Помоги проекту - поделись книгой:
— Это Джек Браунлоу. — Такая краска стыда куда более пристала бы блудной дочери, кающейся во грехах.
— А…
Будучи человеком благоразумным, я прекратил расспросы. Зато Уинтера прорвало, его рот кривился, как у мальчишки, извергающего излишки выпитого пива на бетонные плиты заднего двора общего бара. Неужели мой здоровый бронзовый загар и корпулентная фигура вдохновляют на откровенность или все дело в моем безумном восточном взгляде?
— Видите ли, это моя жена, а другая женщина — жена Джека Браунлоу. — Эта другая женщина была довольно непритязательной компактной брюнеточкой, о таких говорят «пикантная», они так и пышут жаром — что твой конвектор. — А рядом с ними Чарли Уиттиер, он, знаете ли, холостяк. Беда в том, знаете ли, что я не умею играть в теннис, я не люблю теннис, — страстно выдохнул он, — а они играют в теннис.
— Но не сейчас же, — ляпнул я. — Нет, правда, теперь же не сезон, Уинтер, — пояснил я, а затем невольно (тут клише неизбежно) покраснел до корней волос и повернулся, чтобы снова взглянуть на Чарли Уиттиера.
С этим Уинтером как по минному полю ходишь, право слово. Как я заметил, Чарли Уиттиер был вогнут, будто некая тяжесть тянула вниз его тело от самого подбородка. Пуловер засосала впадина грудной клетки, а все нутро как будто вычерпали, оставив сплюснутую оболочку. Тело его под костюмом цвета ржаного хлеба стремилось к двухмерности. Нос и выпуклый лоб слишком поздно это поняли и тщетно протестовали. Я, кажется, видел его на теннисном корте — одушевленные портки с несоразмерным попугайским клювом, стремительные, катящиеся кубарем.
— Не сейчас, нет, — согласился Уинтер. — Но я не буду, понимаете, не буду играть с ними ни в какие их игры. Этот Чарли Уиттиер, — прибавил он, большим глотком подливая горючего в поднимающееся презрение, — большой любитель умасливать. Но я не стану. Не игра это, что бы они там ни говорили.
Да, я могу признать некую эротическую небесполезность Чарли Уиттиера, этого тела, изогнутого, как огромная пригоршня. Но зачем выбирать его, если вот он, другой — Джек Браунлоу — ухмыляется и шепчет что-то Уинтеровой жене, а та смеется и закусывает губку. Наверное, Чарли Уиттиер был ходячей самоисчерпавшейся метафизикой этой циничной пригородной любви в духе безнадежно устаревшего и забытого Ноэля Кауарда?
— А кто такой Чарли Уиттиер? — поинтересовался я.
В этом пабе можно было бы наяву разыгрывать «Счастливую семейку» — здесь собралось много солидных, добрых ремесел, не чета этому вашему туманному «работает где-то в Сити».
— Вся правда в том, — сказал Уинтер, — что он тот, кто он есть на самом деле. «Отмороженный мясник» — так называют его настоящие мясники.
Мне известно, что это значит. Человек, торгующий мясом, но далекий от поэзии скотобойни. Неграмотный продавец книг. Закройщик готового платья. Недомясник, не имеющий ничего общего с тем человеком, который женился в свое время на прародительнице Теда Ардена. А ведь он вполне мог и кожи дубить, и шить перчатки, этот молодой Шекспир, игравший в игру «Заколоть теленка», не так ли? В эту минуту Тед Арден стал звонить «отбой». Он бомкнул в некое подобие колокола с «Лутины»[25], возопив с шутливым отчаянием в голосе:
— Ах, голубчики, давайте тут все мне, закругляйтесь, а то из-за вас у меня лицензию отымут. Ну-кось все мне допиваем свои стаканчики, ой-ой, что за шум-гам, законы не мной писаны, ну-ка, давайте, не бузим, дверь — там, а то полицейские машины караулят за углом, дома, что ль, у вас у всех нету?
Посетители были явно в добром расположении: они, поперхиваясь, опрокидывали свои стаканы и пинты, изо всех сил стараясь угодить Теду, а тот вознаграждал самых скорых допивальщиков обаятельнейшими улыбками и похвалами:
— Дивно, дивно, голубчик ты мой, я бы правую руку отдал бы, чтоб так глотануть!
Затем Тед стал выпроваживать своих посетителей к главному выходу, звонко чмокая в щечки милых женушек, а мужья их при этом блаженно лыбились. Тед Арден не был «отмороженным мясником».
Миссис Уинтер подошла к нашему столу и поздоровалась с моим отцом — к моему вящему удивлению — с почти дочерней теплотой. Отец, порозовевший от жары, пива и кашля, произнес с одышкой:
— Мой сын, уф-ффф, вернулся из заграницы, уф-ффф.
— Откашляйся как следует, Берт, — сказал один из его друзей-гольфистов и постучал отца по спине.
Дилинькали стаканы, сгребаемые со столов. Эхом донесся звук колокола из общего бара.
— Рада с вами познакомиться, — сказала миссис Уинтер, а потом повернулась к мужу и произнесла, качая головой с дурашливой грустью и нежно улыбаясь: — Ах, Билли, Билли, глупыш, что молчишь?
Уинтер покраснел, губы у него дрожали. Потом его жену обволокла толпа — толпу эту стремительно расцеловал, приласкал и умаслил Тед Арден. Уинтер-принтер сидел молча и смотрел невидящим взглядом на влажное полотенце, наброшенное на сифоны. Затем вышел через заднюю дверь, ни с кем не попрощавшись. Никто, кроме меня, и не заметил этого. Отец сказал мне:
— Роланд обещал меня подбросить до дому. — Он снова зашелся в кашле.
— Хорошо, — ответил я. — Встретимся там.
— Прости старина, места маловато, — сказал мне гольфист-коммивояжер по медоборудованию, — это же всего-навсего «форд-префект».
Он горестно посмотрел на меня краем глаза, будто зная, что у меня, где-то далеко, на моем загадочном и прибыльном Востоке, имеется машина куда просторнее, да еще и с водителем. Я постарался скроить извиняющуюся мину. Когда я собрался уходить, Тед приобнял меня и шепнул:
— Не нужно так рано, если не хочется. Давайте еще тяпнем по половиночке перед сном со мной и миссис. Погоди только, пусть вся шелупонь разойдется.
Инстинктивно я почувствовал, что мне оказывается высочайшее благоволение. Я склонил голову, словно на воскресной службе.
Глава 2
Не бывает в наше время бескорыстных подарков, за все приходится платить. И время, которое ничего не стоит, оказывается дороже всего. И с чего, в самом деле, я должен был счесть привилегией приглашение остаться после закрытия, чтобы угостить «по половиночке» Теда и его миссис? Я ведь мог себе позволить уставить отцовский домишко всем этим вульгарным пойлом из Тедова паба, устроить маленький бар в гостиной, пить себе в холе и неге, ни на кого не оглядываясь… Но в Англии принято считать, что пьянствовать дома — ненастоящее удовольствие. Мы молимся в церкви, а надираемся в пабе. Исполненные глубинного иерархического почтения, мы нуждаемся в хозяине в обоих «святилищах», дабы тот верховодил нами. В католических церквях и континентальных барах хозяева все время на своих местах. Но Англиканская церковь исторгла Истинное Присутствие, а лицензионное право наделило трактирщика ужасающим священным могуществом. Тед предлагал мне эту вожделенную благодать, отсрочку смерти — которая и есть время закрытия, — жалуя мне с барского плеча продолжение жизни. Однако мне на самом деле не шибко нравилось расплачиваться за это сметанием окурков на совок (тяжко отдуваясь при каждом наклоне) или оттиранием губной помады со стаканов из-под грушевого сидра. Эта работа для мальчишки-поденщика. Никто, впрочем, не просил меня это делать, просто я решил, что от меня ждут некой добровольной помощи. Седрик, субботне-воскресный официант, снял зеленую куртку, являя щегольские подтяжки, и насвистывал, вытанцовывая с метлой. Был тут еще дебильного вида помощник, отмывавший стаканы с жуткой скоростью, сверкая при этом своими кретинскими очочками. А еще обрюзгший детина с расквашенным носом боксера, одетый в тельник осиной расцветки. Он ворчал себе под нос, как снулый пес, отдраивая прилавок в общем баре. Вероника опустошила кассу и пересчитывала выручку, а Тед колдовал над измерительными стержнями в погребе. Прошло немало времени, прежде чем я дождался выпивки. Я пару раз намекнул: «Уж теперь-то, наверное, миссис Арден, вы и джентльмены не отказались бы от стаканчика чего-нибудь» (я был еще не настолько накоротке с Вероникой, чтобы называть ее по имени). Но Вероника только бездумно кивала, не отрываясь от подсчетов, боксер ворчал, а дебил демонстрировал мне открытый рот и посверкивал очками. У меня возникло ужасное подозрение, а вдруг никто из них не любит выпивку, вдруг им нравится только торговать ею? Но вот, наконец, хозяин взошел из погреба, и лучи его истинного присутствия озарили и согрели каждый уголок бара.
Мы выпили за стойкой в общем баре, буквально «по кружечке» водянистого мягкого пива, которое Тед сам откачал и горделиво поднял, демонстрируя на просвет.
— Дивное! — сказал он. — О трактирщиках всегда судят по ихнему мягкому, — прибавил он назидательно. — Именно любители мягкого приносят денежку. Это их надо холить и лелеять.
Пойло потягивали с почтением, но, думается мне, без особого удовольствия. Затем я спросил, могу ли я иметь честь угостить присутствующих. Вероника сказала, что выпьет «порт-энд-брен-ди», дебилоид попросил темного пива, боксер — «ром-энд-лайм», Седрик — «Виски Мак»[26]. Я был подобен джину, вылетевшему из восточной бутылки, дабы с готовностью исполнить самые сокровенные, фантастические желания. Я взглянул на Теда: нос у него дергался, как у кролика. Он сказал:
— Тут на полке есть одна бутылка, вон, на верхотуре, так я всегда хотел знать, что в ней.
— А на бутылке не написано?
— Смешные каракульки там, голубчик мой. Никто так и не смог прочитать. Мы тут показывали ее индусу, из тех, что ковры продавали, так и он не сподобился. Правда, — прибавил Тед, — я всегда знал, что индус он невсамделишный.
— Так почему бы вам не снять бутылку с полки? — сказал я.
— Ага! — сказал Тед. — Вы ж прибыли из дальних стран, так что должны раскумекать, чего там понаписано. Эй, Селвин, — сказал он. Селвином звали дебилоида, — не так-то уж глупо, правда, Селвин?
— Де дада, я глупый с-под пива, — быстро и неразборчиво прогундосил Селвин, голос у него был как спущенная басовая струна.
— Слазь-ка, на верхнюю полку, голубчик, — попросил его Тед, — сыми с нее ту бутыляку со смешными каракулями.
Он повернулся ко мне:
— Купил их на укционе, когда «Корона» погорела. Кучу старых бутылок. Ээ, голубчик ты мой, — сказал он Селвину, — на стулик стань.
Но Селвин оседлал прилавок, протопал по нему большими своими черными башмаками, и уже, вроде как, карабкался по полкам. Забравшись под самый потолок, он ухватил бутылку, сверкнув стеклами очков, и спросил:
— Ода?
— Она-она, голубчик мой. Поостерегись там, когда слазить будешь.
— Лови! — Бутылка со свистом рассекла воздух и приземлилась прямо Теду в руки.
Это было какое-то бесцветное пойло с кириллицей на этикетке.
— Буду слазидь вдис, — прогундел Селвин, будто часы бомкнули на башне, и слез он довольно ловко, случайные бутылки только чуть позвякивали о черные башмаки.
— Это, — сказал я, — что-то вроде водки. Ну, вы знаете, русская выпивка.
Боксер заворчал:
— Я считаю, русские такие же отличные парни, как и мы. Ведь что такое коммунионизм? Это когда каждый старается изо всех сил на благо остальных, я так это понимаю. Разве это неправильно? — он вызывающе посмотрел на Седрика.
— Я вас умоляю, — произнесла Вероника. Голос у нее был подобен лопнувшей ми-струне, — не надо политики в столь поздний час, будьте так любезны.
— В каком-то смысле, — ответил Седрик, — все люди одинаковые. Нет высших и низших. И никто не обслуживает, так сказать. Так вот, я не считаю, что это правильно.
— Пожалуйста, — сказала Вероника более резко. — Только не в моем доме, если не возражаете.
— Думал, дебось, ди достаду? — Селвин больно ткнул меня локтем в бок, зияя открытым ртом и сверкая очками.
— Нет, я знал, что достанешь! — улыбнулся я, стараясь его ублажить. — Слушайте, — сказал я Теду, — а давайте откупорим ее и выпьем с томатным соком и каплей вустерского?
— Я о таковском не слыхал, голубчик.
— «Кровавая Мэри», — пояснил я, — водка в красном. Как русские пьют. Так и употре… — Тут Селвин еще сильнее ткнул меня локтем.
— А одкудова ты здал? — спросил он.
— …блять, — закончил я.
— Одкудова ты здал, что я достаду, когда я ди делал того дикогда. — Он триумфально распахнул рот в сторону мрачного боксера. — Ты бы ди достал, Сесил, — сказал он.
Это было уже чересчур: Сесил, Селвин и Седрик. Дело заходило слишком далеко.
— Сквернословие гораздо хуже политики, миссис Арден. Я-то думал, что уж чего-чего, а сквернословия вы не потерпите, особенно от чужака. — Он смерил меня строгим взглядом.
— Это ж паренек Берта Денхэма, — сказал Тед, — только из заграницы. Ты видел его в курилке раньше.
Он очистил пробку мастерским поворотом кисти, оседлал бутылку, будто лошадь, и напрягся, чтобы откупорить. Сдавленный хрип вырвался из его горла.
— Он выругался, я слышал, — настаивал Седрик. После того как сказал про какую-то разэтакую Мэри.
— Я сказал «употреблять», вы ослышались. А «Кровавая Мэри» — была такая королева Англии, — объяснил я. — Так ее прозвали за то, что живьем сжигала протестантов.
— Все они одним миром мазаны, — сказал осино-полосатый Сесил. — Что католики, что англикане. Сам-то я воспитан Примитивным методистом[27].
— Давайте не будем о религии, прошу вас, — сказала Вероника, — у меня голова раскалывается.
Пробка вылетела.
— Неужели, голубушка? — спросил Тед трагически-заботливо. — Что ж ты молчала. Прими пару таблеточек аспиринчику, выпей чайку и в постельку.
Он поставил бутылку на прилавок. Из горлышка вспорхнули струйки дымка, пахнущие анисом, тмином, денатуратом, ацетиленом. У меня помутилось в голове. Селвина передернуло. Седрик сказал:
— А знатно шибает!
Тед заключил Веронику в нежнейшие объятья, исполненные беспомощного сострадания.
— Бедная ты моя старушечка, — сказал он, прижавшись губами к ее туго обтянутому кожей лбу.
Вероникины глаза, распахнутые голубые очи юного поэта, заволокло дымкой.
— Ничего, болит не так уж сильно, правда, — сказала она, улыбаясь с истинно женской вымученной нежностью, — но я все-таки лягу.
— Аспирину, дружочек?
— Нет, все равно не поможет. Все та же старая беда. — Присутствующие сочувственно закивали, будто и в самом деле знали, о чем речь. — Не засиживайся слишком, Эдвард.
— Нет-нет, голубушка. Тяпнем по маленькой — и все.
Вероника пожелала всем доброй ночи и удалилась, тонкая, словно шпага тореадора. Все вздохнули с облегчением.
— А-ааа, — спохватился Тед, щедро плеснув бесцветного алкоголя в бокалы, — томатный сок!
— Томатный сок, — сказал я. — С солью. И вустерский соус.
Присутствующие наблюдали за действиями Теда с таким напряженным вниманием, будто у них на глазах ставили опасный химический опыт. Тед окрасил водку в красный цвет, приправил, перемешал ее длинной ложечкой и осмотрел стаканы, словно прежде должен был изучить их. А затем сообщил:
— Что ж, выглядит чертовски кроваво, как положено.
— Сколько с меня? — спросил я. Мне всегда приходится заново обучаться английскому обычаю платить за напитки до того, как они будут выпиты. — И кстати, за «порт-энд-бренди» для миссис Арден, который она так и не выпила.
— Завтречком выпьет, голубчик. Ну-ка, поглядим: за это — пять бобов, за то — три за каждый, трижды пять — пятнадцать, пятнадцать и пять — двадцать. Точнехонько фунт, голубчик мой, и спасибочки вам, сэр.
Он принял от меня деньги, а затем ухватил за ножку бокал с «Кровавой Мэри». Мы все решительно ухватились за свои бокалы — все, кроме Седрика. Тот держал ножку бокала двумя пальцами, словно стебель экзотического цветка. Я отхлебнул половину и сразу почувствовал, что взлетаю. Череп мой раздулся под напором наполнившего его гелия. Комната осторожно закружилась, накренилась, колыхнулась, а потом встала на прежнее место. Что бы там ни было, в этой бутылке, это была не водка. Седрик поперхнулся и забрызгал нас.
— Держи ее при себе, Седрик, — сказал Тед.
— Ох, — задохнулся Седрик, — ох и крепкая.
Селвин с томатными «усами» произнес:
— А бедя родили бежду дочью и ддёб. Бедя родили со штукой вкруголовы.
— Ладненько, — ответил Тед, — уже слыхали об том.
Он безмятежно допил свой коктейль и заметил:
— Томатный сок чуток горчит. Перестоял малость в банке.
Селвин очень сильно пхнул меня локтем.
— Я родился, и у бедя вкруголовы была штуковида дадетая.
— Ага, — сказал я, — сорочка.
Я осушил бокал. В самом деле, это было весьма недурно, что бы это ни было.
— Оди говорят бде — образида, — громко сказал Селвин. — А у бедя вкруголовы была штуковида, и боя бать продала ее за шесть с половидой педсов.
Поделиться книгой: