Помоги проекту - поделись книгой:
— Давай проваливай, — сказал Джек Браунлоу, отворачиваясь к стойке, чтобы сделать заказ.
— Выпейте со мной, — улыбнулся мистер Радж, обращаясь к Элис. — Для меня будет истинным наслаждением угостить вас после того удовольствия, которым вы наградили меня сегодня пополудни, любезнейшая леди.
— Ладно, хватит вам, — сказала Элис по-дружески. — Вы только себе навредите. Он ведь еще и немножко боксер.
Мистер Радж с интересом оглядел спину Джека Браунлоу. Элис глазами, губами, головой показывала мне на дверь, понукая увести мистера Раджа подобру-поздорову, но мистер Радж ответил:
— Я тоже. Будучи бакалавром искусств, я должен был овладеть и боевыми искусствами — для самозащиты. Но сегодня мы отчаянно веселимся и не желаем ни брани, ни потасовок.
Джек Браунлоу, повернувшийся, чтобы передать приятелям наполненные бокалы, увидел, как улыбающийся мистер Радж слегка обволакивает Элис и поверил, что воочию стал свидетелем того, о чем он, недавний имперский господин, читал и слышал краем уха, а именно дерзости со стороны представителя покоренного племени! Он сказал:
— Говорю тебе в последний раз, оставь ее в покое.
— И снова, при всем уважении, — ответил мистер Радж, — вынужден просить вас привести свои доводы.
— Я уже говорил — потому что я так сказал.
— Ох, бога ради, прекратите, — сказал Элис, — оба.
— Но, — возразил мистер Радж, — тут возникает вопрос о ваших полномочиях. Вы не муж этой леди, который уехал, покинув ее одну, и, думаю, не брат ей. Вы слишком молоды, чтобы быть ей отцом или дядей, и недостаточно молоды, чтобы быть ее племянником или сыном. Посему я спрашиваю, каковы ваши полномочия. Конечно, весьма вероятно, вы стремитесь стать ее любовником. В этом случае
Мистер Радж не различал нюансов терминологии — речь его прозвучала более оскорбительно, чем он того хотел.
— Ах, ты ж! — возопил Джек Браунлоу и двинулся на мистера Раджа.
И снова у меня возникло впечатление топорно смонтированной кинопленки. Куда-то исчезли несколько секунд, потому что Джек Браунлоу был уже на полу, а по стойке бара по дуге катился бокал, следом за расплескавшимся содержимым, и капля за каплей торжественно вели отсчет, падая на голову лежащего в нокауте. Мистер Радж, похоже, не сделал ничего, кроме разве что крохотного шажка вперед. Невозмутимо улыбаясь, он взглянул на поверженного Браунлоу и сказал насмешливо и громко:
— Бедняга, наверное, это воздух виноват. Атмосфера здесь слишком спертая.
Не думаю, что кто-то помимо нас пятерых посвященных понял, что это не просто обморок. Глядя на бесчувственное тело, все, кроме самого мистера Браунлоу и Элис, казались довольными, их вечер — как раз перед ударом колокола — увенчался чужой неудачей, мужчины раздулись от сознания собственного превосходства перед чьей-то мужской несостоятельностью, заставившей женщин огорченно зацокать языками.
Не столь довольный Тед пустил по рукам стакан воды для Джека. Миссис Браунлоу неожиданно накинулась на Элис:
— Я думала, ты присматриваешь за ним. Ну, знаешь ли, тебе нельзя доверять. Своего мужика упустила, теперь за чужого взялась, а мне теперь самой его до дому тащить.
Мистер Радж кивал и улыбался всем вокруг, выдавая официальную версию события:
— Это все жара, да-да. Тесновато здесь у них, в этом, как говорят, лучшем помещении. Жара и плохой воздух.
— Уж кто бы говорил насчет плохого воздуха, — обиделся за свой паб Седрик, — у вас у самих там черная дыра, в Калькутте вашей.
— Калькутта, — назидательно поправил его мистер Радж, — это не Цейлон. Она расположена на севере Индии, в прошлом фактория Ост-Индской компании и ныне преуспевающий город, а вовсе не черная дыра.
Элис Уинтерботтом в ответ на поношения миссис Браунлоу почему-то начала смеяться. Наверное, я был уже не в том возрасте, чтобы понять, что же такого веселого, такого отчаянно веселого в этой ситуации. Никто, похоже, не горел желанием вывести Джека на холод, и дело тут не в недостатке альтруизма, а в том, что закрытие близилось и надо было успеть выпить по последней.
— Оставьте его на месте, — сказал кто-то толстый и авторитетный, — опасно их двигать, когда они в отключке. Пусть сам очухается.
Так что капли с последних бокалов и рюмок оросили Джека Браунлоу и его коленопреклоненную супругу, умолявшую:
— Джек, отзовись. Ответь мне, любимый.
Чарли Уиттиер выглядел так, будто его вычерпали и смяли. Уинтерботтомша продолжала хихикать, но вскоре стало слышно, как ее смех смодулировал в рыдания, сквозь которые можно было различить слова: «Ох, Билли, Билли, зачем ты меня покинул?».
Из общего бара показались любопытные сверкающие очочки и открытый рот Селвина. А потом брякнул колокол. Мистер Радж сказал Элис:
— Не бойтесь, вам не придется идти домой в одиночестве. Для меня будет бесценной и совершенно платонической радостью сопровождать вас.
Элис снова расхохоталась. Тед заорал:
— Ну-ка, вы все, выкатывайтесь, а то полицейские машины тут прям за углом, нынче новый сержант дежурит, а он ублюдок еще тот, давайте-ка, голубчики мои, домов у вас, что ль, нету?
Джека Браунлоу водрузили на множество плеч, что твоего Гамлета в кино, а рыдающая миссис Браунлоу шла следом, словно безутешная вдовица. Тед прошептал мне, слегка благоухая кедром:
— Оставайся, голубчик, распробуем твои сигарочки.
Потом он переобнимал и перецеловал уходящих, и все мы вышли посмотреть, как Джека Браунлоу загружают в самый большой автомобиль — все, кроме Элис и мистера Раджа. Когда я возвратился, Элис уже плакала пристойно и тихо, а мистер Радж подумывал было заключить ее в утешительные объятия, но, улыбнувшись, поостерегся. Как я и предполагал, Элис оплакивала своего потерянного супруга. Мы с мистером Раджем глядели друг на друга, а руки наши безвольно болтались вдоль тела, словно пустые рукава.
— Ах, Билли, Билли, — всхлипывала Элис.
Пока мы оба стояли и ничего не делали — ни я, ни мистер Радж не осмеливались коснуться Английской Женщины, — Седрик вернулся из уборной и тут же всполошился.
— Ну, вы оба даете, — сказал он, — не видите, что ли, как она расстроена?
И захлопотал вокруг Элис, утешая.
— Ну же, милая, не надо так переживать. У меня тут машина рядом, — и уволок ее плачущую, на прощание бросив мистеру Раджу: — Воздух ему плохой, как же!
— Итак, мистер Денхэм, — сказал мистер Радж, — контакт установлен, если не в буквальном, то хотя бы в метафорическом смысле. Теперь вы пойдете к своему отцу, который, кажется, уже покинул паб. А я отправлюсь в свой гостиничный номер и проведу одинокую ночь под грохот железной дороги. Но вы можете прогуляться со мной до автобуса.
— Мне придется задержаться, — сказал я, с ужасом чувствуя, что простуда все явственнее дает о себе знать. — Я должен поговорить с Тедом Арденом. По делу, — прибавил я. — На самом деле я хотел выпить рому — и как можно скорее, поскольку ром был моим личным средством от простуды, впрочем, довольно неэффективным, как и все прочие средства от простуды.
Вбежал суетливый Седрик:
— Она забыла свою сумочку, — сказал он, — я думаю, кое-кто должен тут немного помочь.
Он снова побежал к выходу, размахивая сумочкой.
— Передайте Теду, что я вернусь через пять минут, — сказал он.
Мистер Радж улыбнулся и сострил:
— И черная дыра вместе с вами.
Седрик проигнорировал его реплику, но дверью хлопнул знатно. Мистер Радж сказал:
— Значит, я пойду домой один. А как насчет завтра, мистер Денхэм? В котором часу мы встретимся?
— Завтра, — шмыгнул я носом, — я проведу в постели. Я чувствую, что серьезно заболеваю. И, — предупредил я, заметив, что мистер Радж готов стать моей сиделкой и выносить за мной судно, — лучше держитесь от меня подальше. А то подхватите заразу и будете по-настоящему страдать.
— Ради вас, мистер Денхэм, и пострадать не жалко.
Я застонал. Мистер Радж не сдавался — храбрый стойкий шоколадный солдатик. Я сказал:
— Английская простуда может роковым образом сказаться на обитателях тропиков.
Так что мистер Радж нехотя позволил мне проводить его к дверям, где Тед Арден доцеловывал последних заболтавшихся. После бесконечных пожеланий всяческих благ, изъявлений вечной дружбы, подобной цветущей пальме, благодарностей за этот чудесный вечер и за множество вечеров, которые еще предстоят, и надежд на счастливое будущее, мистер Радж откланялся. Крепкая, статная фигура тропического жителя в новом пальто и без шляпы удалилась в черноту зимней ночи.
— Чудной тип, вот что. Саданул Джека этого Браунлоу в самые яйчишки, тот и пикнуть не успел.
— Вы это видели?
— Тот сам напросился, голубчик мой. Я встрять не мог, так все быстро. Он это по-жентльменски сделал, взаправду. Но больше не надо, спасибочки. Не в
Пока мы — Селвин, Сесил и я — исполняли подённую работу, Тед колдовал с измерительными стержнями в погребе, а Вероники нигде не было видно, Сесил в своем осином тельнике рычал похабную песенку начала девятнадцатого века — о том, как моряки понаделали ублюдков в английском порту Роулендсон, а потом снова ушли в море, чтобы их вздернули на рее и протащили под килем. Внезапно Селвин перестал тереть посуду, уставился в пространство всеми тремя лицевыми дырами и произнес:
— Я его вижу, бистер. Вижу его башиду, ода уже тут. Остадавливается. Од выходит. Сборкает дос в платок. Вот од у заддей двери…
И, конечно, вошел Седрик, засовывая носовой платок в карман, и сказал:
— Теперь-то с ней все будет хорошо. Чуток расстроена, но она справится.
Потом он поцокал языком, глядя на бокалы, что я протер, и принялся их перетирать заново. Тем временем вкрадчивые пальцы моей простуды проникали все глубже и уже начали щекотать мне бронхи. Я снова мучительно чихнул.
Вскоре мы все дружно пили ром, сладко дыша друг на друга, и курили сигары из Джафны.
— Очень приятственное курево, голубчик.
Сесил и Селвин курили равнодушно. Седрик по-кроличьи подергал носом над своей сигарой и затушил ее. Я затянулся, закашлялся и никак не мог унять кашель. Скорчив мину, я изобразил опасение, что могу потревожить Веронику.
— Она в отлучке, голубчик мой. Поехала к мамаше — та животом мучается. Ну, чистые, говорит, тебе уголья горячие в утробе всякий раз, как луку поем. Любит она его, лучок-то.
— Слышьте, — оживился Тед, — я вам счас сверху снесу, пока жены нет.
«Фу, тошнотворный лучок, — подумал я, — да еще консервированный, только не это!»
— Вы ж человек читающий, — сказал Тед, — и стреляющий. Я снесу вам показать стариковские книжицы и свои пистоли.
Он ушел, было слышно, как он топает по лестнице, а потом сбрасывает на пол коробки где-то на верхнем этаже. Селвин направил на меня дуло своего открытого рта и сверкающие слепые стекляшки очков и сказал:
— Ты, бистер, ты ездил из дашей страды.
— Да, на Цейлон, — признался я.
— Ага-ааа, — обрадовался Селвин, пятясь в медленном танце, ром плясал тоже, мерцая в его руке. — Оди мде сдились во сде, эти чужие страды. Китаи, иддусы и все оди. Мде сдилось, что я с дими говорю. Страддыби словаби. А щас я вижу того чердого из тех краев, вижу, как его бьют.
— О чем это ты? Кого бьют?
— Оди — его, — сказал Селвин, уставившись на меня взором Сивиллы. — Парди бьют его за то, что од из чужих страд. А-ааа, я вижу.
Я бы настоял на более подробном описании его видений, если бы в эту минуту не появился Тед, таща под мышками две коробки.
— Вот это вот, голубчик, — сказал он, — мои пистолики.
А потом, когда всем по новой налили рома, дух мой воспрянул оттого, что я держу в своих восхищенных руках всю историю оружия: и пистоли разбойников с большой дороги, и мушкетон, и нарезную винтовку времен Крымской войны, и тяжелые служебные револьверы, и маленькую карманную дамскую модель, и маузер. Вскоре мы все в исступлении взводили курки, прицеливались, жали на спусковые крючки, а перед пророческими глазами Селвина непрерывной мрачной процессией шествовали все те, кто был убит из этого оружия.
— Зачем, — спросил я, — зачем вы их храните?
— Такое у меня хобби, голубчик. Люблю я пистолики. У меня и патрончики имеются. Ну и дом защищать чтоб, конечно, — расплывчато пояснил Тед.
Потом я полюбовался книгами Тедова отца — заплесневелыми, никем не читанными с прошлого столетия, добытыми на уличных развалах. Среди названий встретились такие: «Частый гребень для нечестивых священнослужителей, преп. Т. Дж. Пуриуэлл, доктор богословия, т. Мученики Великого мятежа»,
«Джон Мэнуелл, или История о горячем сердце»,
«Труды Корреспондентского общества»
«Ивритский букварь Мод», том 1,
«Эврика: размышления об агностицизме»,
«Трудитесь, ибо ночь грядет»,
«Анатомия систематического сомнения»,
«Беседы в рабочих клубах»,
«Опрометчивость леди Брендан»,
«Образовательные путешествия по Ионическим островам»,
«Отрочество героев Шекспира»,
«Сокровища Карлейля».
Были там и другие названия, которых я уже и не помню. Возможно, память подшутила и над теми, что я перечислил выше, но я листал эти истерзанные и запятнанные страницы с дурацким восторгом, нюхал тугие и колкие курки и уже собирался открыть тонкую книжицу in-quarto[56], которая казалась самой древней из всех, как вдруг кто-то принялся настойчиво громыхать щеколдой задней двери, выходящей во дворик общего бара.
— Допейте-ка все, — сказал Тед, — от греха подальше.
Мы заглотали остатки рома и замерли в ожидании — невинные овечки посреди горы оружия.
— Кто там? — спросил Тед.
В ответ голос позвал:
— Мистер Денхэм! Я должен увидеть мистера Денхэма!
— Вас спрашивают, — передал Тед, хотя я и так слышал, — кто знает, что вы туточки?
— Мистер Радж, — ответил я, — впустите его. Он совершенно безобиден.
Поделиться книгой: