Хор из одного человека. К 100-летию Энтони Бёрджесса

— Вот что, — вмешался Мэннинг, приблизившись и неодобрительно хмурясь в мою сторону. Он положил руку на плечо мистера Раджа и сказал: — Сюда приходят поразвлечься, и все тут. Поразвлечься. Так ведут себя в Англии, знаете ли.

— Да, — кивнул в ответ мистер Радж, — я понимаю, понимаю.

Карибская песня подошла концу:

Из-за любви, любви до конца, Эдвард-король лишился венца…

Мэннинг подошел к музыкальному автомату и накормил его шестипенсовиками.

— Я вижу, — сказал мистер Радж, — что нынешнее поколение англичан весьма благоразумно. Нам все еще есть чему у них поучиться.

Он снял пальто, обнаружив отлично пошитую пиджачную пару из серой ткани в «елочку», в которой он выглядел стройным, красивым, изысканным.

Мерный неторопливый ритм музыки вызывал вибрацию сочувствия в каждом фибре — фортепианные триоли, потом бесполый голос, придыхая на гласных, обратился к танцующей влюбленней паре, вынырнувшей из темного угла. Мистер Радж наблюдал за ней благожелательным азиатским взором. Элис неудачно выбрала время, чтобы выйти из-за стойки бара, очевидно в дамскую комнату. Мистер Радж, воспылавший и сияющий, пошел на нее, раскинув руки.

— Одарите меня, прекраснейшая дама, бесценной честью потанцевать с вами.

Элис отступила.

— Давай, милая, — сказал не-Роберт, — протяни ему руку дружбы. Пускай чуток помолчит.

И вот мистер Радж, с трепетом обнимая свою первую в жизни белую женщину, вышел на крошечную танцплощадку. Танцевал он хорошо. Я обратился к Эверетту:

— У нее собственная жизнь, и я вполне уверен, что Уинтерботтом о ней позаботится.

— У меня, — сказал Эверетт, который, как я заметил, потреблял темный эль не останавливаясь, — стойкое предчувствие беды. Поэты обладают пророческим даром. Поэт тоже сивилла.

Он икнул. Мне стало его жаль, и я сказал:

— Надо бы нам как-нибудь снова обсудить ваше «Избранное».

— Никогда, — воскликнул он гневно, — ни за что! Я не нуждаюсь в вашем покровительстве. — И снова икнул.

— Ах да, — сказал я, — извините, я совсем забыл. Тот ваш фельетончик в «Гермесе», написанный в соавторстве с моей сестрицей Берил, запечатлевший в вечности мое неотесанное филистимлянство набоба. Отлично, забудем об «Избранном».

Я оглянулся, застегивая пальто и наблюдая за увлеченным и счастливым мистером Раджем. Теперь мне пора улизнуть.

— Нет, нет, мы не этого хотели, — сказал Эверетт немощно.

Обе мои сумки стояли у двери. Я глупо начал пробираться к ним на цыпочках, забыв, что ковер и музыка заглушают шаги в любом случае и что мистер Радж, величественно кружа в экстазе, все равно может меня видеть и вряд ли выпускал из виду, а если и отвлекся ненадолго, то легко меня обнаружит. И в подтверждение он тут же перекричал музыку:

— Теперь вы посетите вашего отца, мистер Денхэм, и будете готовиться к вечеру. Мы увидимся позднее и продолжим наше отчаянное веселье.

И потом, когда я открывал дверь, ко мне подошел вест-индиец и сообщил:

— Это несправедливо, приятель — то, что делает иностранец, он пытается уговорить миссис Элис дать ему комнату в доме, а не мне, моей жене и ребенку, которые есть настоящие британские подданные. Поговорите с ней, са, и объясните, кто здесь заслушивает жилья. И, пожалуйста, са, укажите же оважение к музыке.

Он протянул кепку.

— Большое спащибо, са.

— Да-да, — сказал я, — да-да, конечно.

И я потащил свои сумки вверх по ступенькам. Журналы мои исчезли куда-то, но бог с ними. Я поковылял сквозь зимнюю тьму, хрустящую футбольными программками, к автобусной остановке — в этом городе случайные такси не ходили. Автобус был полон, и, чтобы не спускать глаз с сумок, я вынужден был сидеть в нижнем салоне. Там я не мог курить, и дитя по имени Элспет все время пыталось переползти от своей матери ко мне на колени.

— Элспет, прекрати немедленно, — повторяла мамаша.

Глава 9

За месяц моего отсутствия отец состарился больше чем на месяц. Еще до того, как открыть дверь и открывая ее, он прокашлял приветственную симфонию — душераздирающую, как те жалобы, которые приходится выслушивать от покинутого на время кота по возвращении из отпуска — мяукающие стенания о том, что с котиком дурно обращались. И как тот же котик, которого доверили кормить нерадивым соседям, отец сильно похудел. Но все-таки в какой мере я, живущий собственной жизнью, обязан брать на себя ответственность за него? Частично я заглушил совесть с помощью зуба Будды, оправленного в брелок для часов, и отец весь искашлялся, прилаживая брелок на цепочку. Отхлебнув из липкой черной бутылочки, отец вздохнул сначала с трудом, потом более свободно, а затем, пока я доставал из сумки подарки для Теда и Вероники, он исполнил свой бесконечно повторяющийся трюк из дурно смонтированного фильма — во рту у него невесть откуда возник добела раскаленный бычок, торчащий, как кошачий язык.

— Там тебе письма, сынок, — сказал он, но в письмах не было ничего важного, кроме благодарностей от юного Уикера из Коломбо с дежурным приглашением разделить с ним полбутылки чего угодно в любое время, и, судя по штемпелю, письмо это летело вместе со мной и мистером Раджем.

— Полагаю, — сказал я, — тебя посетил некий цветной джентльмен.

— Он на тебя просто молится — ответил отец. — Но я не мог позволить ему остаться здесь, даже если он твой друг. Правда, не мог. Я ведь несколько (кха-кха-кха) старомоден в рассуждении о черномазых в доме.

— Они скоро будут во всех наших домах, — сказал я, — черномазые всех оттенков, еще до конца столетия. Новый мир принадлежит Азии.

— Отлично, — подытожил отец. — По этому случаю я прикупил свиных сосисок к полднику. Я подумал, что ты соскучился по ним после всего этого риса карри и тому подобного.

— Сосиски! — воскликнул я.

— Да.

Я хорошенько подрумянил сосиски на сковородке, поставил на стол сыр и сельдерей. Снова я был дома: полдник при электрическом свете, хрустящий сельдерей, ор и свистки из радиотрансляции футбольного матча, звук шлепнувшегося на коврик у двери футбольного еженедельника. Но в доме витал новый запах, который я не признал поначалу. А потом вспомнил, что где-то в окрестностях присутствует мистер Радж — дуновение кориандра и куркумы, дабы приправить наше холодное мясо. И отделаться от него я могу, только возвратившись в его мир, или что-то вроде того. Я вымыл посуду и составил компанию отцу перед бодрящим голубым экраном. Наш еженедельный друг — брутальный детина в шляпе — внушал нам, что наш долг содействовать Национальной гвардии в беспощадном искоренении наркомании среди старшеклассников. Он свалил, кивая под мрачную музыку, потом две девицы воспевали шампунь, кто-то сервировал банкетный стол одними бульонными кубиками, кошка мурлыкала о кошачьих пилюлях, а маленький мальчик пережевывал хлеб с неестественным удовольствием. Ведущая в новом платье ухмыльнулась и сообщила, что они (имея в виду себя) вот-вот куда-то отправятся. Она кувыркнулась во мраке, отец все кашлял и кашлял, а потом мы уже были готовы к «Черному лебедю», «Гадкому селезню», «Флаверовому козырю».

— Там у тебя-то, небось, жарко? — спросил отец, продрогнув на Клаттербак-авеню.

— Тепло, — ответил я, — а если на холме, то попрохладней, — и прибавил: — Тебе непременно надо поехать в теплые края. Просто в отпуск, не нравится мне твой кашель.

Кашель, едва о нем вспомнили, тут же взорвался с новой силой.

— Да я поправлюсь, — прокашлял отец, — весной.

— Ты должен, — настаивал я, — должен поехать со мной — морское путешествие пойдет тебе на пользу.

— Нет, — прямо сказал отец, — тебе пора жениться, а мне не хочется жить с невесткой. А если ты не женишься, — рубанул он без обиняков, — что ж это будет, если мне придется якшаться с твоими гейшами или кто там у тебя водится.

— Кто это просветил тебя насчет гейш?

— Да знаю, и все. А этот твой индийский приятель далеко пойдет. Похоже, он на тебя просто-таки молится во всех смыслах.

— Ох, — сказал я.

Мистер Радж был истинно восточным человеком и отпускал вычурные комплименты («такой великий человек, фаллос его длинен и толст, подобно дереву, истинный родоначальник всех окрестных деревень»), но надо бы мне сказать ему, что в мидлендском предместье это не сработает.

Мы добрались до «Черного лебедя» и окунулись в ликующее лето гомона, жажды и света, субботнюю толчею, которая, сквозь пот и неуют, распаляла, обещая исполнение плотских желаний потом, когда все закончится. Но не для меня. Отцовские кореши заняли ему место, а мне места не досталось. Я присоединился к приносящим дары у стойки бара, и встал следом за ланкаширским сыром, вязаным пуловером с шотландским узором, сливянкой домашнего разлива и поющей кружкой («Потрясающая хреновина, честное слово!» — восхитился Тед, притискивая кружку к самому уху, чтобы расслышать тоненький звучок). Пунцовый от сознания ничтожности моих подарков на общем фоне, я вручил ему коробку сигар из Джафны и коралловые серьги.

— Они ей так понравятся, голубчик ты мой, — сказал Тед, — здесь таких сережечек не сыщешь. Она как их наденет, так и красивше прежнего будет, а тут у нас чего? Сигарочки! Как ты угадал! — воскликнул он совершенно искренне. — Люблю добрые сигары. Ну-кась, да ты только глянь, Арнольд!

Я покраснел еще сильнее — от удовольствия — и, все явственнее осознавая свою ужасную скупость, спрятал нос в кружку с элем. И тут появился мистер Радж.

— Приношу свои извинения, — сказал он, — за опоздание. Но в каком-то смысле я как раз вовремя. — Он воссиял улыбкой на темном фоне пьющих, демонстрируя мне пинту мягкого пива. — Я находился, — сказал он, — в соседнем помещении, учился чрезвычайно затейливой местной игре. Становитесь в нескольких шагах от круглой доски с цифрами и швыряете заостренным оружием, целясь в самое большое число.

Какой-то сгорбленный коротышка в очках на полном серьезе слушал его во все уши, не донеся до рта кружку с пивом.

— Поучительная игра, — сказал мистер Радж. — К тому же я услышал мнения представителей рабочего класса по важнейшему вопросу межрасовых взаимоотношений. Я никогда не бездельничаю, — похвалился он, раздувая ноздри и широко улыбаясь строю бутылок на полках за барной стойкой. — Проделана большая работа в те часы, что были посвящены другим людям. Но теперь, — сказал мистер Радж, — теперь я готов к невинным забавам в вашем обществе, мистер Денхэм. Начнем же, ха-ха, предаваться отчаянному веселью вместе. — Говорил он лучше, чем соображал. Благо наши соседи у барной стойки наблюдали мистера Раджа сквозь призму простой трудовой британской пивной кружки, и все пока шло без осложнений. Закончив монолог, он улыбнулся окружающим, сдержанно кивнул. В награду я купил ему стаканчик виски и, вспомнив, спросил, как продвигаются его поиски жилья. Мистер Радж ответил:

— Прошу меня простить, мистер Денхэм, но, строго говоря, я сейчас не тот человек, который должным образом занят этими поисками. Вы же сами так и сказали в такси у того грубияна, что мы будем заниматься этим, имея в виду, что «мы» — это вы сами и остальная часть заинтересованного сообщества. Однако, — сказал он, хорошенько разбавив виски водой, — я уже сделал запрос леди, с которой познакомился сегодня пополудни, той леди, с которой я танцевал, и я питаю надежду, что она в конечном счете сдаст мне комнату в ее доме. Муж, как она сама мне сказала, ее покинул, а дом принадлежит ей — это был свадебный подарок ее отца и матери, успешных трактирщиков.

Мистер Радж замер с улыбкой на устах, позируя невидимому корреспонденту для снимка под названием: «Неутомимый научный работник с Цейлона», а после воображаемой вспышки залпом выпил свой разбавленный виски.

— Насчет подобных просьб для человека, чья кожа не бела, давно уже установлены правила, ибо негр из Вест-Индии чуть ли не падал ниц, умоляя о подобной милости, хотя… — он с добродушным вызовом во взоре посмотрел вокруг, — что такое, в конце концов, цвет кожи?

Никто не смог ответить на этот вопрос — чересчур философский для воскресного вечера.

— В каком-то смысле, это долг, это бремя, — ответил мистер Радж самому себе. — Я здесь, будучи субъектом Британского Содружества, занимаюсь чрезвычайно важными исследованиями, и негоже мне жить, как я живу в настоящее время, в позорно дорогом гостиничном номере. Негры, сказал я ей, принадлежат к низшей расе, а этот просто поет песни под струнный инструмент. Ему не пристало делать такие запросы. Более того, — сказал мистер Радж, — разве это не прекрасная возможность для аспиранта, изучающего межрасовые взаимоотношения, более пристально изучить особенности настроя и жизненных позиций женщин с разным цветом кожи? Хотя что такое, — он снова огляделся с добродушным вызовом во взоре, — в конце концов… — тут он как раз вспомнил, что уже задавал этот вопрос, и просто улыбнулся мне, причем в его карих цейлонских глазах не было ни капли лукавства.

— Это невозможно, — сказал я, — просто невозможно. Подумайте хорошенько, и вы поймете почему.

— О да, — кивнул рассудительный мистер Радж, — да-да, это невозможно.

Затем он заказал виски для меня и мягкое пиво себе, осторожно осведомился о цене каждого напитка, а потом вежливо, но твердо поинтересовался, почему в этом помещении он заплатил за пиво дороже, чем в соседнем. Тед, не прерывая своей перкуссионной пьесы на бутылках, стаканах, кассовом аппарате и помпах, ответил:

— В этом зале пиво дороже, чем в общем баре, голубчик.

— Это я отметил уже. И просто спросил почему.

— Потому что этот зал лучший, так что и цена здесь выше.

— Но тот зал просторнее, к тому же там музыка и еще игра с дротиками.

— Так уж повелось, голубчик.

Седрик, зависший неподалеку с мокрым подносом, едва заметно по-официантски ухмыльнулся. Мистер Радж сказал, обращаясь ко мне:

— Здесь множество проявлений социального неравенства. Те люди в общем баре настоящие неприкасаемые для вас. Нам следует изменить все эти антидемократические устои. — И он решительно, почти неумолимо тряхнул головой. Похожие на карту пивные разводы на стойке бара притворялись Китаем, перетекающим в Индию, и Индией, впадающей в Европу. Меня внезапно пробрал озноб, и я понял, что заболеваю.

Мистер Радж продолжал болтать — о красотах городка, о прелести местных женщин, о том, как великолепны их ноги в прозрачных нейлоновых чулках, о качестве кофе в кафе, которое он посетил, о фильме, который он посмотрел, о странно одетых длинноволосых молодых людях, к которым он вежливо обратился, но нарвался на грубый отпор. А потом возникло ощущение, что время закрытия не за горами, и тут появились любители микста.

Этого я никак не ожидал. Я почему-то решил, что раз Уинтерботтом и Имогена нарушили правила игры, то и сама игра прекратилась. Но вот они, тут как тут — и жена Браунлоу, и этот полный семян арбузный ломоть — Чарли Уиттиер, и Джек Браунлоу собственной персоной, и Элис в цигейковой шубке. Я подивился тому, что они выглядят как-то иначе — грубее, вульгарнее, что ли, непристойнее и неопрятнее, а потом до меня дошло, что я уже не просто с галерки созерцаю их представление сквозь вечернюю воскресную муть, нет, я теперь на сцене вместе с ними, я вижу проступающие сквозь косметику поры, вижу волосы на ногах, приглаженные нейлоном, вижу порез от бритвы у Чарли Уиттиера. А потом, конечно же, мистер Радж не мог не встрять в это дело своим коричневым, но красивым носом, чтобы поздороваться с Элис Уинтерботтом, обхватив обеими коричневыми ладонями ее белую и теплую, только что освободившуюся из перчатки ладонь. Сияя хмельным взором, мистер Радж галантно поклонился и произнес:

— О, прекраснейшая из английских женщин, вот я здесь, как и обещал. Позвольте мне, во-первых, поблагодарить вас за восхитительные мгновения сегодня пополудни, совершенно, уверяю вас, неизведанные мною прежде как в телесном, так и в духовном смысле. А во-вторых, позвольте мне со всею искренностью возобновить мою просьбу разделить с вами ваше обиталище. Я прибыл с Цейлона и имею наилучшие рекомендации. — Во хмелю на мистера Раджа напал словесный понос, он распинался без устали, сжимая ладонь Элис Уинтерботтом в том же ритме, в котором кот выпускает и втягивает когти. Элис явно не знала, смеяться ей или сердиться. У Чарли Уиттиера и Джека Браунлоу отвисли челюсти. Но Джеку Браунлоу все это откровенно не нравилось.

— Ты знаешь этого типа? — спросил он у Элис.

— Он приходил сегодня, — ответила Элис, — в клуб. С мистером Как-Его-Там.

— Это что, ваш друг? — спросил Браунлоу у меня.

Тем временем мистер Радж улыбался, окрыленный донельзя, по-прежнему не выпуская теплую белую руку-птичку из силков своих длинных коричневых лап. Я ответил:

— Да, это мой друг.

Коготки детской простуды заскребли мою нежную гортань. Мистер Радж закивал и залучился еще радостнее:

— Мистер Денхэм мой очень-очень хороший друг!

Он выпустил руку Элис и попытался завладеть моей. Испытывая окружающих этим подтверждением декларации нашей дружбы, он гордо посмотрел вокруг и увидел сквозь сигаретный дым мгновенно разверзшуюся пропасть между ним и этими сплотившимися и вибрирующими телами. Мой отец беззвучно кашлянул.

— Оба мистера Денхэма, и старший, и младший, молодой господин и старый.

— Ну, тогда, — произнес Джек Браунлоу, — скажите ему, чтобы оставил даму в покое.

Мне пришелся не по душе тон Джека Браунлоу.

— Он прекрасно говорит по-английски, — ответил я и чихнул, — как вы, наверное, заметили, — добавил я, жмурясь, — сами ему и скажите.

— Эй вы, — сказал Джек Браунлоу, — оставьте эту даму в покое.

— Я еще не имел удовольствия, — ответил мистер Радж, — представиться. Меня зовут Радж. Я приехал с Цейлона, чтобы проводить исследования у вас в университете. Если вы назовете свое имя, буду рад с вами познакомиться.

— Вас мое имя не касается, а мне чихать на ваше. Оставьте даму в покое.

— Почему? — спросил прирожденный исследователь мистер Радж.

— Потому что я вам сказал.

— Это не очень убедительный довод.

— Знаю я вас. Был я в вашей Индии, помогал вам спасаться от япошек. — Я прикинул в уме возраст Браунлоу, вычел послевоенные годы: Браунлоу врал. — Оставь ее в покое.

— Я — цейлонец, а не индус.

Вечер достиг апогея, максимума центробежной силы — посетители усердно общались парами, от силы — тройками: женщины увлеченно обсуждали родовспоможение, мужчины толковали о машинах и футболе, и никто даже головы не повернул и голоса не понизил в ответ на рык Браунлоу или улыбку Раджа. Элис сказала:

— Да ладно тебе, Джек. Закажи-ка нам лучше выпить, время не ждет.

Я чихнул.

— Выпейте со мной, — предложил мистер Радж. — Выпейте со мной все.

— Не стану я пить с черномазым, — сказал Джек Браунлоу, — даже лучшее шампанское не стану.

Мистер Радж миролюбиво сказал:

Мне думается, термин, который вы употребили, был придуман в качестве оскорбления. Он весьма распространен в Индии и на Цейлоне в лексиконе наиболее вульгарных слоев белого населения.