крыльца, с папиросой в зубах. Ясный солнечный день заливал весь широкий двор усадьбы потоками веселого света, и окна дома ослепительно сверкали. Хребты холмов точно испускали свет.
Жмуркин похаживал мимо Флегонта, поглядывая в то же время на ворота усадьбы, и говорил:
— На всем земном шаре только один закон и есть: что тебе в рот попало — ешь! Вот это закон какой! — Он сердито усмехнулся.
Флегонт усмехнулся тоже.
— А если, например сказать, муха попадет? Так ее тоже есть? Ведь от нее не ровен час и стошнить может. — Он снова засмеялся. — Вот, стало быть, не все есть можно, что в рот попадает, — добавил он.
— Не о мухах тут речь, — отвечал Жмуркин сердито, — несъедобное не едят, это уж конечно. Тут и разговаривать нечего.
Он прошелся мимо Флегонта; сегодня он был одет более тщательно, чем всегда; от него даже попахивало одеколоном, точно он собирался в гости.
— Не в мухе тут дело, — снова повторил Жмуркин сердито, — а в законе этом. Вот, дескать, какой закон есть на всем земном шаре!.. Единый и для всех! — Он торжественно поднял вверх руку, точно свидетельствуя о непреложности этого закона. — В законе тут дело! — добавил он.
А если этот закон для тебя такой приятный, — вдруг сказал Флегонт, — так чего же ты вот сейчас сердишься?
— А разве же я говорю, что он приятен? — спросил его Жмуркин в свою очередь. — Я говорю: такой закон существует. И баста! А приятен он или неприятен — это другой разговор.
Он в задумчивости прошелся раза два мимо Флегонта.
— Для меня, — заговорил он снова, прижимая руку к сердцу, — для меня он, пожалуй, и неприятен, ибо он ставит меня на одну линейку с последним червем; один, дескать, я у всех у вас, мои голуби! Хотя, конечно, — поправился он сейчас же, — на закон и сердиться-то глупо. Не стану же я сердиться на то, что у меня две руки, а не три?
— А если он тебе неприятен, так зачем же ты его исполнять тогда будешь? — сказал Флегонт. — А если ты его исполнять не будешь, — добавил он, — стало быть, это для тебя не закон!
— Это все так, — согласился и Жмуркин, — я и сам об этом думал и вот что тебе на это скажу. — Он остановился прямо пред Флегонтом. — Я тебе вот что скажу, — заговорил он снова: — в исполнении этого закона, — ты понимаешь? — в исполнении этого закона я могу видеть для себя одни лишь неприятности, но, — повысил он голос, — но в исполнении дела моей мести за поругание наисветлейших мечтаний моих, так вот в этом я могу находить для себя даже очень много приятного! Ты понял?
— Нет, — отвечал Флегонт решительно.
— Допустим так, — снова заговорил Жмуркин, — допустим, что тебя незаслуженно вором сделали. Можешь ты после этого украсть? В самом деле уж? А если, дескать, я вор, так вот и наше вам? Можешь после этого украсть? — повторил он свой вопрос.
— Не знаю, — отвечал Флегонт, — со мною этого не бывало.
Они оба словно задумались. Жмуркин снова заходил мимо крыльца, поглядывая порою на ворота.
— Постой, — вдруг сказал Флегонт, — в этих твоих речах, пожалуй, правда есть. Со мною раз нечто вроде этого было. Назвала меня однажды барыня пьяницей, — продолжал он, — и я в самом деле в этот же вечер, как стелька, нарезался! Нарочно! А вот, дескать, если я пьяница, так вот и получайте! И нарочно мимо окон дома пошел! Чтобы там видели! — Флегонт рассмеялся — В твоих последних речах, — добавил он со смехом, — есть некоторая правда! Умница Лазарь Петров! На тя Господи уповахом!
Жмуркин молчал и глядел на Лидию Алексеевну, показавшуюся в воротах.
«Пришла-таки, не вытерпела!» — подумал он в то время, как она уже взбиралась на ступени высокого подъезда.
Он поймал на себе ее взгляд, брошенный как бы украдкой и случайно. Этот взгляд точно коснулся его, — настолько ясно он ощутил его на себе, и словно сказал ему: «На обратном пути. Подожди. Понимаешь?»
Она исчезла в дверях.
— Знаешь что? — вдруг обратился Жмуркнн к Флегонту. — Я лисицу в проточном овраге выследил.
— Ну?
— Выследил, и только брать ее не хочу, — говорил Жмуркин, внезапно бледнея. — Хочу, чтобы она сама ко мне пришла с поклоном. «Возьмите, дескать, меня, Лазарь Петрович, пожалуйста!» Да! — вскрикнул он, коротко рассмеявшись. — А я ее тогда даже, пожалуй, и брать-то не стану. Дескать, если ты уж такая тварь, понимаешь ли, т-тварь!.. так я об тебя и рук-то не хочу марать. Ступай, дескать, лисица, вовсю веселиться! Понял? До свиданья, Флегонт Ильич! — Жмуркин махнул фуражкой и поспешно пошел к воротам.
— До свиданья! — снова крикнул он повару уже от ворот. — Бегу в проточный овраг на лисьи выверты любоваться!
Он исчез.
— Ну, чего опять намолол? — думал сам с собой Флегонт, разводя руками. — Даже и мешалкой не провернешь, а человек, кажется, ведь неглупый! Это все в нем молодость бунтует, — добавил он, зевнув. Поживи-ка вот с наше! Умыкаешься! Охо-хо!
Он снова зевнул.
В то же время Жмуркин в задумчивости расхаживал по дороге между двумя усадьбами, за крутым выступом холма. Вокруг было светло. Ясное и безмятежное спокойствие, как бы не знающее никаких сомнений и никаких тревог, казалось, заливало всю окрестность счастливой улыбкой, и, поглядывая на окрестности, Жмуркин думал:
«Вот и здесь все светло и спокойно. И самая последняя козявка принимаете здесь законы жизни с благодарностью, потому что в исполнении закона — счастье».
— В исполнении закона — счастье, — шептал он.
«А если, — снова думал он, расхаживая под обрывом, — а если во мне бушует злоба, так это только потому, что я долго не понимал жизни и жил в совершенно другом мире, ничего общего с настоящим миром не имеющем. И я привык к нему. А очнувшись — осердился!»
— А чего же тут сердиться? — прошептал он, разводя руками с выражением недоумения. — Сердиться на закон — это все равно, что стричь бритого. Нельзя сердиться на то, что брошенный вверх камень падает обратно, а топор тонет в воде!
Жмуркин замолчал, слегка бледнея; он увидел Лидию Алексеевну. Она уже возвращалась домой, торопливо идя по каменистому грунту дороги. Он поспешно двинулся к ней навстречу. Между тем она так же торопливо прошла мимо него, потупив глаза и подобрав свое платье, точно боясь, что оно заденет его.
— Говорите Елисею Аркадьевичу, — сказала она ясно и отчетливо, не останавливаясь ни на минуту, скользнув мимо него, как ясная и светлая волна.
— Хорошо-с, — отвечал Жмуркин так же ясно и отчетливо.
Он круто повернулся лицом к Студеной и, заложив руки в карманы, стал глядеть на ее воды. Вскоре он хорошо увидел сбоку и не поворачивая головы, что Лидия Алексеевна остановилась тоже, саженях в сорока от него, и так же, как и он, стала глядеть на воды Студеной, играя зонтиком с самым равнодушным видом. Не повертывая к ней лица и принимая тоже самый беззаботный вид, Жмуркин не сводил с нее глаз. Она была в темно-синем шелковистом платье, словно усеянном малиновыми огоньками, и весь ее вид будоражил сердце Жмуркина жутким и мучительным чувством.
«Как она хороша, как она хороша!» — думал он в тоске и точно задыхаясь.
Она шевельнулась; малиновые огоньки ее платья и камни перстней, в изобилии украшавших ее пальцы, до боли резко сверкнули в глаза Жмуркину. Она тихо двинулась к нему. Он поспешно пошел к ней навстречу. Однако, она едва заметным движением руки не допустила его к себе. Он покорно остановился; десять шагов разделяли их.
— Вы непременно скажете Елисею Аркадьевичу? — спросила его она.
— Непременно, — отвечал Жмуркин.
Они замолчали оба, потупив глаза, оба бледные и внезапно смущенные.
— Я вас в последний раз спрашиваю, — вновь заговорила она, и Жмуркин хорошо видел, как дрогнули уголки ее губ. — В последний раз! Вы непременно скажете Елисею Аркадьевичу?
— Непременно-с, — отвечал Жмуркин сердито, — непременно-с скажу.
— Ну, так и говорите! — сказала она после минутной паузы и не сводя с него глаз, точно желая по его лицу проверить искренность его ответа. — Говорите! Ах, как я вас испугалась! — Она сердито качнула хорошенькой головкой и еще раз заглянула в глаза Жмуркину. — Послушайте, — снова заговорила она, с выражением боли на лице теребя свой розовый зонтик. — Послушайте. Если вы не скажете Елисею Аркадьевичу, Максим Сергеич даст вам тысячу.
— Ничего он мне не даст, — перебил ее Жмуркин гневно, — потому что если вы только заикнетесь ему об этом, я сейчас же иду к Елисею Аркадьичу. — Сейчас же! — повторил он гневно.
— Ну, я сама дам вам две, — проговорила она.
— Я скажу! — повторил Жмуркин решительно и в раздражении.
— А в таком случае говорите! — повторила Лидия Алексеевна. — Ах, как я вас испугалась!
Она двинулась от него прочь с самым решительным видом. Он пошел тоже; однако, они не ушли далеко, остановившись снова на прежних местах, с тем же как бы равнодушным видом поглядывая на тихие воды Студеной.
Так прошло с полчаса, и Жмуркин хотел было уже идти домой, как вдруг она снова двинулась к нему какой-то особенной, чересчур осторожной походкой и словно одолевая каждый шаг с большим усилием для себя.
Они снова остановились в десяти шагах друг от друга. Несколько минут она молча смотрела в его глаза, вся бледная, с болью на всем лице. Затем она слегка перегнулась к нему, приложив палец к губам. Он точно замер.
— Завтра, — наконец, прошептала она, и этот шепот сорвался с ее губ, едва уловимый, как шелест сухого листа. — В девять часов, — зашептала она тем же шепотом, с длинными паузами после каждого слова. — Вечером. В теплице.
Последнее слово точно замерло на ее губах, и Жмуркин едва уловил его значение.
— И я не поганая, — зашептала она с тем же выражением. — Слыхали? Я только умею любить. И это не для вас, — добавила она чуть слышно, слегка перегибаясь к нему, бледная, с отуманенными глазами, — не для вас, и не ради Елисея Аркадьевича, а ради него. Слыхали? Поняли?
— Хорошо-с, — прошептал Жмуркин, потупив глаза. — Понял-с.
Когда он поднял, наконец, глаза, она была уже далеко.
— Хорошо-с; понял-с, — повторил он, стоя посреди дороги.
Внезапно он схватился за бока обеими руками, и из его горла вырвался не то смех, не то рыдание.
— Ну, чего же ты стоишь-то? — вдруг крикнул он себе резко. — Иди, собака, спать!
XIX
Весь следующий день Жмуркин беспокойно бродил по усадьбе, нигде не находя себе места. Работать он не мог; ему не читалось, не спалось, нигде не сиделось. Чтобы хоть как-нибудь убить время, он пошел в Безутешному, помещавшемуся здесь же в доме, в маленькой угловой комнатке наверху. Пошел он туда с черного хода, и когда он вошел к нему, Безутешный сидел за столом, с книжкой в руках. Его громадная спина заслоняла собою весь стол. Жмуркин поздоровался и сел на стул у раскрытого окошка.
— Что скажешь? — спросил его Безутешный загудевшей, как колокол, октавой.
Жмуркин вздохнул.
— Скучно, Спиридон Павлыч! — сказал он.
— Что делать! — согласился и Безутешный с грустью. — «И всяк скучает, да живет, и всех нас гроб, зевая, ждет». Жить-то ведь все-таки, братец, надо.
— А вы читали что-то, кажется? — спросил Жмуркин. — Старую книгу, как переплет оказывает?
Поделиться книгой: