Помоги проекту - поделись книгой:
– Это место клерка, и у вас подходящая квалификация, но платят мало, и я уверена – вам не понравится, – сказала сотрудница, доставая из папки нужную карточку. – Посмотрим. Ага, тут сказано, начинать можно в любое время. Полагаю, вы можете прямо сейчас туда пойти – ведь еще утро.
Мама рассказывала, что она буквально выхватила карточку из рук агента и бегом слетела вниз по ступенькам. Не останавливаясь, она помчалась по адресу, указанному в карточке.
Когда она представилась изумленному кадровику, тот заявил, что она и в самом деле может приступать к работе, тем более, дел было хоть отбавляй. К тому же выяснилось, что по четвергам у них происходит расчет. Так что к вечеру у мамы в кармане оказалась оплата за пять отработанных часов. Денег было немного, но их хватило до следующего четверга, потом – до следующего, и так далее.
Мэри Сильвер Джонсон проработала в «Джордж Б. Бак энд Компани» 38 лет, дослужившись до весьма почетной должности. У нее даже был угловой кабинет – большое достижение для центра Манхэттена. После десяти лет работы в компании она смогла купить жилье в пригороде Нью-Джерси.
В наше время почти каждая вторая семья зависит от работающей матери-одиночки, и легко забыть, что когда-то это было немыслимым. Думая о том, чего достигла моя мама, я испытываю одновременно смущение и невероятную гордость! Если я сумела пройти свой путь к успеху, то только потому, что его для меня расчистили многие женщины, и первая среди них – моя мать.
Правосудие восторжествовало
Детство у маленькой Сандры было тяжелым. Она выросла в 30-е годы XX века в маленьком кирпичном доме на границе Техаса и Мексики, без электричества и проточной воды.
Ее родители мечтали, что однажды дочь поступит в колледж, ведь у них самих такой возможности не было. Вот только до ближайшей школы было не добраться даже на машине. Поэтому когда Сандре исполнилось четыре года, ее мама Ада Мэй начала учить ее дома. Вместе они читали – час за часом, день за днем.
Отец Сандры, Гарри, трудился в поте лица на семейном ранчо, чтобы заработать деньги на ее обучение. В конце концов, Сандра сумела поступить не только в колледж, но и на юридический факультет университета. В 1952 году она в числе лучших студентов закончила Стенфордский университет. Мечта родителей осуществилась. Теперь весь мир был у ее ног, и Сандра уверенно принялась искать работу по специальности.
Но в 1952 году женщина могла рассчитывать лишь на место секретаря юриста. Несмотря на разочарование, Сандра не отчаивалась и наконец устроилась помощником к окружному прокурору Сан-Маттео (штат Калифорния). Потом были долгие годы юридической практики в штате Аризона.
Спустя 29 лет после окончания университета ей позвонил министр юстиции Уильям Френч Смит. Смит был одним из партнеров крупной юридической конторы в Лос-Анджелесе, которая в свое время отказала Сандре, когда она подавала заявку на вакансию прокурора. Но в тот день он звонил не предложить ей работу секретаря юриста, а сообщить, что президент Рейган только что назначил ее – Сандру Дэй О’Коннор – первой женщиной-судьей Верховного суда США.
День без волос
Когда тебе 16, ты разглядываешь в зеркале каждый миллиметр своего лица. Ты в панике думаешь, что нос слишком велик, а вот вылез еще один прыщ. Мало того – ты не блондинка, и мальчик из группы английского не обращает на тебя внимания.
Элисон счастливо избежала этих проблем. Два года назад она была красивой, популярной и умной ученицей одиннадцатого класса, вратарем школьной команды по лакроссу[11] и членом океанской команды спасателей. Стройная, голубоглазая, с густыми светло-русыми волосами, она больше походила на модель из рекламы купальников, чем на старшеклассницу. Но в то лето все изменилось.
После целого дня работы спасателем Элисон прибежала домой смыть с себя соль и расчесать волосы. Она перекинула вперед выгоревшую на солнце роскошную гриву.
– Эли! – воскликнула ее мама. – Что ты сделала? – На макушке дочери она заметила голую полоску кожи. – Ты что, ее выбрила? Может, кто-то это сделал, пока ты спала?
Ответ нашелся довольно быстро: вероятно, Элисон слишком туго затянула резинку на своем «конском хвосте». Все забыли о происшествии. Но через три месяца обнаружился еще один лысый участок, а потом – еще. Вскоре весь череп Элисон был расчерчен на причудливые островки.
После диагноза «это просто стресс» и лечебных лосьонов ей начали колоть инъекции кортизона, по 50 в каждый участок в течение двух недель. Чтобы скрыть кровоподтеки от уколов, Элисон разрешили носить в школе бейсболку. Сквозь коросту начали прорастать маленькие пучки волос – но через две недели они снова выпадали. Девушка страдала от болезни под названием «алопеция», и ничто не могло ее вылечить.
Друзья Элисон, жизнерадостные и всегда готовые поддержать, не оставили ее и теперь. Но случались и неприятные моменты. Однажды ее сестра вошла в ее спальню с полотенцем, обернутым вокруг головы, чтобы расчесать волосы. Когда мать размотала полотенце, по плечам сестры рассыпались густые кудри. С трудом собрав свои поредевшие волосы двумя пальцами, Элисон разрыдалась. Она впервые дала волю слезам с тех пор, как началась эта напасть.
Шло время, и девушка начала носить бандану – кепка больше не скрывала ее лысеющий череп. На голове осталось лишь несколько тонких прядей – пришла пора покупать парик. Вместо того чтобы воссоздать свою длинную светло-русую гриву, Элисон выбрала рыжие волосы до плеч. Почему бы и нет? Ведь люди постоянно стригут и красят волосы. Новый имидж придал Элисон уверенности в себе. Даже когда парик сдуло ветром в машине друзей, они все обратили в шутку.
Приближалось лето, и Элисон забеспокоилась: если она не сможет носить парик в воде, как же теперь работать спасателем?
– В чем дело? Ты разучилась плавать? – спросил отец.
Намек был понят, и, поносив всего один день неудобную плавательную шапочку, Элисон набралась смелости и вышла в свет совершенно лысой. Несмотря на изумленные взгляды и периодические комментарии бесцеремонных обитателей пляжа («Что ж вы, глупые панки, с собой делаете?»), Элисон привыкла к своему новому имиджу.
В ту осень она вернулась в школу без волос, бровей и ресниц, запихав парик в дальний ящик. Она, как и собиралась раньше, выдвинула свою кандидатуру в президенты школы, слегка подправив свое выступление. Девушка сделала презентацию о самых известных лысых лидерах – от Ганди до Мистера Мускула, заставив публику смеяться до колик. В своей первой, уже президентской речи Элисон упомянула свое состояние, без всякого стеснения отвечая на вопросы. В этот день на ней была футболка с надписью «День плохих волос». Она указала на нее со словами:
– Когда многие из вас просыпаются по утрам и без восторга смотрят на себя в зеркало, – вы надеваете эту футболку.
Затем поверх нее она надела другую, с надписью «День без волос», и продолжила:
– Когда я просыпаюсь по утрам, то надеваю вот эту.
Все засмеялись и зааплодировали, а Элисон – красивая, популярная, умная, вратарь школьной команды и спасатель, а теперь и президент школы, улыбнулась им с подиума.
Хочу быть похожей на вас
В 8-м классе в моей жизни произошло два очень важных события. Во-первых, я влюбилась в молодого человека по имени Чарли. Он учился в старших классах, играл в футбол, в общем, был просто супер! Я решила, что именно за него я хочу выйти замуж и родить ему детей. Но, к несчастью, была одна проблема: Чарли не знал о моем существовании и уж тем более – о моих планах.
Вторым знаменательным событием было решение, что с меня довольно операций на руках. Я родилась с шестью пальцами на каждой руке и без костяшек. Операции начались, когда мне было шесть лет, и к 16 годам мне их сделали двадцать семь. Врачи удалили лишние пальцы, укоротили другие и сделали мне костяшки. Я была настоящим маленьким музейным экспонатом – случалось, что на меня приходили посмотреть до 500 хирургов одновременно. Но, хотя работа над руками не закончилась, я устала и решила, что имею право сказать: «Оставьте мое тело в покое!»
Семья согласилась, что я еще успею довершить начатое, когда стану взрослой. Но про себя я думала: «Нет. Хватит. Какие есть руки, такими пусть и остаются». Вот и все.
У меня был друг по имени Дон. Мы вместе учились с первого класса и были не разлей вода. Однажды вечером Дон пришел ко мне в гости, и мы принялись обсуждать предстоящий выпускной вечер средней школы – мы собирались праздновать всю ночь. Чем мы в эту ночь будем заниматься, никто не знал, но сама идея будоражила нам кровь. Вдруг Дон ни с того ни с сего спросил:
– Тебе очень нравится Чарли, да?
– Да, очень, – ответила я.
– Но ты ведь знаешь, Кэрол, что есть одна проблема – ты ему никогда не понравишься, – продолжал Дон.
– Это еще почему? – удивилась я, а про себя подумала: «Я покрашусь в блондинку. Я знаю, как это на них действует. Или даже лучше – стану танцевать в группе поддержки».
Дон ответил:
– Кэрол, ты что, не понимаешь? Ты Чарли не нужна – ты же деформирована.
Эти слова ударили, как пощечина. Я поверила в них. Они стали моим образом жизни.
Я пошла работать учительницей начальных классов, решив, что это самое подходящее место для деформированных.
В первый год преподавания у меня в классе была девочка по имени Фелиция – самый прекрасный ребенок из всех, кого я когда-либо видела. Однажды мы учились писать букву «А».
Для первоклассников это означает большой толстый красный карандаш, разлинованные зеленые тетради и старательные движения «вверх и вниз». В классе было тихо-тихо, все прилежно работали. Я посмотрела на Фелицию и увидела, что она пишет, скрестив пальцы. На цыпочках подойдя к ней, я наклонилась и шепнула:
– Фелиция, а почему ты так пишешь?
Малышка посмотрела на меня огромными прекрасными глазами и ответила:
– Потому что я хочу во всем быть похожей на вас, миссис Прайс.
Фелиция не видела во мне никаких деформаций – лишь необычность. В каждом из нас есть что-то, что нам не нравится и что мы называем деформацией. Можно считать себя неправильными – или особенными. И от этого выбора зависит вся наша жизнь.
Красные фургончики
В первый месяц я просто наслаждалась жизнью. После развода, переехав вместе с Джинн, Джулией и Майклом (тогда им было шесть, четыре и три года) из Миссури в мой родной город на севере Иллинойса, я испытала огромное счастье от того, что здесь нет вечной борьбы и унижений.
Но первый месяц прошел, и я начала скучать по своим друзьям и соседям, по нашему милому кирпичному дому, построенному в стиле ранчо в пригороде Сент-Луиса. Особенно мне его не хватало, когда я окидывала взглядом белый бревенчатый домик, построенный 98 лет назад, в котором мы поселились теперь. Это было все, что я могла себе позволить на деньги, оставшиеся после развода.
В Сент-Луисе у нас были все удобства: стиральная машинка, сушка, посудомойка, телевизор и машина. Теперь на смену ощущению комфорта среднего класса пришла паника нищеты. В спальнях на втором этаже было холодно, хотя дети почему-то этого не замечали. Не обращали они внимания и на полы, покрытые линолеумом, от которых у них мерзли ножки – просто теплее одевались и раньше ложились спать по вечерам. Я жаловалась на стылый декабрьский ветер, проникавший во все щели. Но дети только хихикали – им нравился «сквознячок» – и забирались под уютный клетчатый плед, который подарила нам тетя Бернадин, когда мы только переехали.
Мысль об отсутствии телевизора вселяла в меня панику:
– Что мы будем делать по вечерам без любимых передач? – спрашивала я. Я жалела, что дети пропустят рождественскую программу. Но сами они были настроены куда более оптимистично и творчески. Они достали все свои игры и уговорили меня сыграть вместе в «Карамельную страну» и «Пиковую даму».
Устроившись на протертом сером диване, мы одну за другой читали детские книжки с картинками из городской библиотеки. Мы слушали пластинки, пели песни, жарили попкорн, строили потрясающие башни из конструктора «Тинкертой» и играли в прятки, бегая по всему дому. Дети научили меня веселиться без телевизора.
Однажды в промозглый декабрьский день, всего за неделю до Рождества, пройдя две мили до дома от магазина, где я работала неполный день, я вдруг вспомнила, что сегодня нужно стирать белье. Я ужасно устала, целый день раскладывая рождественские подарки для других людей и переживая, что мне не на что купить подарки собственным детям.
Забрав детей от няни, я погрузила огромные корзины с грязной одеждой в их красный фургончик, и мы все вчетвером отправились в прачечную в трех домах от нас. Там мы дождались, пока освободятся машины, а затем – пока люди освободят столы. В этот раз сортировка, стирка, сушка и укладка заняли больше времени, чем обычно.
– Мам, а ты взяла изюм или крекеры? – спросила Джин.
– Нет. Придем домой – поужинаем, – отрезала я.
– Смотри, мам! Снег! Какие большие снежинки! – воскликнул Майкл, прижавшись носом к запотевшему оконному стеклу.
– Дорожки мокрые, – добавила Джулия. – Снег идет, но не долетает до земли!
Их воодушевление только сильнее расстроило меня. Мало нам холода – теперь еще снег и слякоть под ногами. А я даже не распаковала их зимние ботинки и варежки.
Наконец постиранная и аккуратно сложенная одежда была разложена по корзинам и погружена в фургончик. Мы вышли на улицу. Было темно – хоть глаз выколи. Неужто уже половина седьмого? Немудрено, что дети проголодались. Обычно мы ели в пять.
Осторожно ступая, мы шли по слякотному тротуару. Целая процессия: хмурая мать, трое маленьких детей и четыре корзины свежевыстиранного белья в стареньком красном фургончике. Ледяной ветер жег лицо.
Мы пересекли по зебре оживленное четырехполосное шоссе. Уже у края дороги передние колеса фургона поскользнулись на льду, он накренился, и все белье вывалилось прямо в черную лужу грязи.
– О нет! – взвыла я. – Джин, хватай корзины! Джулия, держи фургон! Майкл, вернись на тротуар!
Я побросала мокрую грязную одежду обратно в корзины.
– Ненавижу! – кричала я. Злые слезы заливали мое лицо. Я ненавидела эту нищету, когда нет ни машины, ни даже стиральной машинки и сушки. Я ненавидела эту погоду. Я ненавидела жизнь матери-одиночки, вынужденной тащить на себе трех маленьких детей. И больше всего я ненавидела этот безумный предрождественский период.
Придя домой, я открыла дверь, швырнула сумку через всю комнату и бросилась в свою комнату, чтобы от души поплакать. Я рыдала громко, чтобы дети меня слышали. Мной овладело эгоистичное желание дать им понять, как мне плохо.
Хуже просто быть не может. Белье осталось грязным, все мы были голодные и усталые, ужин еще нужно готовить, и нет никакого намека на лучшее будущее.
Когда слезы наконец высохли, я села и уставилась на деревянную икону с изображением Иисуса с распростертыми над землей руками, как бы олицетворявшего решение всех проблем. Я вглядывалась в его лицо в ожидании чуда. Я ждала и ждала, а потом сказала:
– Господи, неужели ты не можешь сделать хоть что-нибудь, чтобы мне стало легче?
Мне отчаянно хотелось, чтобы ко мне спустился ангел на облаке и спас меня. Но никто не пришел… кроме Джулии, которая заглянула в щелку и сказала тоненьким голоском четырехлетнего ребенка, что накрыла стол к ужину. Я услышала, как в гостиной шестилетняя Джин раскладывает белье в две кучки: «очень грязное» и «вроде бы чистое». Трехлетний Майкл вбежал в мою комнату – он только что нарисовал первый снег.
И знаете что? В этот момент я увидела не одного, а целых трех ангелов. Трех маленьких херувимчиков, вечных оптимистов, снова и снова вытаскивающих меня из мрака депрессии в мир, где «завтра все будет хорошо, мам».
То Рождество было поистине волшебным. Нас окружала любовь и радость от простых вещей, которые мы делали вместе.
Одно несомненно: хуже того дня, когда вся моя стирка вывалилась в грязную лужу, уже не было. С того момента жизнь матери-одиночки перестала казаться мне такой ужасающей и гнетущей, как прежде. Три рождественских ангела не дали мне впасть в уныние, и по сей день, 20 лет спустя, когда я смотрю на них, я знаю, что Бог рядом.
Уроки моего отца
Мой отец был одним из тех старомодных деревенских пасторов, которые так вдохновенно читают Писание с кафедры маленькой баптистской церкви, что прихожан охватывает благоговейный трепет. Он зачитывал наизусть целые главы из Евангелия от Иоанна, даже не подглядывая в зажатую в руках Библию.
Однажды вечером после школы мы с отцом ехали в машине к одной старенькой прихожанке. Я только что получила хрестоматию для третьего класса. Это была первая в моей жизни книга в твердой обложке, и я этим очень гордилась. Одну из историй я уже прочла отцу и начала другую, как вдруг мне встретилось незнакомое слово. Я подняла книгу так, чтобы отец увидел, и спросила его, что это за слово. Он пробурчал, что не может вести машину и читать одновременно, и я медленно прочла слово по буквам: «о-с-е-н-ь». Отец молча продолжал рулить.
– Ты что, читать не умеешь? – яростно закричала я на него.
Отец свернул на обочину и выключил мотор.
– Нет, Кэти, не умею, – прошептал он. – Я не умею читать.
Он взял у меня книгу.
– Я не могу прочесть ни слова, – сказал он с такой горечью, что даже я, восьмилетний ребенок, ее почувствовала.
Затем, очень тихо, отец принялся рассказывать о своем детстве. О большой семье, где все кормились физическим трудом. Когда приходила пора собирать урожай, книги и школа могли подождать. Надо было пропалывать хлопок летом и собирать его осенью. Надо было заниматься живностью: забивать и готовить к зиме. Надо было кормить множество ртов, и каждый должен был вносить посильную лепту. И, будто этого мало, двое из отцовских братьев росли инвалидами, поэтому остальным приходилось делать работу за них.
Отец часто пропускал школу и в итоге отстал на несколько классов. Желание учиться пропало, и в 16 лет он и вовсе ее бросил. Никогда не забуду, с какой печалью он об этом говорил. Казалось, ему было невероятно стыдно и грустно оттого, что он не может помогать своим пятерым детям делать уроки.
– Но папа, как же ты читаешь наизусть целые главы из Библии, не пропуская ни слова? – спросила я.
Он объяснил, что просто запомнил отрывки, которые ему не раз читала мама. Услышав это, я полюбила отца сильнее прежнего. Он был выдающимся человеком, и именно в тот момент я поклялась себе, что научу его читать.
С тех пор все уроки, которые мне задавали, я делала вместе с отцом. Я учила звуки и словосочетания и объясняла ему. Прочтя какой-нибудь рассказ в школе, я приходила домой и учила отца читать его. Вместе мы пытались разобраться в каком-нибудь новом определении. В свою очередь, он помогал мне запоминать материал, чтобы подготовиться к контрольным.
Вскоре он научился писать простые рассказы и стихи. Затем стал выписывать цитаты и делать пометки, необходимые для проповедей. Величайшую гордость в своей жизни я испытала, когда на одной из своих воскресных проповедей отец прочел Писание – по-настоящему прочел!
В 1977 году врачи нашли у отца рак легких в последней стадии, и через девять месяцев он умер. В эти последние девять месяцев он прочел всю Библию, от Сотворения мира до Откровений. Он испытал истинную гордость, когда закрыл Библию, зная, что может прочесть все, что в ней написано.
Перед смертью отец поблагодарил меня за этот дар, не понимая, что по-настоящему это он одарил меня. Я знала: его призвание – проповедовать, а мое – быть учителем чтения. Отец помог мне понять важную вещь: если я избавлю хотя бы одного ребенка от стыда и страданий, связанных с неумением читать, значит, я не зря ступила на этот путь. Спасибо тебе, отец.
Кому верить?
Врачи говорили, что я никогда больше не смогу ходить. А мама сказала, что смогу. Я поверила маме.
Я расскажу вам о маленькой девочке, которая родилась в очень бедной семье, в лачуге в глубинке Теннесси. Она была двадцатой из двадцати двух детей, родилась раньше срока и часто болела. Сама жизнь ее была под вопросом. В четыре года она подхватила двустороннее воспаление легких и скарлатину – смертельное сочетание, из-за которого ее левая нога осталась парализованной. Девочке приходилось носить железный фиксатор. И все же ей повезло: у нее была мать, которая во всем ее поддерживала.
Поделиться книгой: