Помоги проекту - поделись книгой:
У меня на работе было немало симпатичных девушек, а то и просто роскошных красавиц-блондинок, но в Радиокомитете ты словно попадал на «ярмарку невест» или модельный кастинг, а то и вовсе на конкурс красоты разных мисс и миссис, о которых в те годы у нас знали лишь понаслышке. Столько длинноногих привлекательных дам разного возраста (даже бальзаковского) на единицу площади я прежде никогда не видел. Они заполоняли собой все десять этажей. Любвеобильный Писаревский тянул меня в буфет на седьмой или девятый этаж, где они почему-то кучковались в очереди за вкусной выпечкой. Там я как-то услышал соленую шутку, отпущенную одним из солидных радиоаксакалов: «Жаль, я сейчас в таком уже возрасте, что первым поднимается… настроение».
Мне еще до подобного состояния было далековато, но и отвлекаться на местных прелестниц было некогда, сдерживал курс молодого бойца. Постепенно поле моей деятельности расширялось. Готовил свежую спортивную информацию для часовых выпусков «Последних известий» и «Маяка», причем заранее и на те, что выходили ночью. Меня подключили к подготовке журнала для редакций на зарубежные страны. Это был сборник комментариев, зарисовок о ведущих спортсменах и тренерах, репортажи с крупных событий. Если срочная диктовка информации постоянно держала в оперативном тонусе, то тут больше отдавало творчеством. Да и пользу приносило коллегам: по существовавшему тогда негласному предписанию каждый из них обязан был за месяц организовать не менее 60 процентов материалов нештатников – это называлось «отработка», иначе зарплаты не получишь или выдадут, значительно урезав. На мне этот процент «делался».
– Писаревский, можете не опасаться за свою голову, ваш протеже чего-то там соображает, – в устах Мелик-Пашаева это звучало, как некая похвала.
Конечно, всем журнал угодить не мог, разные ведь запросы, и однажды с просьбой расширить «ассортимент» конкретно на США и государства Британского содружества, т. е. готовить специально направленные на эти страны материалы, нагрянул Бернард Львович Купер из американской редакции. Не знаю, кто порекомендовал ему меня, только Купер насел основательно, требовал новостей чуть ли не ежедневно, причем к восьми утра – либо забрось в экспедицию Радиокомитета, либо завози домой на улицу Рылеева. Приходилось не спать ночью или вставать чуть свет, его, однако, это не волновало. Уже порядком воды утекло, а как сегодня вижу за машинкой с латинским шрифтом ну точно начала прошлого века (сегодня – наверняка музейная редкость, такие увидишь разве что в кино) этого плечистого, среднего роста немолодого уже человека. Купер мгновенно пробегал глазами принесенную заметку, столь же быстро улавливал суть и, обрабатывая, пулеметной очередью стучал по клавишам. Задерживался редко – если вдруг попадался непонятный термин.
В говоре Купера чувствовался некий акцент, присущий людям, которые постоянно связаны с иностранным языком. Не могу сам оценить, но меня уверяли, что Бернард Львович, офицер-артиллерист в годы войны, блестяще владел английским, хотя ни разу в тех заморских краях не был. Как замечательно, талантливо, на пару с Александром Курашовым они вели на двух языках матч легкоатлетов СССР и США! Не просто излагали дикторский текст, а артистично комментировали, обогащая соревнования новыми красками.
С легкой руки Купера я пошел по… рукам в других иноредакциях, но спортивной, понятно, не изменял. И передаче «Внимание, на старт!» тоже. Очень мне нравилось сотрудничать с «латиноамериканцами». Спорт наряду с культурой и музыкой был востребован, надо же когда-то слушателям отдохнуть от политики и пропаганды. А тут такой мостик – любимый футбол, а еще и баскетбол, не менее популярный в Южной Америке, тем более что советские команды довольно часто бывали там. Жаль, что волейбол с золотым олимпийским размахом бразильцы освоили позже…
– Закончите диктовать – зайдите ко мне, – зазвал меня как-то вечером в свой кабинет Шамиль Николаевич, перехватив по пути в машбюро, куда я направлялся с ворохом бумаг. Думал, все, привет, сейчас выдаст по первое число за мои похождения по этажам и вообще выставит вон. Разговор, однако, неожиданно получился по душам. Мелик-Пашаев выяснил некоторые детали моей биографии, расспросил, чем я занимаюсь на основной работе.
– Михаил, – он впервые назвал меня по имени, – мы все довольны вами, видим у вас и желание, и старание, и в спорте вы разбираетесь хорошо, но вам надо, наконец, определиться, нельзя же все время носиться туда-сюда.
Точь-в-точь слова Володкина и Светланова, только те еще в шутку добавляли, почти по Гоголю: мы тебя породили (втянули в эту авантюру), мы тебя и добьем.
Сам я уже созрел. Свой долг перед Родиной выполнил. Положенный срок после учебы в институте с лихвой отработал. Если от кого и мог схлопотать по ушам, так лишь от деда, но он рано умер. Их, руководство наркомата вооружения – а дед был заместителем наркома, а позже замминистра, – арестовали в канун войны, и нескольких месяцев тюрьмы, пока не выпустили, оказалось достаточно, чтобы навсегда лишиться богатырского волжского здоровья. Николай Сванидзе в одной из своих тематических передач о Великой Отечественной войне упомянул о таком эпизоде: кто-то нашептал вождю, что, мол, винтовка Мосина, которой была вооружена армия, устарела, изжила себя, ее надо снять с производства, заменить на самозарядный карабин Симонова. Чуть было так и не произошло, что могло обернуться катастрофой. СКС Симонова значительно сложнее по конструкции и в эксплуатации и требовал немало времени для освоения, а его не было, вспомните, какими выдались для нас первые месяцы войны. Да и надежность карабина в боевых условиях нужно было еще доказать. Дед был в числе тех, кто внушил Сталину о поспешности подобного решения, винтовку Мосина отстояли. Дед похоронен на Новодевичьем кладбище, очередная годовщина его смерти застала меня как раз в Евпатории, в «чернобыльском» санатории. Нарушив жесткие инструкции, я выпил стопку водки в его память.
Я уже созрел написать заявление об увольнении, но меня сдерживало обязательство перед нашим генеральным конструктором. Узнав о моих «проделках» вне КБ, он поручил вместе с еще одним сотрудником попробовать написать историю нашего предприятия. Пока для служебного пользования, а там видно будет, не вечен же гриф секретности, снимут когда-нибудь. Рассказать было о чем, предприятие звучит, одно из ведущих в оборонной отрасли, на вооружении армии практически все, что разработано и реализовано в опытных образцах.
Нужный материал подбирался с трудом, собирался по крупицам, но и накопленного оказалось достаточно, чтобы написать первую часть и приступить к следующей. Я готов был продолжить работу, но тут масла в огонь окончательного решения об уходе подлила… радиостанция «Юность». Она предложила сделать передачу о рядовом коллективе физкультуры, откуда-то сверху поступила вводная уделить этому повышенное внимание. Я согласился – популярная молодежная радиостанция, засветиться на ней очень почетно и престижно.
У нашего подмосковного филиала был хороший спортивный коллектив, и я решил рассказать о нем. Что началось, когда передача прозвучала в эфире. Я где-то ошибся в цифири, то ли уменьшил, то ли увеличил число занимающихся, а самая большая претензия – в числе главных организаторов (а он им действительно был) назвал человека, на котором висел партийный выговор. Меня затаскали по разным начальникам, комитетам и собраниям, всюду требовали объяснений. Спасибо Сергею Яковлеву, председателю профкома.
– Где-нибудь раньше упоминалось о нашем предприятии? А тут вся страна услышала. Вместо того чтобы поблагодарить человека, мы его облаиваем. Откуда ему было знать про этот злополучный выговор?
Все: пишу заявление и увольняюсь
Я был реабилитирован, но все, с меня хватит – и на стол начальника моего отдела легло заявление об увольнении. Он вытаращил на меня глаза, полные злости и удивления. Скажу откровенно: мне было жаль расставаться с коллективом. Я уже прочно освоился в нем, работал на персональных заданиях. Полный контакт сложился у меня с рабочим классом. Какие умельцы у нас работали, свои «левши». Толя Лесс, отец и сын Горбуновы… Они в своем деле были настоящими художниками. Я приходил в цех и наблюдал с восхищением, как из стальной болванки руками этих мастеров рождались сложнейшие металлические конфигурации. Ювелирная работа! Вот так с бесформенной каменной глыбой обращаются скульпторы, отсекая все лишнее, пока на свет не появится подлинное произведение искусства.
Возбужденный после проводов, я возвращался домой и припоминал пушкинские строки: «Оковы тяжкие падут, темницы рухнут – и свобода вас примет радостно у входа…» Насчет оков и темниц это – даже образно – не в моей ситуации, а вот не окажется ли состояние – делай, что хочешь, ты на вольных хлебах – обманчивым, по известной присказке, пуще неволи?..
Год наступал олимпийский; впервые объявившаяся в эфире программа «Время» настойчиво напоминала об этом в числе других важных событий. Прыжки в ХХI век Боба Бимона и Роберта Фосбери, восхищение Натальей Кучинской, которую вся Мексика называла «невестой Мехико», и многое другое были впереди. Иновещание, словно акула, заглатывало в свою пасть все подряд, только давай. Всем хотелось держать руку на пульсе. В спортредакции меня включили в одну из двух бригад, которые раскручивали олимпийскую тему. Это была отличная школа, и я пребывал на седьмом небе, когда на летучке Шамиль Николаевич похвалил мой очерк о Валентине Манкине. Редко улыбавшийся Борис Губин похлопал по плечу: вот видишь…
Если бы в прямом смысле увидеть. Обозначение авторства в эфире занимало секунды и мгновенно улетучивалось в пространство. А так хотелось лицезреть свою подпись, пусть даже под заметкой в три строки. Володкин перебрался в журнал «Советская женщина» и предложил посотрудничать. Я назвал две темы, далекие от спорта, обе медицинские – о лазере для лечения глаз и кардиостимуляторе для борьбы с сердечной аритмией. Они мне были знакомы, поскольку разработкой обоих ноу-хау, по нынешнему выражению, тоже занимались ребята с нашего предприятия. Для достоверности напросился на обе операции. Если «приклейка» сетчатки точечными импульсами лазера особых эмоций кроме интереса не вызвала, то операция в Первой Градской потребовала, замечу вам, обуздания нервов и преодоления страха.
– Выдержите, в обморок от вида крови не упадете? – спросил меня профессор Виктор Сергеевич Савельев. – Сестра, на всякий случай снабдите нашего гостя нашатырем. И прошу, молодой человек, соблюдать абсолютную тишину и не расхаживать по операционной.
Моим скромным познаниям по части медицины суждено было расшириться, когда (уже в «Красной звезде») случай привел меня в кабинет еще одного великолепного хирурга и травматолога Андрея Сельцовского, в госпитале имени Бурденко. И не для того, чтобы написать об его участии в боевых действиях в «горячих точках» – Анголе, Сирии, Афганистане, Эфиопии. Тем не менее и на сей раз он решал боевую задачу, и задание редакции было соответствующее, боевое.
Историю с травмой Валерия Брумеля, как знаменитый ортопед Гавриил Илизаров спасал его ногу от ампутации после падения с мотоцикла, думаю, знают многие. Менее известно приключение его тезки, Харламова, в конце мая 1976 года. Виртуозно владея клюшкой, хоккеист № 17 был не столь искушен за рулем. Неудачно совершив обгон и пытаясь избежать столкновения со встречным автомобилем, Харламов на своей машине врезался в столб. Последствия были плачевными: переломаны ребра и правая голень, сотрясение мозга, многочисленные ушибы даже не в счет. Неужели конец блестящей карьере? Так считали многие, но только не Сельцовский, и вот Андрей Петрович неторопливо, слегка приглушенным голосом рассказывает мне для газетной заметки, как он вместе с коллегами выручал Харламова из беды.
– Все было непросто, – воспроизвожу по памяти слова Сельцовского, – но, пожалуй, самое сложное – собрать по крупицам разбитую голень, чересчур много осколков.
Я попросил у него разрешения заглянуть в палату, где лежал Валерий. В принципе на это было наложено табу, Харламов не очень-то хотел, чтобы его видели в таком состоянии, и его можно было понять.
На удивление он даже обрадовался моему появлению. Опершись на палку, медленно вышагивал по палате и вслух считал шаги. Сколько-то ему было разрешено, после чего надо сделать перерыв, отдохнуть, перевести дух.
– Вчера целая компания навестила, родители, жена, сестра, фруктов натаскали, как будто я тут голодаю, а мне строго-настрого запретили переедать, надо вес держать.
Около кровати я заметил гири и гантели, через спинку были переброшены резиновые жгуты, на стуле лежал эспандер, костыли застыли в углу комнаты.
– Потихоньку «нагружаюсь», чтобы мышцы не застыли. Будешь писать – напиши, что зря меня кое-кто поспешил списать, я обязательно вернусь.
Харламов не только вернулся, но и вновь заиграл с присущим ему высочайшим мастерством.
Да простят меня читатели, в который раз сбиваюсь с курса, но вот компас указывает, что вновь стрелка настроена на Кузнецкий мост, 22, где располагалась редакция «Советской женщины». Оба моих «медицинских» материала напечатали быстро. Александр Курашов впоследствии, когда от возвышенного, прекрасного и слабого пола я развернулся на сто восемьдесят градусов к мужской читательской аудитории, подшучивал надо мной. Завидев меня, он своим хорошо поставленным зычным голосом, словно объявлял составы играющих в Лужниках команд или вел репортаж о соревнованиях легкоатлетов, обязательно оповещал всех вокруг: «О, Михаил Шлаен. Бывшая „Советская женщина“, ныне „Красная звезда“».
Журнал кроме русского выходил еще на нескольких языках, что расширило поле моей деятельности, тем более что все пожелали присутствия на полосах спорта. Начал с издания на Японию, затем подключились «англичанки», «немки»… До сих пор, хотя минуло немало лет, в памяти командировка от журнала в Тбилиси. Я оказался в одной гостинице с приехавшим на гастроли французским театром Жана Вилара. В холле второго этажа был единственный на весь отель телевизор. Гости, скорее из любопытства, а может, коротая время до вечернего представления, прилепились к экрану «Рубина», я же пристроился за их спинами, ожидая из Адлера трансляции футбольного матча.
Вот это был спектакль! Полтора часа гомерического хохота. Французы то и дело оборачивались ко мне: это что, такая русская забава? Подобную картину им еще нигде и никогда не доводилось видеть. Под проливным дождем на вспаханной бутсами площадке обе команды дружно месили грязь, будто соревновались между собой, кто больше вымажется в густой черной жиже. Под конец матча футболистам впору было обращаться за гражданством в любую африканскую страну. Примут за своих.
В общем, голову некогда было оторвать от «Эрики». Давно пора отправить состарившуюся машинку в мусорку, но рука не поднимается на труженицу, так и хранится она на даче.
Тунеядец при гонорарах
Приличные гонорары тешили самолюбие и изрядно пополняли семейный бюджет. И при всем при этом я был… тунеядцем, нигде ведь официально не числился, в любой момент, если кто настучит, меня могли взять за одно место. Особенно бесилась по этому поводу моя старушенция, большевичка с дореволюционным стажем. Она метала гром и молнии: я позорю ее, позорю нашу славную ленинскую партию, из которой меня, тунеядца, надо выгнать, разве что не заявляла в милицию. Да я и сам, если честно, начал уже тяготиться свободой. У входа-то она меня, может, и приняла с радостью, а дальше? Вроде всем нужен, но на постоянную работу что-то не спешат зазывать…
На московском чемпионате мира по самолетному спорту сквозь шум двигателей на поле Тушинского аэродрома я с трудом расслышал, как кто-то окликнул меня. Оглянулся. Это был Олег Вихрев из «Красной звезды». Мы с ним часто сталкивались все в той же ложе прессы в Лужниках на матчах ЦСКА.
– Михаил, у нас в отделе освободилось место, мы ищем человека, пойдешь к нам?
Предложение застало меня врасплох, для верности решил посоветоваться со Светлановым, без предупреждения заявился к нему домой на Сивцев Вражек.
– Конечно, соглашайся, что тут думать.
На следующий день я перезвонил Олегу и сказал, что согласен.
– Не вешай трубку. Я сейчас спрошу Николая Николаевича Ковальского, редактора нашего отдела, когда лучше тебе подъехать в редакцию. Обязательно захвати с собой какие-нибудь вырезки.
Ковальский недолго беседовал со мной, разузнал некоторые штрихи биографии: сын офицера-фронтовика и орденоносца, коммунист, трудился на оборонном поприще, затем посмотрел на часы и скомандовал: «Пошли!» Мы спустились на второй этаж, Ковальский с моим творчеством скрылся за дверью одного из кабинетов, велев подождать в коридоре, и буквально через несколько минут позвал и меня.
– Ну что ж, Михаил Григорьевич, давайте знакомиться, я ваш тезка – Михаил Федорович Лощиц, заместитель главного редактора. Николай Николаевич вкратце уже представил вас. Жениться не надумали, что-то вы с этим затянули? Ваш отец боевой офицер, где он воевал?
Среднего роста и плотного телосложения, он своей обаятельной улыбкой на излучавшем добродушие лице и мягким неторопливым голосом располагал к себе. Никакого начальственного величия и высокомерия.
Я рассказал про финскую, на которой отец был командиром саперной роты, затем о его службе перед Великой Отечественной на самой западной границе во Владимире-Волынском, городке на правом берегу реки Луги. Мы с мамой на лето приехали к нему из Москвы повидаться. Там и застала война, в одни часы с Брестской крепостью начали бомбить. Маме было двадцать девять лет, мне – четыре года и четыре месяца. Нас эвакуировали из гарнизона двумя товарняками, один полностью уничтожили, а нам повезло, проскочили. Эшелоном доставили в Сталинград, откуда потом перебросили через Сальск, где я заболел дифтерией в тяжелой форме, еле спасли, в Грузию, в город Сагареджо. От отца мы получали весточки то с Донского фронта, то со Сталинградского, где он воевал с первого до последнего дня битвы, а затем и с 1-го Белорусского. Вернулись мы в Москву окружным путем, через Баку, лишь в апреле сорок четвертого.
Я, конечно, затянул с рассказом, однако Лощиц меня не перебивал, слушал внимательно, одновременно просматривая вырезки, а когда я закончил, сказал:
– Ну, хорошо, я доложу на редколлегии, результат вам Николай Николаевич сообщит. Надеюсь, он будет положительный.
Все дни ожидания меня мучила одна мысль: не очень звучная фамилия, на радио ее часто подменяли псевдонимом – Михаил Григорьев, который впоследствии так и сжился со мной в удостоверении Союза журналистов. Высокое радийное начальство не выносило «неправильный» пятый пункт. Как отнесутся к нему в центральном печатном органе Минобороны?
Годы спустя, когда многолетняя служба в «Красной звезде» была позади, на троллейбусной остановке на углу Гоголевского бульвара я заметил Николая Ивановича Макеева, моего главного редактора. Он, после почти двадцатилетнего пребывания на этой должности, сложил свои полномочия и ушел в отставку. Рядом находилась военная поликлиника, наверняка Макеев возвращался из нее. Я, притормозив свой «жигуленок», приоткрыл дверцу, приглашая его сесть машину. Николай Иванович замешкался, видимо, не сразу меня узнал.
– Миша, ты?
– Я, Николай Иванович. Вы домой? Я вас подвезу.
Разговорились; пока ехали на Комсомольский проспект, успели переговорить о многом. Макеев расспросил, как работается на новом месте, в Госкомспорте, не скучаю ли я по газете, а потом сказал:
– Знаешь, почему тебя так уважали в редакции? Ты не скрывал своей национальности, не прятался за чужими именами, своим подписывался. Нам нелегко было пробить тебя в ГлавПуре, проклятая пятая графа.
Побольше юмора в отчет
Ковальский перезвонил через неделю: подъезжай заполнять анкету. Еще через неделю снова в трубке хрипловатый голос Николая Николаевича: «Завтра выходи на работу». Меня взяли с традиционным месячным испытательным сроком, но я мог пулей вылететь, не дожидаясь его окончания. Приближался Новый год, а под занавес старого – матч ЦСКА со свердловским «Автомобилистом» еще в старом армейском хоккейном дворце. Настроение у всех приподнятое, газета готовит предпраздничные номера с любопытными фактами. Станислав Ростоцкий обогащает отечественный кинематограф фильмом «Доживем до понедельника» с признанием героя, что счастье – это когда тебя понимают. Татьяна Самойлова снова поражает, на сей раз ролью Анны Карениной. Всходит звезда поп-музыканта Майкла Джексона. Жаклин Кеннеди, пережив убийство мужа-президента, связывает себя узами Гименея с Аристотелем Онассисом. Не хватает чего-то радостного от спорта, а тут такая лафа: игра чемпиона с аутсайдером. Все, конечно, ждут победы, выделяют на планерке на отчет целый подвал на четвертой полосе. И вдруг Ковальский вызывает меня к себе:
– Михаил, боевое крещение, ты едешь на матч. Нет удостоверения? Ничего, тебя встретят и проведут, я договорился. И давай повеселее, с юмором, чтобы отчет сухим не был.
Веселья, юмора было хоть отбавляй, но только в стане уральцев. Их вратарь, Виктор Пучков, творил на льду настоящие чудеса, был просто непробиваемым, зато армейцы глотнули целых шесть (!) шайб. Когда с ЦСКА такое случалось? Что делать? Еду в машине, которую за мной прислали, и в голову лезет заголовок: «С „Автомобилистом“ надо считаться». В общем, забыл про наступающий Новый год, засадил чемпионам по полной программе, совсем не празднично, на весь подвал.
Едва на следующее утро заступил в редакции на свое дежурство по отделу спорта, как прибегает Антонина Дмитриевна, секретарь главного: «Вас Макеев срочно вызывает». Ну, все, понеслось. Разнос – и бери шинель, катись домой. В кабинете главного уже собрались его замы и ответственный секретарь. Они с укором смотрели на меня. На удивление сам Николай Иванович был спокоен:
– Михаил Григорьевич, вы у нас новый сотрудник, все именно так и было, как вы написали?
Я подробно рассказал о матче, о жутком свисте с трибун недовольных болельщиков.
– Ну, хорошо, идите работать, если что, я вас приглашу, – сказал главный.
На выходе из кабинета меня поджидал взволнованный Ковальский:
– Это мой прокол, зачем только я послал тебя, самому надо было ехать. Главный сильно тебя ругал?
– Совсем не ругал, расспросил, как было. Я рассказал – и все.
Позже Антонина Дмитриевна по секрету мне сообщила, что, оказывается, всполошились какие-то возмущенные генералы, и Макееву посыпались недовольные звонки. Особенно наседал один ответственный чин из ГлавПура, курировавший спорт: как, мол, можно так долбать нашу команду, это же цвет Вооруженных Сил, и вообще, кто он такой, этот писака, где вы его откопали? Николаю Ивановичу непросто было отбиваться.
Чем вся эта история завершилась? Опять вызовом к Макееву. Он встретил меня с улыбкой, пригласил сесть, и вдруг неожиданно:
– Михаил Григорьевич, я вас поздравляю! Только что мне позвонил Тарасов. Просил поблагодарить вас. Что за смелый парень, говорит, у вас объявился, молодец, не испугался. Если можно, пришлите мне его завтра на нашу тренировку, хочу познакомиться.
Так я познакомился с Анатолием Владимировичем Тарасовым, талантливейшим человеком с необузданным характером борца. Наши добрые отношения сохранились до самого ухода из жизни великого тренера.
А мой испытательный период прервали досрочно приказом о зачислении в штат редакции, и с тех пор почти полвека я связан с «Красной звездой». Когда отмечалось 90-летие газеты, среди присутствовавших на юбилее сотрудников, нынешних и бывших, я по стажу сотрудничества (штатно-нештатно), говоря языком спорта, занял первое место. Есть чем гордиться!
На этот юбилейный вечер я пригласил Владимира Писаревского, чтобы таким образом еще раз выразить ему свою признательность за участие в моей судьбе. К сожалению, ни Владимира Ивановича Володкина, ни Бориса Александровича Светланова, сыгравших столь важную роль в моих жизненных похождениях, увы, нет в живых. С ними ушли в прошлое наши веселые канители и прочие мужские шалости. Нет и Олега Вихрева и Николая Николаевича Ковальского. Нет и Николая Ивановича Макеева. Многих уже нет. Грустно, и вспоминаются когда-то прочитанные строки о том, как печально на любом рубеже вдруг остаться одному, без друзей:
Ташкент – город футбольный
За долгие годы о чем только не довелось писать. Ташкент, начало декабря 1970 года. Переигровка за звание чемпиона СССР, о которой вскользь уже упомянул. Сейчас чуть расширю свой рассказ. Сухо, солнечно, тепло, не то что в заснеженной морозной Москве. Приятно пройтись по старинному городу. Успокаивающе журчит вода в арыках, бегущих по узким тенистым улочкам. Необычная архитектура мавзолея Шейхантаур, медресе и Свято-Успенского собора, фонтаны, подсвечиваемые изнутри, зима еще даже не лизнула листья деревьев. Все вокруг зелено, источает южные ароматы. Вернее ароматы источает чайхана. Заглянули с коллегой из «Советского спорта» Олегом Кучеренко в ближайшую, нас усадили на коврики рядом с местными аксакалами в, мягко говоря, замызганных цветных халатах. Как они умудряются часами сидеть в такой позе, подвернув ноги, ведь затекают же! Мы и рта не успели раскрыть, как нам уже тащат гору плова на блюде, разные приправы и пиалы, в которые заботливо наливают зеленый чай. Приличный восточный сервис.
– Если немного подождете, скоро будет шурпа. Попробуете, очень вкусно, – услужливо предупредил официант в обшитой золотой нитью тюбетейке.
– А это что у вас на костре дымится? – Олег указал на огромный казан во внутреннем дворе чайханы. В нем кипело какое-то варево, издавая приятные ароматные запахи, смесь лаврового листа с перцем.
– Дымляма называется. Все овощи, что есть, мясо, конечно, и специи. Сорок слоев. Париться медленно должно на слабом огне. У нас ее только самый большой повар готовит, по-вашему, шеф, никому не доверяет. Не так слой уложишь, перепутаешь помидоры с луком – сразу вкус другой. Вечером после футбола почетных гостей встречаем. Богатый урожай хлопка собрали, теперь вот отдыхают. Вы тоже загляните, не пожалеете. В Москве так не накормят. Знаю, ресторан «Узбекистан» у вас есть, но разве с нашей чайханой сравнишь?
– Да видим. Здесь до глубокой ночи можно засидеться. Спасибо, дорогой, дела у нас, пора идти, – в тон разговорчивому официанту с сожалением говорим мы и направляемся к выходу.
Налопавшись плова, слегка отяжелевшие, медленно тащимся с Олегом на знаменитый Алайский базар, кое-что прикупить для праздничного ужина. Выбор богатейший, сплошные ряды южных даров природы, глаза разбегаются. Как говорил один мой приятель, люблю повеселиться, особенно поесть. Признаться, я тоже, когда вижу навал моих любимых дынь сорта «колхозница» или «торпеда». Затоварившись разной азиатской вкуснятиной, относим все это к себе в гостиничный номер, прикупив еще пару бутылок «горючего», как же без него. Ведь вечером, как у тех хлопкоробов, у нас тоже будет повод загулять, отметить победу либо армейцев, либо динамовцев. Иного в нашем случае не дано.
Кучеренко – страстный поклонник бело-голубых, и другого результата, нежели «золото» для своих любимцев, он не допускал. Однако первый дополнительный матч завершился вничью, и за столом мы разошлись миром, посчитав, что главное в жизни – дружба. А чтобы не было скучно, зазвали в гости Алексея Петровича Хомича, лишний раз не помешает услышать воспоминания о турне «Динамо» по Англии первой послевоенной осенью 1945 года. Петрович пришел с переброшенным через плечо кофром, злющий, аж дрожит от ярости. Оказывается, в гостиничном ресторане, куда он спустился поужинать, в нем не признали знаменитого непробиваемого динамовского «тигра» и не пустили, силой вытолкнув за дверь.
– Они, сволочи, кричат мне: куда ломишься? – возмущался Хомич. – Не видишь, у нас спецобслуживание, футбол!
– Петрович, успокойся, остынь, у нас свое спецобслуживание.
– Ты смотри, когда это вы успели затовариться?
За милую душу втроем мы уплели и выпили почти все, что купили, и решили, что завтра снова сгоняем на рынок.
– Ребята, я с вами в доле, только пойти не смогу, надо срочно снять с утра тренировки команд и отправить снимки в Москву, – Хомич давно уже и с успехом сменил вратарские доспехи на фотоаппарат.
С рынком что-то не сложилось, у каждого нашлись какие-то дела, потом время ехать на «Пахтакор» на повторную игру, а после ее окончания мы с Олегом и вовсе разбежались по разным столам. Я оказался за праздничным армейским, накрытым на базе отдыха Совета министров Узбекистана – спасибо Берадору Абдураимову, позаботился о своих бывших одноклубниках, а динамовцы, и Кучеренко вместе с ними, сразу после матча съехали с соседней базы – ЦК компартии Узбекистана, и коротали время в скромном аэропортовском кафе в ожидании своего рейса. Николаев усиленно приглашал отметить вместе окончание сезона, но Бесков в гневе был неумолим, увел команду с обильной поляны, ребята так и не попробовали ни плова, ни лагмана, сваренного по специальному рецепту, хотя все это и на них заготовили. Понять Бескова было можно: это же надо – Федот забил победный гол. Жених любимой дочери Константина Ивановича. Спасибо тебе, дорогой будущий зятек…
Мы должны были лететь следом, через несколько часов, но наш самолет, кажется, Ту-114, «Домодедово» отказалось принимать из-за погодных условий. Что делать, от меня же в редакции ждут отчета, я как раз надеялся набросать в пути «болванку» и после приземления немедленно ехать на работу. Выход один – диктовать прямо отсюда, с этой базы, пока команда обмывает золотые медали. Бывает же так, что-то на меня снизошло, нашей редакционной стенографистке Валентине Самбуровой я надиктовал текст легко, на одном дыхании. Когда мы вернулись, как было приятно увидеть в руках встречавших свежий номер «Красной звезды» с этим чемпионским репортажем на три газетные колонки. Федотов весь сиял. Главный герой, победный гол. С тех дней мы стали добрыми товарищами.
Так случилось, что мои дедушка и бабушка покоятся на Новодевичьем кладбище рядом с Григорием Ивановичем Федотовым, и мы часто пересекались с Володей у их могил, а вот и его самого уже нет, всего-то перевалил за шестьдесят и ушел… После отпевания его схоронили к отцу, и они так удивительно похожи: Григорий Иванович с гранитного памятника и Владимир Григорьевич – с огромного цветного фото. Открытые, слегка улыбающиеся лица, острый, пронзительный орлиный взгляд, прическа чуть-чуть набок. Федотовы, разделенные по времени более чем полувеком, но одинаково запомнившиеся своим поколениям красотой во всем – и в жизни, и на поле.
Я долго стоял со скромным букетом гвоздичек и все думал, куда их лучше положить поверх груды венков, еле дотянулся до Володиного портрета и вспомнил даже не его судьбоносный «ташкентский» гол, а тот, что Федотов забил годом раньше, замыкая фланговую передачу слева от своего тезки Владимира Поликарпова. Красавец мяч! «В стиле отца – с разворотом, с лета, гены, никуда не денешься», – подсказал Сергей Иосифович Шапошников, партнер Григория Ивановича по той легендарной «команде лейтенантов».
Как-то мы встретились в Израиле на Кубке Первого канала. «Привет, Вова!» Я так звал его. «И ты, Михей, здесь?» Он так звал меня. Как Гомельский. Мы обнялись. Вот тогда я и рассказал Федотову, когда впервые увидел его. Дело было в пятидесятых на базе армейцев под трамплином на Ленинских горах. Вовнутрь нас, мальчишек, не пускал сторож, и мы, прилипнув к решетке, так завидовали белобрысому парнишке, которому было дозволено пинать мяч за воротами Никанорова. «Это Григория Ивановича сынок, Вовка. Орел парень, быстро все схватывает, – слова сторожа крепко въелись в память, будто вчера услышал их. – Не только от отца, но и от Жарковых перенимает, мама-то его – сестра Василия и Георгия из „Торпедо“. Тоже игроки от Бога».
– Слушай, Вов, вот ты наколотил сто с лишним голов за свою карьеру игрока, какой-то или какие-то ты выделяешь, или все одинаково дороги? – спросил я его, когда мы прогуливались по набережной Тель-Авива.
– Дороги в смысле денег? – Федотов улыбнулся, прищурился, спасаясь от яркого солнца, и хитро посмотрел на меня. – Ну, наверное, тот золотой в Ташкенте, а еще югославам в своем первом матче за сборную. Надо же, как совпало, оба в семидесятом году.
– Вов, а где мешочек с землей с той кочки, ты, помню, прихватил его с собой? – озадачил я Федотова неожиданным вопросом, когда мы остановились, чтобы полюбоваться накатывающими на берег мощными волнами.
– Где-то есть. Люба, наверное, на даче подальше упрятала. Константин Иванович страшно злился, когда об этой кочке дома заговаривали. Запретная тема. Он ведь больше месяца со мной после того матча не разговаривал. Забыл, как сам ЦДКА не раз наказывал. Сколько «команда лейтенантов» от «Динамо» натерпелась. Так что квиты мы.
Забавная (а для кого-то – трагическая) эта коллизия повторилась еще раз, когда Федотов тренировал ростовский СКА и его команда сошлась с бесковским «Спартаком» в финале Кубка СССР. И опять на целый месяц разрыв дипломатических семейных отношений – красно-белые терпят поражение, приз улетает на Дон.
Эти известные в отечественном футболе семьи связывало многое. Володя под началом Бескова прошел футбольную школу в Лужниках, в семнадцать уже был в составе ЦСКА, а в двадцать один – на подступах к сборной, но Константин Иванович, руководивший ею тогда, посчитал, что немного рановато. А потом оказалось, что поздновато – в том смысле, что Бескова сняли за… второе место в чемпионате Европы. Пришлось Федотову дожидаться вызова в главную команду страны еще несколько лет. Сникнуть не дали в родном клубе, с которым он постепенно выбирался вверх, а вне поля – красавица Любаша. Вместе с мамой известные в Москве модницы, они магически действовали на Володю, да он сам, сколько его знаю, всегда старался держать себя в форме. Интеллигент, аккуратная стрижка, стильно одет, по-современному завязан узел галстука, туфли начищены до блеска. Поклонницы просто млели, так он им нравился. Одна с молодости писала ему стихи. Федотов знал об этом и лишь шутил: жаль времени нет выучить наизусть… Правда, костюмы, рубашки чаще всего помогали подбирать домашние. За границей, в прежние годы пустых у нас магазинов, народ за шмотками, а Федотов – за книжками, новинками футбольной литературы, набивал ими чемодан, оставляя в нем место лишь для подарков и сувениров. Все потом сгодилось в школе тренеров и на практике. На моей памяти был еще один такой дотошный, жадный до любой футбольной строчки человек – Олег Базилевич.
О талмудах Федотова с планами, скрупулезно вычерченными схемами, таблицами, характеристиками (чего только не было в его записях) ходили легенды. Статистик, аналитик, экспериментатор, импровизатор – в одном стакане. Действующим футболистом он прекрасно игру чувствовал, читал ее с листа, не жадничал, чуть партнер в лучшей ситуации – немедленно пас ему. В общем, хотя и числился в забивающих форвардах, диспетчерских функций не чурался. Со столь широким кругозором – и игроцким, и тренерским – легче было потом и находить общий язык с ребятами, и выстраивать командную тактику и стратегию.
– Прохладно еще, а то искупался бы, – вдруг вздохнул Володя, заметив трех молодцев, смело бросившихся в воду. – Ну, ладно, я пошел, Михей. Через полтора часа тренировка, надо подготовиться, с доктором переговорить и в ребят жизнь вдохнуть, какие-то кислые они, небо коптят.
Не уточняю – какие ребята, из какой команды. Не суть важно. Владимир Григорьевич старался вдохнуть жизнь во все команды, которые тренировал. Его фирменный федотовский футбол был известен – азартный, гибкий, скоростно-комбинационный. Такой он прививал и когда работал в «Спартаке». Перед похоронами благодарные спартаковские болельщики выложили на Новодевичьем кладбище дорожку из алых гвоздик и тюльпанов. Никаких роз, хотя столько их, всех цветов радуги, продавалось. Шипов, к сожалению, и так было достаточно на пути Федотова. Конечно, тренерская судьба априори незавидная, но все-таки почему так несправедливо поступили с ним в том же «Спартаке»? Не устроили серебряные медали, но ведь уступили их сопернику, который объективно на протяжении всего сезона был сильнее. И что получили взамен? Человек навсегда ушел с нанесенной обидой, которую уж никак не заслуживал.
Я, когда прихожу на Новодевичье навестить своих, обязательно задерживаюсь и у могилы Федотовых. Открытая добрая душа Володи давно уже вознеслась в небеса и встретилась с Богом, так щедро одарившим его талантом, которым он столь же щедро поделился с нашим футболом, своими болельщиками. Стою, а в голове вертится строчка из Роберта Рождественского: «Спортсмены вырастают из тренеров, как ветви из ствола». Сколько выросло классных игроков из ствола того дерева, которое посадил и заботливо выхаживал Федотов. На Ваганьковском целые три аллеи, включая центральную, в памятниках и надгробиях выдающимся нашим спортсменам и тренерам. И на Троекуровском их немало. Это людская благодарность им. Как пел Марк Бернес: «…Мы теряем друзей боевых. Ну а тем, кому выпало жить, надо помнить о них и дружить».
Лихая музыка «Калинки»
Поделиться книгой: