Помоги проекту - поделись книгой:
— Смотрите, вот все, кто тогда был, — сказал Брокман, — еще я да два писаря… Ну, Исаков с комиссаром сразу отпадают. — Он вычеркнул первые две фамилии. — Кудрейко? — Карандаш повис в воздухе. — Кудрейко? Из интеллигентов…
— Вычеркивай, вычеркивай, — сказал Величко. — За Кудрейко я головой ручаюсь: большевик с пятого года.
— Ну смотри. Дальше: Панкратов, адъютант…
Они тщательным образом перебрали всех поименованных в описке людей.
Адъютант Панкратов раньше работал в ЧК. Он ни у кого не вызывал подозрений.
Вне подозрений был также начальник Особого отдела Шалыга. Командир матросского отряда Симага погиб. Комиссар Горелик лежал в госпитале с простреленной грудью.
Величко связался с Особым отделом 6-й армии и справился, что собой представляют штабные писаря и секретарь Военного совета Щавинский. Ему ответили, что это — проверенные люди, назначенные по их рекомендации.
Остались две фамилии: Панков и Крамов. Оба бывшие офицеры.
Крамов имел когда-то чин поручика и на германском фронте командовал батареей. В Красную Армию вступил в девятнадцатом году и в качестве военспеца работал в разных армейских штабах. Месяца два тому назад его перевели в Херсон на должность начальника артиллерии херсонского военного участка.
Панкова откомандировал в Херсон штаб коморси.[7] Он прибыл всего несколько дней назад, но оперативный Величко уже успел собрать о нем кое-какие сведения. Панков — кадровый военный моряк, до революции служил на Балтике и дослужился до чина лейтенанта. После революции одно время ходил в анархистах. Человек он был крутой, несговорчивый, на военных советах старался отмалчиваться, а в бою норовил поступить по-своему.
Против этих фамилий Брокман поставил жирный вопросительный знак. Задумчиво проговорил:
— Кто же из них?
«ПОДАРКИ» ФЕЛЬЦЕРА
Воронько с Алексеем осмотрели берег в том месте, где контрразведчики высадили Соловых, и нашли небольшую, хорошо просмоленную лодку. Она была тщательно спрятана в камышах. На карме лежал свернутый плащ — квадратный кусок брезента с веревочкой петлей на одном углу и деревяшкой вместо пуговицы — на другом. Такие плащи носили днепровские рыбаки, плотовщики и баржевые матросы. Но зато на дне лодки валялся окурок длинной дорогой папиросы.
Крепкие железные уключины, обильно смазанные машинным маслом, чтобы не скрипели, весла, опущенные за борт, чтобы не терять времени при отчаливании, плащ, не по-хозяйски оставленный без присмотра, и окурок- все свидетельствовало о том, что лодка шпионская.
Алексей остался на берегу, а Воронько сходил в ЧК и через полчаса привел молодого паренька — чоновца. Для него устроили укромное гнездо в камышах недалеко от лодки и объяснили, что надо делать.
Воронько на прощание сказал:
— Старайся живого взять, а увидишь, что не выходит, тогда стреляй, не сомневайся! Как стемнеет, приведу кого-нибудь на смену…
Мучнисто-бледный от волнения паренек — это было его первое боевое задание — сжал челюсти и впился глазами в лодку. Алексей и Воронько пошли в ЧК.
Недалеко от берега взвод красноармейцев разбирал какие-то развалины. Когда Алексей и Воронько проходили мимо, один из красноармейцев крикнул:
— Эй, чего шляетесь тут?
Другой одернул его:
— Та це ж чекисты, хиба ж ты не бачишь?
Воронько критически оглядел Алексея.
— Не пойму, — сказал он, — почему от нас Чекой несет за версту? Ничего на нас особенного нету, а где ни пройдешь, сразу след: чека ходила. Это ведь не на пользу… Надо бы какой-никакой гражданской одежонкой разжиться.
Алексей думал о том же: ему предстояла слежка за Дунаевой.
— Надо бы, конечно.
Фельцера потрясем, — подумав, решил Воронько. Придя в ЧК, они сразу направились к начхозу.
— А-а! — закричал тот, увидя Алексея. — Все-таки пришел! А я уж думал: неужели у человека совести нет даже сапоги показать? Неужели, если на свете революция, так уж не надо благодарности? Все вот так: Фельцер дай то, Фельцер дай это, а чтобы вспомнить, что Фельцер тоже человек, так нет! Вот, когда что-нибудь надо, тогда, конечно, бегут к Фельцеру. Может быть, ты тоже за чем-нибудь пришел?
— Нет, нет! — За Алексея ответил Воронько, правильно оценив обстановку. — Он меня два дня как тянет: зайдем к начхозу и зайдем! Я уж думал: отчего бы такая любовь?
— Ой ли! — с сомнением сказал Фельцер.
— Провалиться мне! — Воронько ясными глазами смотрел на начхоза. — Хочешь перекрещусь?
— Он перекрестится! Подумаешь, большое дело перекреститься этому безбожнику! А ну, покажи сапоги! — Фельцер потащил Алексея к свету. Ай-яй, вот это товар! Вот это богатство!
И действительно, новые сапоги Алексея были просто загляденье: остроносые, на удлиненном каблуке, с голенищами, сделанными «по-генеральски»: они передавали форму ноги и имели косой срез наверху.
Налюбовавшись сапогами и неоднократно напомнив, что если бы не он, так век Алексею не носить такой царской обуви, начхоз опросил:
— Ну, теперь говорите честно, что вам от меня надо?
— Штатскую одежонку, — прямо сказал Воронько, решив, что дипломатическая часть переговоров закончена. Он коротко объяснил ситуацию.
Фельцер выслушал его с видом философа, которого уже нельзя удивить человеческим несовершенством, вздохнул и раскрыл свою одежную сокровищницу.
Надо прямо сказать: сокровищ там не было. Два — три изношенных пиджака, несколько латаных-перелатаных брючишек, немного грязного белья да крестьянский армяк, удушливо пахнущий кислиной, — вот и все, что Фельцер мог предложить.
— Не жирно, — заметил Воронько.
— Смотрите, он еще недоволен! — возмутился начхоз. — Берите, что есть, или дайте покой, у меня и без вас хватает дела!
В конце концов Алексей выбрал черный пиджак и желтую, в крапинку, рубаху. Воронько — широченный сюртук с оторванной полой, полосатые брюки, а также черный приказчичий картуз. Расписавшись в получении вещей и поблагодарив Фельцера они расстались.
Воронько собирался осмотреть дом, где Крученый укрывал Соловых. Телеграфист адреса не знал и даже не мог толком объяснить, где этот дом находится, потому что Крученый приводил его туда только ночью. Воронько решил вывести Соловых в город: пусть ищет дорогу по памяти.
Алексей пошел домой. Там он переоделся. Вместо диагоналевых галифе и новых сапог натянул свои старые солдатские штаны и едва живые опорки. Рубаха была ему маловата, но пиджак пришелся впору. На голову он надел висевшую в сенях линялую, с изломанным козырьком фуражку, принадлежавшую когда-то покойному Федюшкину отцу, за спину закинул пустой вещевой мешок. Теперь он мог сойти за кого угодно, но только не за чекиста, а это-то как раз и требовалось. Во внутренний карман пиджака он опустил браунинг.
Люська, Федина сестра, увидев его, всплеснула руками:
— Леша, ты что это?! Ой, батюшки, и не узнать совсем!
Он приложил палец к губам и подмигнул девушке, довольный произведенным впечатлением.
ДОМИК В МАРКАСОВСКОМ
Приближался четвертый час пополудни. Было душно, и город, точно добела раскаленный солнцем, сонно притих.
Из пустынных в этот знойный час центральных улиц Алексей попал в еще более тихие улочки городской окраины. Волоча ноги, точно без определенной цели, он шел по Маркасовскому переулку, поглядывая на номера домов. Домишки здесь были маленькие, одноэтажные, окруженные садами и огородами. Козленок щипал траву на дорожной обочине. Черноликие подсолнухи свесили головы за невысокими заборами. Воробьи ковырялись в сухих коровьих лепешках. Знакомая картина. Все здесь было проникнуто безмятежным провинциальным покоем, который, казалось, не способны возмутить никакие революции…
Вот и дом номер пять. Такой же, как и другие, беленький, аккуратный. Окна не заперты, а только прикрыты от солнца голубыми ставнями. Одна ставня приоткрылась, видны чисто промытые стекла и белая кружевная занавеска. За домом большой двор.
Останавливаться и разглядывать было рискованно, Алексей медленно прошел дальше. Никакого определенного плана у него не было. Если бы из дома кто-нибудь вышел, можно было бы попытаться завести разговор, например опросить, нет ли работы. Но так как этого не случилось, задерживаться здесь не следовало. Он, возможно, так и ушел бы ни с чем, если бы на помощь ему не пришел случай…
Следующий дом был угловым. Его окружал глинобитный забор, усаженный острыми бутылочными осколками. У широких ворот не хватало одной створки, и, проходя мимо, Алексей увидел во дворе молодую женщину в рваной старушечьей кофте. Покраснев от натуги, она старалась поднять вторую створку, лежавшую на земле.
Он заскочил во двор и, прежде чем женщина успела возразить, легко поставил тяжелую створку на попа.
— Фу-ты! — вздохнула женщина, удивленно разглядывая его. — Спасибочко!
— Не на чем. Дальше чего?
— Ничего не надо, я сама!
— Дальше чего, опрашиваю?
— Да вот, навесить хотела…
Он приподнял створку, протащил несколько шагов и прислонил к стойке ворота.
— «Навесить хотела»! — насмешливо сказал он. — Тут для мужика потная работенка, не то что для тебя, А зачем снимала?
— Да разве ж это я! Их еще при Деникине поломали. А мужика нет, починить некому, вот и взялась. Нынче много лихого народу ходит, без ворот никак невозможно. Я и досточек раздобыла по случаю.
Алексей постучал кулаком по прибитым ею доскам-они легко отошли от поперечного бревна.
— Починила, — покачал он головой. — Одно название, что ворота. Ну-ка, дай топор…
На женщину подействовала его уверенная повадка и грубовато-снисходительный тон. Она протянула ему топор, виновато бормоча:
— Привычки-то нет. Нелегкое все-таки дело…
Алексей выпрямил гвозди, погнутые ее неумелыми руками, и заново приколотил доски. Потом навесил створку. Пришлось положить камень под один конец створки, а затем, приподняв другой край и держа его на весу, попасть ржавой петлей на стерженек. Алексей взмок, пока ему это удалось.
Хозяйка суетилась вокруг, пыталась помогать, и из ее отрывочных восклицаний Алексей узнал, что муж ее вот уже два года воюет и что она живет с трехлетним ребенком и полоумной старухой свекровью. Работая, Алексей осмотрел все вокруг и понял, что лучшего места для наблюдения за живущей по соседству Дунаевой ему не найти. Ее двор, отделенный плетнем, был виден отсюда как на ладони: позади чистенького, свежевыбеленного дома стоял сарай с навесом для сена, а за ним находился такой обширный огород, что кончался он у другого дома, выходящего в соседний переулок. Ни заборчика, ни канавки, разделявших участки, Алексей не видел.
Наконец ворота были навешены, и Алексей отер лоб.
— Вот и вся недолга. Теперь тут как в турецкой крепости. А петли можно смазать, чтоб не скрипели.
— Смажу, спасибо за помощь, это уж я сама!
Алексей огляделся.
— Может, еще какая работа есть, хозяйка?
— Как не быть! Как не быть! Я-то одна, в хозяйстве мужская рука требуется. Да где ее взять? Нанять-то не на что…
— Это ничего! — сказал Алексей. — Сочтемся. Кормить будешь? За харчи я взялся бы.
— Да ты сам-то кто? — опросила женщина.
— Я из Одессы, — ответил Алексей.
Он наскоро сочинил историю о том, как работал матросом на рыбацком дубке и как товарищи оставили его, заболевшего тифом, здесь в больнице. Скоро, говорят, фронт отодвинется, и тогда рыбаки должны снова прийти в Херсон и забрать его с собой. А пока надо как-нибудь перебиться…
— Покормить, конечно, можно, — сказала женщина. — Что сами будем есть, то и тебе дадим. Не осуди, ежели не густо покажется.
— Что не густо, не беда, — весело произнес Алексей, — главное, побольше! Как у нас говорят: нехай хлиба ломоток, лишь бы каши чугунок!
— Ну пойдем, — улыбнулась женщина. Алексей явно пришелся ей по душе.
Первым делом он взялся чинить крышу старенького сарая, в котором содержалась тощая однорогая коза и с чердака которого было удобно наблюдать за соседним двором. Он вытащил из сарая штабелек сухих жердей, заготовленных еще хозяином, и принялся крепить покосившиеся стропила. Если говорить честно, то необходимости в том не было: крыша держалась еще достаточно крепко. Но зато эта работа не требовала особенного умения, что было немаловажно. Женщина принесла Алексею пилу, ржавых гвоздей и ушла в дом готовить еду.
И вот отсюда, с чердака, Алексей увидел странную группу, двигавшуюся по Маркасовскому переулку. Она состояла из трех человек. Один из них, одетый в мешковатый сюртук с оторванной полой, имел большие пушистые усы. То был не кто иной, как сам Воронько. Его спутника, человека богатырского роста и сложения, тоже ни с кем нельзя было спутать: Никита Боденко. А между ними, вобрав голову, плелся Владислав Соловых. Вот этого узнать было нелегко. На него напялили шинель и островерхий красноармейский шлем, один глаз завязали косынкой, из-под которой жалко торчал тонкий синеватый нос. Соловых вел чекистов в свое убежище…
Все трое быстро приближались.
«Куда они идут? — подумал Алексей. — Неужели к Дунаевой?»
Но группа прошла мимо.
«Странно, — размышлял Алексей. — Соловых привел чекистов именно сюда, в Маркасовский переулок. Значит, скрывался он где-то поблизости. Случайно это или нет?»
Спустя несколько минут Алексей увидел наконец ту, из-за которой, собственно, и подрядился в плотники.
Он мастерил возле сарая козлы для распиловки жердей, когда на заднее крыльцо соседнего дома вышла женщина в расшитой украинской блузке, синей шелковой юбке и щегольских сапожках на высоких каблуках. Широкая голубая лента скрепляла на ее голове толстую косу, уложенную короной. Статная, крутотелая, с кошачьей ленцой в каждом движении, она не спеша расправила руки, вытягивая их перед собой, отчего под блузкой стесненно напряглась грудь, и сладко продолжительно зевнула. Подрумяненное лицо ее с тонкими полосками бровей выражало скуку и ожидание.
Алексей понял, что это и есть Дунаева.
Скрытый кустами акации, росшими вдоль плетня, он хорошо разглядел ее.
Женщина медленным взглядом обвела кусты, огород, вечереющее небо, затем опустилась с крыльца и, покачивая бедрами, прошла по двору.
— Ишь, поплыла! — раздалось позади Алексея. Он оглянулся. Рядом стояла хозяйка.
— Что, засмотрелся? — Она осуждающе поджала губы. — Глаза не сломай.
Хозяйка приоделась. Вместо заношенной хламиды на ней была опрятная юбка и белая рубаха с широкими рукавами. Волосы покрывал чистый ситцевый платок. Теперь стало заметно, что у нее миловидное лицо.
— Уж и засмотрелся, — небрежно проговорил Алексей. — На улице день, а она вырядилась, будто на гулянку, вот и смотрю…
— Так и есть, — зашептала женщина. — У ей, что день, что ночь — все одно. Других дел нету, как нарядиться да погулять. Одни мужики на уме.
— Мужики?
— Ужасть сколько! — Женщина сделала большие глаза: — Ни стыда, ни совести у бабенки! И ведь только в прошлом году мужа похоронила! Муж-то у Деникина служил. Его красные ранили, он и остался в Херсоне секретно, когда белые отступили, думал за ейной юбкой отсидеться, а чека его тут и прибрала.
— Вот как…
Поделиться книгой: