Я и ты

На праздновании 100-летия отечественного фигурного катания в Питере дали слово знаменитому Карло Фасси. Он пристальным взглядом обвел сцену с множеством известных личностей. Чувствовалось, явно кого-то ищет. Пауза затянулась, теперь Фасси долго всматривался в зал.

– О, так вот вы где! – наконец воскликнул маэстро. – Я, прежде всего, хочу поклониться вам, господин Жук. Вы величайший русский тренер.

Декабрь 1966 года. Моя бабушка отмечает полвека славного партийного пути. Стол из той серии анекдотов: в магазинах пусто, в холодильниках густо. Из специальной книжицы, по которой специально же старых большевиков и обслуживали в столовой-кремлевке в Доме на набережной, выдернуто несколько страничек. Собрались ее соратники, в основном тетки. Голосят на всю квартиру. Вспоминают, обсуждают, перебивая друг друга, все подряд: свои подпольные ячейки и сходки, типографии, где печатали листовки, которые потом тайком распространяли, избрание Индиры Ганди премьер-министром Индии, появление в Китае хунвэйбинов (какой позор эта культурная революция), Михаила Ромма и фильм «Обыкновенный фашизм». Мне было сначала интересно, я им рассказал, как из сейфа, даже не за семью, а семьюдесятью печатями, стырили «Золотую богиню Нику», и спасибо нюху дворняжки Пиклз, обнаружившей пропажу в мусорном бачке, иначе англичанам, победителям чемпионата мира по футболу, нечего было бы вручать.

Старушенции, на удивление, это внимательно выслушали и бурно реагировали (надо же, всюду воруют, даже в чопорной Англии), а меня вдруг охватила тоска зеленая; перспектива провести весь оставшийся вечер в их кругу и выслушивать все эти «дацзыбао Мао» про революции, партактивы и партийное строительство особо не вдохновляла. Но и тащиться на улицу не очень-то хотелось – сыро, промозгло, ветрено. Все-таки переборол себя, тем более и причина была – завершался международный турнир по фигурному катанию, до Дворца спорта Лужников рукой подать.

Как же мы куда-то все торопимся – и жить, и все остальное. Не дожидаясь окончания соревнований, зрители ринулись в гардероб за одеждой, неохота стоять потом в длиннющих очередях, зал был битком.

– У тебя время есть? Тогда не спеши, сейчас еще показательные будут, запускаю одну мою пару, Ирочку с Лешей, – перехватил меня за кулисами Станислав Алексеевич Жук, с которым я был знаком еще с той поры, когда готовил материалы для передачи «Внимание, на старт!».

Это была «Калинка». Лихая, русская, задорная, и так же лихо, по-русски размашисто, на огромной скорости да еще с каскадом сложнейших элементов ее исполняли те самые Ирочка с Лешей. «Рояль в кустах» (кстати, это выражение тогда, в 66-м, и родилось у Арканова и Горина в одной из их пьес) взбудоражил весь зал. Несмолкаемые аплодисменты; заслышав их, торопливый народ стал возвращаться на трибуны.

Так я впервые увидел на льду Ирину Роднину и Алексея Уланова; вернувшись домой, в ту же ночь, под настроение, быстро написал очерк, который в ближайшем выпуске передачи «Внимание, на старт!» прозвучал в эфире. Мне удалось первым рассказать о ребятах, чем горжусь до сих пор. Благодаря Жуку такое случилось, когда у Родниной появился новый партнер, Александр Зайцев. Станислав Алексеевич пригласил меня на их первую тренировку, и я написал и об этом, уже в «Красной звезде». Материал назвал «Рождается пара?» Дежурный редактор скорректировал название – «Рождается дуэт?», сопроводив изменение шуткой: откуда ты знаешь, а вдруг у них сразу тройня родится…

С Ириной Константиновной Родниной я встречаюсь довольно часто, наши дети учились в одной школе, 29-й, что на Пречистенке, а вот Уланова после долгого перерыва (лет пятнадцать, а то и все двадцать минуло) встретил на Дне памяти Станислава Алексеевича. Он специально прилетел из США, где вместе с супругой Людмилой Смирновой тренирует детей, в том числе двух своих. Будь другая причина для встречи, праздничная, Уланов наверняка пришел бы с любимым баяном, ведь по его классу он закончил в свое время Гнесинку, да еще и скрипку освоил. Спрашиваю Алексея:

– Сейчас, по прошествии лет, каким представляется вам, его ученикам, Станислав Алексеевич?

– Если коротко – человек, опережавший время, гениальный тренер, фантастический выдумщик и – колоссальный дар предвидения. По сей день поражаются, как он разглядел в Родниной, девчонке, вроде бы не очень подходящей для фигурного катания, такой самородок. Над ним посмеивались, подшучивали, отговаривали – да ты что, Стас, с ума сошел, кого нашел, зря время теряешь. Станислав Алексеевич лишь улыбался – мол, смеется тот, кто смеется последним, посмотрим, что вы будете говорить через пару лет. А тут и я подвернулся. Я ведь одиночником был, помню, на чемпионате СССР в Горьком занял 13-е место. Жук говорит: все, с «одиночеством» заканчиваешь, нашел тебе пару, знакомься, Ирочка Роднина. Доставалось же мне от Жука. Уже сил нет, а он своим необычным, с хрипотцой, тембром: не хныкай, что раскис – и включает магнитофон.

– А меня как он отыскал! – молчавший до того Александр Зайцев вступает в разговор. – Кто я? Какой-то задрипанный перворазрядничек в Ленинграде. Я, когда первый раз с Ириной в пару встал, от страха шагу не мог сделать, все-таки олимпийская чемпионка. Ты же, Михаил, был на той тренировке, все видел сам и слышал, как Станислав Алексеевич гаркнул: чего испугался, тут великих нет, тут все одинаковые – чемпион, не чемпион, все рядовые льда, рабочий класс. Смотри, как Леночка Водорезова пашет. А ну давай, парень, давай, земляк! Я и давал, как мог, пока что-то стало получаться. И других ребят он вот так из «толпы» выуживал. Нашего «казачка» Фадика, Сашу Фадеева, будущего чемпиона мира, в Казани отыскал.

– Говорят, он деспот был…

– Кто говорит? – Уланов, показалось, даже возмутился. – Требовательный – да, трудоголик – да. Бывало, все уже разбежались с катка, а он в тренерской над чем-то корпит, что-то рисует, фантазирует, потом коньки наденет – и на лед, проверяет какую-то придумку. Сам трудился и нас заставлял, а иначе как в спорте, если еще мечтаешь медаль на грудь повесить. А насчет деспота… Если из того, о чем сейчас скажу, такой вывод вытекает – тогда согласен. Подзывает меня: Леша, ты Гнесинку кончал, целое музыкальное училище, классику обожаешь, вот тебе музыка, делайте, что хотите, но чтобы через день, максимум два была дорожка шагов под нее. Не придумаете – не приходите. Такой «деспотизм» приучал нас с Ирой не расслабляться, творить, – продолжал Уланов, – вот мы и «натворили» в 1972 году в Саппоро. А эта его идея с выходом на лед двух пар, затем и трех – и поразительная синхронность исполнения.

– Вы музыку упомянули. Тренер сам подбирал ее для вас?

– По-разному было, кое-что мне доверял найти, но чаще всего сам. Жук хорошо знал классику, однако представить, что он предложит сделать программу, скажем, под «Аве Мария», не могу. Нет, наверняка поставил бы и под эту музыку, и под «Половецкие пляски», но все-таки не его это. Станислав Алексеевич тяготел больше к ритму, такту, темпу, считал, что такой стиль больше подходит для нас, особенно для Родниной, глубже выражает и шире раскрывает ее индивидуальность. Мы, помнишь, с «Калинки» начали, она и стала нашей визитной карточкой.

Мне в те далекие уже годы доводилось довольно часто писать для газеты о фигурном катании, и как-то я попросил полнее раскрыть характер Жука Юрия Блудова, он, если не забыли, об этом сказано выше, не только был начальником ЦСКА, но и являлся вице-президентом Федерации фигурного катания страны.

– Если у человека нет недругов, значит, либо он аморфное существо, либо без собственного мнения. Что скрывать, недруги у Станислава Алексеевича были, и завистники – тоже, в том числе среди коллег, но кто-нибудь от него слышал в их адрес нелестные слова? Никогда. Хотя в свой наслушался немало гадостей. Он был выше этого, обо всех отзывался по-доброму, даже после того, как ребята, которых он с нуля до чемпионов поднял, по разным причинам уходили от него к другим тренерам. Я на себе познал, мягко говоря, твердость его характера. Заставить Жука стоять по стойке смирно можно было только на строевом смотре в ЦСКА или при исполнении гимна. Он отстаивал свои позиции на любом уровне, в любом кабинете. Главный начальник у Жука был один – победа, и все делалось ради нее, все подчинялось этой цели. А кто и как докладывал потом о ней «наверх», его не волновало… Как русский человек, – продолжал Блудов, – Станислав Алексеевич любил иногда пропустить рюмочку, другую, сбросить стресс, напряжение-то испытывал огромное. Водился за ним такой грех. Порой это случалось и на соревнованиях. Прилетаем с ним в Запорожье на чемпионат, я приглашаю его в свой гостиничный номер, выставляю бутылку «Столичной» – давай махнем. Жук оторопел: все-таки я его начальник. Не смущайся, говорю, выпьем по рюмке и завяжем до конца турнира, договорились? Он как стеклышко был все эти дни. Вернувшись в Москву, мы ту самую бутылку допили, два здоровых мужика. Было за что – очередные золотые медали его ребята в клуб привезли.

Вроде бы совсем недавно Леночка Водорезова делала первые робкие шажки, чтобы в двенадцать лет заблистать на европейском и мировом льду, а сегодня Елена Германовна, по мужу Буянова, вовсю «буянит» на катке, и ученица ее, Аделина Сотникова, – олимпийская чемпионка Сочи-2014.

Спортивный сон Веры Павловны: Ирина Роднина, Алексей Уланов и Александр Зайцев объединили свои усилия и в родной школе, которой десятки лет жизни отдал их учитель Станислав Алексеевич Жук, готовят будущих чемпионов. Пусть сон, но как хочется, чтобы он стал явью. Увековечили память Жука бюстом на Аллее славы ЦСКА, теперь бы и школу назвать его именем. Как присвоили футбольной школе имя Всеволода Боброва, баскетбольной – Александра Гомельского, а хоккейной – Анатолия Тарасова. Как же опаздываем мы, делаем это, и то далеко не всегда, когда таких людей, возвеличивших отечественный спорт, уже нет с нами, а надобно – пока они живы. Не тот случай, когда нужно скромничать. Такая скромность не украшает. (Справедливость восторжествовала незадолго до выхода в свет этой книги – к восьмидесятилетию Жука присвоили школе его имя).

И пусть даже некоторые их поступки не вписываются в привычные рамки устоявшихся правил и канонов, как тот, вошедший в историю, хоккейный матч ЦСКА со «Спартаком». Когда теперь уже не Бесков, а Тарасов увел команду, и не с застолья, а с ледяной поляны. Он посчитал судейство нечестным и таким образом среагировал на несправедливость. И это в присутствии самого Генерального секретаря партии, дорогого и любимого Леонида Ильича Брежнева. Лишь приказ из начальственной ложи заставил Анатолия Владимировича подчиниться и вернуть команду на лед после 35-минутного перерыва.

Я пришел на тот матч обыкновенным зрителем, только днем, буквально за несколько часов до игры, возвратился из командировки в Армавир, и репортаж должен был писать мой коллега. Наутро он мне позвонил, что у него раскалывается башка, температура поднялась, даже рвота, давай, срочно двигай в контору. Черт возьми, сколько я переписал этих хоккейных отчетов, набил руку, но с каким трудом дался мне тот! Тогда, в случае со свердловским «Автомобилистом», я, может, даже по глупости, во вред себе, стажеру, рубил с плеча, не задумываясь: проиграли с крупным счетом – получите. Но здесь иное, на глазах у Брежнева. В поисках объяснения произошедшего тщательно подбирал каждое слово, предложение. Выкручивался, как мог. И опять «спас» меня главный редактор: «Ты делаешь отчет? Не мучайся, пиши, как было, чтобы только объективно и никто не мог бы придраться». Еще раз спасибо, Николай Иванович.

Тарасов: от хоккея к футболу

Журналистская судьба свела меня с Тарасовым и когда он дебютировал в непривычной для него роли главного тренера ЦСКА по футболу. Командировка в Ворошиловград, где на открытии чемпионата страны армейцев ждал матч с местной «Зарей», возникла неожиданно, чуть ли не по звонку из приемной министра обороны. Обязательно нужен материал с интервью Анатолия Владимировича. Московский рейс был поздним, на площади перед местным аэропортом ни одной машины, лишь вдали на стоянке сиротливо маячил старенький четыреста первый «Москвич». У служебного выхода кого-то дожидалась черная «Волга» с армейскими номерами. К ней неторопливо приближался одетый в гражданское мужчина в кожаном пальто и с небольшим чемоданчиком. Я набрался наглости, подошел, представился: так, мол, и так, не могли бы прихватить и меня. Надменный укоряющий взгляд: сам доберешься, громко захлопнутая дверца и быстро удаляющиеся от меня габариты, разрезающие своими огоньками вечернюю темень.

Наверное, так бы я и торчал до утра в зале прилета, если бы не водитель того «москвичонка», оказавшийся дежурным диспетчером. Он сдал смену и торопился домой. «Довезу вас до центра, там у нас лучшая в городе гостиница, думаю, ваша команда в ней остановилась». И на том спасибо.

– Нет, ЦСКА не у нас, может, в «Октябрьской», пешком минут пятнадцать-двадцать отсюда, – порадовала меня администратор. – Подождите, сейчас туда позвоню, уточню.

Уточнила – в «Октябрьской».

Рано утром у входа в гостиницу столкнулся с Тарасовым: ты откуда взялся? ночью объявился? почему не сообщил о приезде, мы бы машину подогнали!

Я рассказал Анатолию Владимировичу о том эпизоде в аэропорту.

– Номер машины запомнил? Хорошо. Разберемся. Тоже мне большой начальник! Я тут одному такому начальнику уже выдал, говном каким-то в обед и ужин накормили, так теперь нас к другой столовой прикрепили, икорка красная, черная на столе, только играй, – Тарасов развернулся и резко толкнул дверь. – А сейчас собирайся, едем на завтрак. Перекусишь – сразу ко мне, на тебя полчаса, потом тренировка, успеем поговорить.

Что не успел сказать, Анатолий Владимирович договаривал уже в автобусе. Когда прикатили на стадион, предупредил: «На тренировке ко мне не подходи, не мешай, смотри, будут вопросы – потом отвечу». Он подхватил складной стульчик и направился с ним в центр поля. Смотреть было на что. Это был театр одного актера, прекрасно срежиссированный спектакль. Тарасов извергал из себя вулкан энергии и эмоций, сопровождая этим выбросом тренерской лавы каждое упражнение. Кое-что было привнесено из хоккея, и в этом у него было немало оппонентов: мол, от этих упражнений перекачанные ноги, а футболисту нужны легкие. Спорить с ним было бесполезно, этот человек гнул свою линию, не навязывая ее никому. Анатолий Владимирович горделиво восседал на своем стульчике, словно король на троне, ничего и никого не упускал из виду. Изредка вскакивал и снова плюхался, да так, что, казалось, под его грузным телом ножки сложатся или вовсе сломаются и он упадет на траву.

– Николай Алексеевич (Маношину, своему помощнику. – М. Ш.), – Тарасов насупил брови и недовольно покачал головой, – шепни Марьяну на ухо, чтобы я слышал, пусть не волынит, а то пять лишних кругов заработает с Сашкой Кузнецовым на плечах. Я Валерку Харламова знаешь, как наказывал? Он у меня в Кудепсте с берега в гору Рагулина тащил.

Тот стартовый матч ЦСКА выиграл со счетом 1:0.

– Не исчезай, за обедом отметим, а заодно и начальничка того найдем. Какой, говоришь, номер машины? Быстро его вычислим.

– Не надо, Анатолий Владимирович, мы же с вами все сделали, интервью уже напечатано.

– Как не надо? Может, это был приказ министра – твой приезд сюда, – Тарасов был настроен решительно.

Еле удалось уговорить никому не звонить.

Команда улетела, а я задержался еще на день и из командировки вернулся еще и с материалом о парашютистке Валентине Закорецкой; незадолго до нашей встречи она совершила свой шеститысячный прыжок. Сколько же это часов в воздухе под куполом!

На высоком берегу Куры

Многое так и просилось быть впрессованным в эту вступительную главу, здесь лишь толика написанного, причем намеренно обращенного в прошлое, с событиями и деталями, о которых не так широко известно. Я специально не сортировал материалы ни по годам, ни по тематике, более того, порой перескакивал с одного на другое, не придерживаясь строго дат. Действовал по принципу: как Бог на душу положит. Скажем, почему по его божескому повелению лишний раз не упомянуть о традиционном грузинском гостеприимстве? О, какой богатый стол в национальном духе был накрыт на высоком берегу Куры! А мы-то решили, что экскурсия для группы любознательных ограничится дегустацией вин и шампанского, она и так уже привела в состояние абсолютного душевного подъема и полного восхищения окружающим тебя миром. Черта с два, вы не знаете грузин. В Рустави было только начало. Тамада Нодари Георгобиани, весельчак и балагур, со своей прихрамывающей, переваливаясь с боку на бок, походкой, словно обухом по голове, оповестил: «У вас свои обычаи и традиции, у нас свои. Пока каждый из вас не произнесет тост, из-за стола не встанем и никуда не уйдем, всю ночь сидеть здесь будем».

Ничего себе заявление, мало того, что нас-то человек двадцать, так еще рука устанет поднимать полный бокал под каждый тост. От зоркого взгляда Нодари не уйти, он строго следил, чтобы никто не отлынивал, не прятался за плечи товарища, все до дна опустошал.

Когда очередь дошла до меня, Нодари громко, чтобы сквозь шум услышали все, произнес: «Михаил наш, местный, из Сагареджо. Ему не привыкать, воды не было, так вместо нее он домашнее кахетинское вино пил».

Народ смолк и с удивлением уставился на меня. Пришлось расшифровать слова Нодари, начиная издалека. Впрочем, читателю уже известна эта моя история, как весной сорок первого мы с мамой поехали навестить отца, офицера-сапера, который служил во Владимире-Волынском, где нас война и застала. Я рассказывал в общих чертах, не очень хотел ворошить прошлое, многое упустил, но про вино вместо воды, которой, когда пересыхала от жары речка, просто не было, конечно, вспомнил и про то, что по-грузински я тараторил даже лучше, чем на русском, и жаль, что с возвращением в Москву постепенно забыл язык, не с кем было говорить. Все думал, как закончить свой тост, и вдруг осенило:

– Пусть вино, каким бы вкусным оно ни было, больше никогда и никому не заменяет воды…

Все бы ничего, только соревнования на призы братьев Знаменских, которые, собственно, мы и приехали освещать, были уже в разгаре. В страшном цейтноте подгоняли еще не произносивших тост (Нодари был неумолим в своем требовании); в общем, даже не вбежали, а влетели на стадион где-то около одиннадцати. И ведь успели! Владимир Ященко как раз готовился к своей попытке на высоте 2 м 34 см. Яркий свет выхватывал в вечернем тбилисском небе планку, поднятую на отметку нового мирового рекорда. Быть или не быть? Быть, товарищ Гамлет!

Пройдут годы, и нечто подобное случится со мной в Токио, только в японской столице я стал свидетелем другого мирового достижения, до сих пор непревзойденного, опять же в прыжках, но в длину. Не помню, по какой причине, кажется, после приема в нашем посольстве, я тоже запаздывал, да еще, черт возьми, ошибся со стадионом. От конечной станции метро валом валил народ; не сомневаясь, что ему нужно туда же, куда и мне, я смешался с толпой, не чувствуя подвоха. А понял лишь тогда, когда разглядел у центрального входа огромную афишу матча по бейсболу. Эти семьдесят тысяч японских фанатов торопились на него, а не на легкую атлетику, она была совершенно на другой арене, благо по соседству. Но все равно приличный крюк.

И все-таки фортуна обернулась ко мне лицом – успел! Майк Пауэлл на моих глазах прыгнул на 8 метра 95 сантиметров! Боб Бимон побит. Фантастика! Случится ли в моей жизни прыжок за 9 метров, не знаю, однако счастлив уже тем, чему был свидетелем тогда, в конце августа девяноста первого года. Кстати, это была целая эпопея, как я попал в Токио. Про 19-е августа и путч не забыли? Чудом проскочил с получением визы буквально накануне его; многие коллеги, кто задержался с подачей документов, так и не увидели нужный штампик в паспорте.

К этому счастью – на сладкое, что ли, – приравняю другое: журналистская судьба одарила меня возможностью быть в какой-то мере причастным к прыжкам из стратосферы, их доверили совершить только женщинам накануне 60-летия Октября. Разве можно забыть этот жаркий спор, кому ночью сигануть первой почти с 15-километровой высоты, да еще раскрыть парашют не раньше, чем за 500 метров до земли. Когда на рассвете поисковая группа, в которую после настойчивых просьб включили и меня, обнаружила Нину Пронюшкину, то обомлела, увидев такую картину: как ни в чем не бывало отважная тулячка наводила марафет, тщательно причесывалась, припудривалась и красила губы. Ведь наверняка фотографировать будут… Знаете, где это случилось? В Париже. Только не в небе над французской столицей, а близ крохотной железнодорожной станции с таким громким названием в Одесской области.

Евпатория – Москва

Улица родная, Маросейская улица моя

Чтобы лучше прочувствовать день сегодняшний, не грех иногда оглянуться назад. Как оно в том же спорте было, скажем, полвека, а то и все шестьдесят с лишним лет назад.

Ты не поверишь! Отнюдь не дублирую название популярной телепередачи. Ты, молодой читатель, не поверишь, но в пятидесятых и шестидесятых годах в верхних строках самых популярных чемпионатов страны значилось первенство по водному поло. Как же его ждали! Это потом, значительно позже, ватерполо прочно переместилось под крышу «Олимпийского», собирая, к сожалению, крохи зрителей – и те в большинстве либо родственники, либо друзья игроков. А тогда… Заключительный тур с участием всех двенадцати команд планировался, как правило, на начало декабря.

Зима в ту пору точно соответствовала календарю. Крепкий мороз, ледяной ветер в лицо, бьющая в глаза сильная пурга. Идти от «Аэропорта» или «Динамо» тяжело, но людской поток упрямо тянется в скромный по вместимости бассейн ЦДКА, построенный по инициативе сына «отца всех народов и лучшего друга советских физкультурников» Василия Иосифовича Сталина. Народу набивалось под завязку. Но главное: на единицу небольшой площади фойе приходилось столько роскошных симпатичных барышень в шикарных модных одеяниях, сколько, наверное, сегодня не увидишь на разных там конкурсах «мисс или миссис чего-то». Сами матчи, несмотря на напряженность, их особо не волновали, а вот участники… Не зря считается, что у ватерполистов самые привлекательные фигуры (с ними могут поспорить разве что борцы-классики в легких и средних весах). Эти высокие, статные, мускулистые потенциальные женихи и были объектом повышенного внимания. Особенно много потенциальных невест крутилось вокруг игроков нескольких динамовских клубов, а также МГУ и столичных военных моряков. И, надо сказать, свадеб, в большинстве своем счастливых, было сыграно немало.

Автор этих строк тоже с нетерпением ждал декабрьского сбора. Однако отнюдь не из-за поиска будущей жены, хотя, что скрывать, тоже был не прочь познакомиться с какой-нибудь красоткой. Преобладал чисто спортивный интерес: во-первых, нравилась своей динамичностью и азартом сама игра, а во-вторых, любо-дорого было следить за искусными действиями одновременно стольких блестящих мастеров, принесших славу отечественному водному поло. Однако иногда по дороге в бассейн сердце разрывалось. Это когда слышал мощный раскат болельщицкого грома, доносившийся по соседству, в каком-то полукилометре. Ведь знал, что в это время в «коробке», прижатой к Восточной трибуне динамовского стадиона, хозяева льда не на жизнь, а на смерть рубятся с командой ВВС, ведомой самим Всеволодом Бобровым. Приходилось жертвовать, на хоккей – в следующий раз, на матч ЦДКА с «Крыльями Советов».

…«Но упрямо едет прямо на „Динамо“ весь народ, позабыв о дожде». Думаю, у многих, во всяком случае у болельщиков с солидным стажем и в возрасте, наш стадион-ветеран, столичная и общероссийская реликвия, перестраивающаяся сейчас заново, ассоциируется с этой строкой из знаменитого марша Матвея Блантера, то бишь, с футболом. Однако, как говорится, не им единым был он славен. Как сейчас вижу перед собой четыре помоста (перед каждой из трибун) и мускулистых ребят, играючи расправляющихся с гирями-двухпудовками. Что они только с ними не выделывали! Под одобрительный болельщицкий гул идет соревнование: кто больше. Жаль, забыл фамилию моряка-черноморца, зато точно помню его результат: 1002 раза вскинутая вверх рука с крепко зажатым в кулак железным снарядом. Ликовала Северная трибуна – ее парень победил.

А как изящно печатала круг за кругом по залитой льдом конькобежной дорожке Мария Исакова! Последние 400 метров были уже «внеплановыми» – почетный круг с лавровым венком чемпионки мира. То был год пятидесятый. С окончания войны минуло всего ничего, несколько лет, страна только залечивает глубокие раны, а «Динамо» уже принимает цвет мирового спорта. На глазах заполненной до отказа Западной трибуны, у ее «подножия» (помню, что площадки были красноватого цвета) разворачиваются события победных для нас мужского и женского чемпионата мира по волейболу и женского европейского первенства по баскетболу. Владимир Щагин, Константин Рева, Серафима Кундиренко, Нина Максимельянова… Какие имена! А разве меньше эмоций вызывала «внутренняя» битва женских волейбольных гигантов: «Динамо» Александры Чудиной (чудо-спортсменка, в каком бы виде ни выступала – в хоккее, легкой атлетике, волейболе, – всюду была чемпионкой) против «Локомотива» двух Валентин – Осколковой и Свиридовой.

Ну а «Восток» в ту пору… О, это особая статья, неповторимая. Начало ее датируется 1947 годом, с приездом в Москву знаменитого чешского клуба ЛТЦ. Благодаря гостям здесь теперь зимой в огнях прожекторов вовсю бурлила хоккейная (с шайбой) жизнь. Четыре ее участника названы выше, для «полного счастья» добавим еще «Спартак» и «Локомотив». Сколько вариантов дерби – несложно сосчитать, а вот число болельщиков… Оно точно не соответствовало количеству проданных билетов. Переполненный «Восток», поддерживаемый с «Севера» и «Юга» (этим не хватило места на основной хоккейной трибуне), в унисон гудел, ревел как минимум тремя десятками тысяч глоток, не боявшихся подхватить ангину. Никакая лютая стужа не могла остудить пыл и энтузиазм людей, заставить сидеть дома, когда такие матчи, нередко даже два подряд (представляете: сначала ЦДКА – ВВС, затем «Динамо» – «Спартак», комбинация могла быть любой). Эти несколько часов на жутком холоде, чтобы не замерзнуть, все стояли, тесно прижавшись друг к другу, притоптывали, плясали; пар изо рта плотной завесой накрывал стадион, будто дымили трубы котельной. Завидовали тем, у кого телогрейки и валенки. Для «сугрева», конечно, и на грудь принимали, но пьяных, чтобы развезло, особо не наблюдалось. А вообще у компаний постоянных болельщиков был свой ритуал: по дороге на стадион заглянуть в рюмочную, скажем, позади ЦУМа, там по сотке наливали, но обязательно в придачу бутерброд.

Кто сейчас поверит в сказанное выше, когда столько понастроено уютных дворцов спорта. А тогда открытия самого первого, лужниковского, ждали словно манну небесную. Но и он не спас зимой 1957 года. Желающих попасть на финальный матч чемпионата мира СССР – Швеция оказалось столько, что решили «тряхнуть стариной» и провести его на воздухе, правда, не на «Динамо», а на Большой арене Лужников. Мы тогда проиграли; одним из героев той встречи был Свен Тумба-Юханссон, с которым читатели еще встретятся, если продолжат читать эти воспоминания. Кстати, спустя пять лет, в феврале 1962 года, Лужники установили мировой рекорд, не побитый до сих пор, да и вряд ли он будет улучшен: оба дня чемпионата мира по конькам (я уже о нем упоминал) 100-тысячная чаша заполнялась полностью! При такой грандиозной поддержке Виктору Косичкину только и оставалось, что выиграть и взять реванш за досадное поражение советских скороходов от шведа Эрикссона в 1955 году на динамовском льду.

Перейду теперь от общих воспоминаний тех первых послевоенных лет к личным. Маросейка, где я вырос, в несколько смутных и сумбурных воспоминаниях далекого теперь послевоенного лихолетья – грохочущий под окнами трамвай (уж забыл, когда его сняли, кажется, в начале пятидесятых), бесконечная людская лавина майских и октябрьских демонстраций. Она проклевывалась чуть свет на сборных пунктах, пела и плясала, несясь по улицам бурлящей рекой, и допоздна никак не могла утихомириться. Мы выскакивали к воротам и завороженным взглядом провожали эту разношерстную, обернутую кумачом и скрывающуюся за сплошной портретной стеной вождей толпу. Иногда вклинивались в нее, что было непросто и опасно – определенные дяди с каменными лицами строго следили, чтобы никаких чужих, – и, если посчастливилось и не выгоняли за шиворот и пинком под зад (часто случалось и такое), то могли через сплошные милицейские кордоны и до Красной площади добраться. Правда, извилистый маршрут занимал часы – вместо максимум пятнадцати минут от дома до Спасской башни, если напрямую в обычные дни.

И, конечно, еще одно послевоенное явление – вьющиеся змеей несколько колец очереди за мукой. Ее давали два раза, а то и три – на Новый год выбрасывали. Строго по паре пакетов в руки. На руке чернильным карандашом выведен номер, чаще всего далекий трехзначный, а то и вовсе четырехзначный, ибо получить в две цифири – значит, не спать, с ночи записаться. Драки, ругань, мат-перемат. Спираль очереди раскручивалась медленно. Нас детский азарт захватывал, метались из магазина в магазин, от «Белова» к «Стеклянному», что на углу Старосадского, или к проходным, тянувшимся от Петроверигского переулка до Большого Спасоглинищевского. Подключали фантазию, искали лазейку, где легче протыриться. Тоже спорт, скажу вам. Главное – не попадаться на глаза и под горячую руку Митрофанычу, по прозвищу Заряжающий. Крутого нрава был мужик, никому спуску не давал, когда уж очень просили, рассказывал, как со своей пушкой Вислу форсировал, в Польше его и ранило тяжело. Одна рука так и висела плетью.

Но все это, повторяю, в несколько расплывчатых воспоминаниях. Но вот что отчетливо помнится по сей день, так это футбол во дворе с утра до самого темна с неохотным перерывом на школу и уроки, игры на деньги «пристенок» и «расшибец», где набивалась рука и вырабатывался глазомер. Шиком считалось с определенного расстояния попасть монетой или битой (у каждого были свои) в очерченный на земле небольшой квадрат и снять весь кон – горсть мелочи. И, конечно, «отмеры» – без одного, с одним, двумя. Горючая и довольно болезненно ощутимая смесь гимнастики и легкой атлетики, точнее прыжков через «коня» (им был водящий) и бега. О, как ценились спринтерские задатки и сильный толчок. Нужно было так разогнаться, мощно оттолкнуться от линии (никакого бруска не существовало) и взмыть высоко, чтобы, перелетая через «коня», не оседлать его. Сел верхом – штраф, занимаешь его место. Постепенно водящего (можете представить, как отбивали ему спину, поясницу и бока, если играющих был десяток) все дальше отодвигали от черты, и перепрыгивать разрешалось с одним шагом, двумя, а то и тремя. Это уже высший пилотаж, до финиша добирались немногие. В общем, что-то вроде дворового тройного прыжка, и свои Тер-Ованесяны, Санеевы и Бобы Бимоны были и тогда.

А зимой столь же опасной, как сейчас понимаю, однако не менее любимой была другая забава: плотно примотав к валенкам «снегурки» или «английский спорт», натянув палками веревку, чтобы не соскользнула, с верхнего обреза улицы, прямо напротив «Белова магазина» (там сейчас «Макдоналдс»), скатиться в самый низ. Только на субботу, когда толпа осаждала главную московскую синагогу, перекрывая Спасоглинищевский переулок (тогда улицу Архипова), был запрет.

Верхом форса считалось уцепиться крюком за борт ГАЗ-51 – если выпадет такое счастье. Дух захватывало, ветер всей упругой мощью хлестал по лицу. Остановиться просто так было невозможно: либо падаешь, что чревато последствиями, либо уж лети до конца. До известной «молочной» в доме 2/1 по Солянке. Не знающим тот московский район поведаю: это был настоящий, почти километровый скоростной спуск по ледяному желобу или уплотненному снежному насту. Другого такого естественного склона в центре Москвы нет, и я, перебросив мостик в день сегодняшний, так и вижу здесь соревнования по натурбану, могулу, сноуборду, да еще в вечерних огнях…

Но, странное дело, решиться сигануть не казалось тогда безумством. Кураж, бравада, выпендреж перед девочками, конечно, присутствовали, но вместе с ними – взятые из дворовых спортивных площадок ловкость, координация, сила, характер. Кстати, «английский спорт» и «снегурочки» считались в ту пору шиком. Ибо «гаги», «ножи» или «норвежки» (кто сейчас помнит о таких названиях!), а уж тем более хоккейные коньки купить в те годы было практически невозможно. Помню, мама все-таки достала мне «гаги», уже приклепанные к ботинкам. Я успел пофорсить на них по узким аллеям Парка имени Горького и широченной набережной Москвы-реки до Нескучного сада, пока однажды черт меня не дернул пойти на другой каток, поближе к дому. Уж не помню причину, наверное, надоело торчать в длиннющей очереди. Она перешейком переваливалась едва ли не через весь Крымский мост и ближе к кассам сбивалась настолько плотно, что, не опасаясь упасть, можно было пробираться к заветному окошку буквально по головам.

Итак, вместо ЦПКиО имени пролетарского писателя я отправился на Чистые пруды. О, вспомнил: все, конечно, из-за «Тарзана» случилось, который шел в «Колизее», и мы всем двором собирались на него после катка. Так вот, стоило на секунду в раздевалке зазеваться, заговорить со знакомыми девчонками, как коньки благополучно исчезли. Вот только что на скамейке лежали, спиной их ощущал – и бац, сперли. Кого-кого, а уж мелких воришек хватало с избытком.

Все меня утешали, как могли, особенно ребята с Кировской (сейчас – Мясницкой), из дома, что напротив Главпочтамта. Они знали кого-то из продавцов, то ли в ЦУМе, то ли в магазине «Динамо», и обещали через него приобрести новые. Среди них особенно выделялся один щуплый шустрый паренек. В любой мороз он катался без перчаток, в легкой курточке – и катался блестяще. Такие виражи на скорости закладывал! Вправо, влево, легко ехал спиной вперед (кстати, проблема даже для иных нынешних хоккеистов). Переполненный каток как завороженный наблюдал за ним и откровенно завидовал. Спустя годы еще большее восхищение будут вызывать его финты и голы. Звали парня Игорь Численко. Какой это был великий мастер футбола и русского хоккея, вряд ли надо напоминать. Чего стоят два его гола-близнеца, забитые сборной Англии на «Уэмбли»!

А летом, в каникулы, если надоел свой двор и не хотелось тащиться в городской пионерлагерь в «Саду Милютина» на Покровке, я исчезал с Маросейки и перемещался к родственникам в район Библиотеки имени Ленина. Там меня поджидали ровесники из 57-й школы, что на нынешней Малой Знаменке. Она долго славилась едва ли не лучшим в столице преподавателем физкультуры Джеймсом Владимировичем Ахмеди и его спортивными учениками, среди которых одним из самых любимых был мастер спорта по акробатике Сергей Шакуров. Да-да, всем известный актер. Однажды слышал его по радио. Как же сочно он рассказывал, возвращаясь к тем прекрасным дням юности. Будто все вчера было.

Дружной гурьбой мы отправлялись по Каменному мосту к печальной памяти «Дому на набережной» заниматься, как бы сейчас выразились, экстремальными видами спорта, а именно – несмотря на запреты и грозные предупреждения, нырять в прохладную воду Москвы-реки. Жарко, очень хотелось купаться – не ехать же из центра к черту на кулички, в Щукино или Коптево. Правда, далеко не заплывали, жались к берегу, все-таки боялись. И, тем не менее, какими только словами нас не ругали с барж или несуразных трамвайчиков. С особым нетерпением дожидались одного, где практиковалась Галка Горохова. Она училась в речном техникуме на штурмана. Договорились, что Галка помашет нам рукой, когда будет проходить мимо. Думаю, сегодня ее имя большинству почитателей спорта хорошо знакомо: Галина Евгеньевна – трехкратная олимпийская чемпионка по фехтованию, председатель Союза спортсменов России. А еще – кандидат исторических наук.

И вот однажды среди этих барж, трамвайчиков и иных «посудин» мы увидели чудо – лавирующую юркую длиннющую лодку. Она, будто подводный корабль, вынырнула внезапно из-за мыса, что иглой врезается в реку прямо напротив Французской военной миссии на Кропоткинской набережной. Восемь ребят работали веслами абсолютно в унисон, заставляя лодку мчаться, словно линкор. Это потом я услышал переиначенные кем-то слова народной песни: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписные, Сиротинского челны…» Наверное, в рифму легли бы и многие другие фамилии столь же великолепных впоследствии гребцов, как Евгений Сиротинский. Из серебряного (Хельсинки-1952) олимпийского экипажа восьмерки «Крыльев Советов».

Так мы впервые познакомились с академической греблей и со знаменитой «Стрелкой». Словно прилетевшие с юга скворцы, гребцы на крыльях, то есть веслах, приносили весну, петляя в мартовскую прохладу меж расколовшихся льдин. Несколько раз в году вся пестрая флотилия, словно цыганский табор, пригибая голову под Крымским мостом, кочевала в сторону гранитных трибун ЦПКиО имени Горького. А за ней, облепив все набережные, тянулась толпа любопытных, жаждущих увидеть традиционную «Вечеркину» гонку, чемпионат страны или что-то еще. Купальни, прижавшиеся к обоим берегам, по этому случаю не закрывали, только меры безопасности усиливали. Так что самые рьяные болельщики наблюдали за соревнованиями прямо из воды. Не верите, что тогда можно было спокойно, в свое удовольствие поплескаться? Напрасно. Еще как! И «лицами негритянской национальности» никто на сушу не выползал – с мазутом, другой теперешней грязью ощущался перебой…

Историю, как известно, пишет время. Оно же определяет ритм и образ нашей жизни, правила игры. Понятно, что многого тогда нам не дано было знать, и спустя годы заслуженный тренер страны Виктор Алешин, наставник многих чемпионских экипажей, дополнил недостающие впечатления. Он же отсюда, со «Стрелки».

– Мы с братом жили рядышком, на Берсеневской набережной, и пацанами вместе с азами гребного искусства усвоили все местные традиции. А они были просто замечательные! Едва ли не каждые выходные, а уж на любые праздники – точно, если позволяла погода, устраивались гонки. Перед стартом обязательно парад с духовым оркестром, своим, фабричным, «Красного Октября»: Борис играл на альте, я – на кларнете. А потом садились в лодку, экипажи, взрослые, дети, подростки, а то и вперемешку, – и только ветер свистел в проводах, как поется в песне. Большинство мальчишек, девчонок, которые кучковались вокруг «Стрелки», были свои, с замоскворецких дворов, с Полянки, Ордынки, Якиманки. А вот Славка Иванов с Калужской заставы топал, вместе с матерью ни свет, ни заря появлялся. Варвара – на фабрику, Вячеслав до школы – на тренировку. В общем, своя компания, росли мы в каком-то своем привычном микроклимате.

Для Иванова утренние моционы в итоге обернулись тремя золотыми олимпийскими наградами на скифе-одиночке. Для Алешиных же все это кончилось тем, что оба тоже стали знаменитостями в стране и Европе, да и женились оба на гребчихах, не менее знаменитых. Супруга Виктора, Анна Борисовна, призер Олимпийских игр, заслуженный мастер спорта, много лет возглавляет российский «Спартак». А остальные Алешины готовили молодежь, правда, Борис Степанович – в Питере, куда увезла его любимая жена, а Виктор Степанович как связал свою судьбу со «Стрелкой», с «Красным Октябрем», так долгие годы не расставался с ними.

Впрочем, не только по соседству с Кремлем, но и в некоем отдалении от центра, на Химкинском водохранилище, в Серебряном бору, особых проблем с гребными смотринами, да и вообще с активным отдыхом на воде не возникало, наоборот, там было для этого полное раздолье. По выходным и в будни вечерком, если позволяла погода, тысячи людей осаждали местные пляжи. Во многом неблагоустроенные, они, тем не менее, являли собой островки, как теперь говорят, здорового образа жизни.

Об одном из них, Татарове, в «Серебчиках» – так ласково именовали Серебряный бор, – особый разговор. Тогда мало у кого имелись собственные дачи, подпирающие этажами небо, и тем более коттеджи, и в купальный сезон поразвлечься сюда съезжался чуть ли не весь столичный бомонд. Третий, самый дальний от троллейбусного круга, пляж был, пожалуй, верхом популярности, он заменял все: нынешние элитные клубы, казино, шикарные рестораны, обзорные подворотни со скопом девиц соответствующего поведения. Вместе с тем «тусовка» – на сегодняшнем жаргоне – тут была массовой, а не только светской. Вся эта толпа целый день постоянно двигалась – купалась, играла в футбол и волейбол, бродила туда-сюда по песку или чудесному сосновому массиву, накачивая мышцы и наматывая километры в поисках приключений и новых пассий. Да, жизнь бурлила, дружили большими компаниями, знакомились, влюблялись, разводились, снова влюблялись – и далее опять по той же спирали.

К слову, в летнюю пору Серебряный бор являлся таким же центром притяжения, что и каток «Люкс» в Лужниках зимой. В конце пятидесятых он перехватил инициативу у катка ЦПКиО, и туда тоже было не пробиться, если не запастись билетом заранее. Он работал даже 31 декабря, правда, закрывался не в 22.00, а на час раньше, чтобы народ поспел к праздничному столу. Зато как прекрасно было поднять бокал шампанского, надышавшись свежего воздуха и вдоволь накатавшись!

Вернемся к пляжной толпе. Как обозначить сие явление? Всеобщим сумасшествием? Неистребимой еще в ту пору страстью к коммуналке? Юрий Борисович Левитан, завсегдатай татаровского пляжа, постоянно окруженный массой людей, готовых часами слушать его дикторскую биографию и наслаждаться редкостным голосом, называл это походом паломников к святым местам. А свято место, как известно, пусто не бывает. Теперь, с временного отдаления, я более чем уверен, что, помимо всего прочего, исподволь это было стихийное шествие в страну здоровья. Москва просто дышала спортом, ее легкие огромными порциями поглощали воздух, настоянный на физкультуре и активном отдыхе во всех его проявлениях. Никого не надо было призывать к здоровому образу жизни, люди сами знали ему цену, тянулись к нему, облекая в форму нормального человеческого общения, которого сегодня так не хватает. Кстати, возвращаясь к Левитану. Ух, и плавал же он мастерски! Москва-река в этом месте широченная, так он ее переплывал два раза туда и обратно, и хоть бы хны. После столь напряженной водной процедуры еще и стойку классическую выполнял, вызывая всеобщее восхищение, и «солнце» крутил на турнике…

К сожалению, иных уж нет, да и те далече… Утратил Серебряный бор былую привлекательность и колорит. Особняки вытеснили пляжный люд и отдыхающих «дикарей» c насиженных территорий. Не порезвишься, как прежде, не отведешь душу. Но вот почему закрыли лучший в столице каток «Люкс» на лужниковской «Дружбе», непонятно. В течение трех десятков лет, после того как ему сдал позиции конькобежного пупа московской земли парк Горького, он служил зимне-оздоровительным пристанищем семьям тысяч москвичей. Здесь практически все знали друг друга; молодые первопроходцы (те, кто с самого открытия катались, с пятьдесят седьмого) успели отметиться сначала папами и мамами, а затем и вовсе дедушками и бабушками. Естественно, их выводок, дети и внуки, тоже росли в знакомой атмосфере. Часто бывало, что люди не виделись целый год – по разным причинам: то номер телефона утеряли, то еще что-нибудь, но на «Люксе» пересекались обязательно. Постоянными посетителями катка были известные артисты, спортсмены, журналисты: Евгений Леонов, Наталья Селезнева, Валерий Брумель, Светлана Асписова, Вячеслав Колосков, Борис Федосов, придумщик «Снеговика». В зоне повышенного внимания пребывали директора продуктовых и мебельных магазинов и продавщицы комиссионок, позже – работники автосервиса. На отдых в раздевалки практически не уходили, жалко было терять время. Наговоришься с одним, тут же подкатывается другой. И так – часами, круг за кругом…

Эти раздумья и переживания дополняются тоской. Она иногда одолевает столь яростно, что хочется, отбросив разом все дела, отмотать назад на ленте времени прожитые годы и снова побродить по любимым местам спортивной юности. Точек на карте немало. Парк ЦДКА со своей более чем интеллигентной и чопорной публикой.

Здесь впервые живьем довелось увидеть теннис, играли питерец Эдуард Негребецкий и Борис Новиков; а вот Николая Озерова я на корте проморгал, зато лицезрел потом в мхатовской «Синей птице» и в спартаковском одеянии на футбольном поле. Николай Николаевич регулярно играл за свой клуб в чемпионате Москвы.

Об этих соревнованиях разговор особый, всем массовкам массовка. Пожилые люди их хорошо помнят, а вот молодежи, увы, они вряд ли известны. По воскресеньям едва ли не вся столица разъезжалась по стадионам болеть за «своих». В столь объемном зрелище, кроме спортобществ и клубов, были задействованы так называемые низовые коллективы – физкультурно-спортивные организации многих крупных предприятий. Моя юная компания больше всего переживала за завод «Красный пролетарий», что на Мытной улице, – на нем слесарил отец Вальки Климова из соседнего дома. Начиналось все ранним утром встречами мальчиков, юношей… Очередь до первых команд доходила где-то к концу светового дня. Но даже сумерки не смогли бы накрыть мощную фигуру Озерова. Он был напорист, в меру быстр, отвечая классическому представлению о «девятке». И, как полагается центральному нападающему, много забивал.

Спустя годы мне посчастливилось близко узнать этого замечательного и талантливого во всех отношениях человека. Когда, будучи начинающим спортивным репортером, учился уму-разуму в спортивной редакции Всесоюзного радио. Вместе с Озеровым за первую спартаковскую команду нередко играли братья Борис и Евгений Майоровы, Вячеслав Старшинов, в дальнейшем знаменитое трио рыцарей шайбы. Кстати, все они, включая Николая Николаевича, были мастаками и другого хоккея, «нашенского», или иначе – русского. Эпопея чемпионата Москвы по хоккею с мячом в точности повторяла летний футбольный бум. Круговерть спорта в природе, которой нам сейчас порой так недостает.

От клюшек, однако, снова возвращаюсь к ракеткам. В широкой массе теннис тогда недолюбливали, считали буржуазным пережитком, но хорошо, что хотя бы не замалчивали. А вот о бильярде говорили полушепотом. В катании шаров по зеленому сукну виделось нечто непристойное, запретное, как танцевать – не поверите! – фокстрот и даже танго. У Валерки Фоменко, моего одноклассника, бильярд был, но никто, кроме нас, знать не знал об этом, и мы неплохо набили руку и отточили глазомер, если в тире в проезде Серова быстренько справились с разрядными нормативами в стрельбе из «мелкашки». Конечно, до Григория Новака нам было как до неба. Вот играл человек! Первый советский чемпион мира (еще 1946 года), штангист неимоверной силы, как авторитетно утверждал мэтр тяжелой атлетики Аркадий Никитич Воробьев, ходил в завсегдатаях ЦДРИ. С Валеркой, другими ребятами мы иногда наведывались в Дом работников искусств, благо от дома до Пушечной рукой подать, и, протиснувшись поближе к столу, наблюдали, как изящно Новак вколачивал костяные кругляши в лузу. Не ведаю, на что они там играли – на интерес или втихаря ставили пару рублей на кон, только нередко мы становились свидетелями такой картины: шумная компания вываливалась из ЦДРИ и направлялась в «Савой», «Метрополь» или «Иртыш».

А марьинорощинский «Буревестник» (здесь начинал будущий капитан сборной СССР по футболу Игорь Нетто, прибегал со Сретенки, со своего Даева переулка), Патриаршие пруды, Воробьевы горы, а еще МВО в Лефортово и Сокольники с Ширяевкой… И, конечно, Петровка, 26, динамовский каток, где царила будущая мировая прима коньков Инга Артамонова. Комсомолка, красавица, спортсменка – наверняка восхитился бы герой Владимира Этуша. Как несправедливо, что жизнь ее так трагически оборвалась. За Ингой всегда увивался шлейф поклонников, которых она с высоты своей стати одаривала снисходительной улыбкой.

Славка Радованский из параллельного класса жил на Большом Комсомольском в одном доме с директором сего популярного, но малой пропускной способности сооружения (кажется, его фамилия была Котиков). Предпочтение отдавалось имевшим соответствующие ксивы, означавшие принадлежность к особому ведомству сине-фуражковых. Но иногда и нам по начальственному велению открывали дверь, как своим. А так, по большей части, мы наблюдали за происходящим сквозь щели в заборе, ожидая, пока отвернется сторож, чтобы перемахнуть через него. Кое-какой опыт на сей счет имелся – высоченная ограда Центрального динамовского стадиона в Петровском парке. В кармане пусто, как в кассах с билетами, а жуть как хочется на матч ЦДКА или «Спартака» с «Динамо». Народу тьма. Конная милиция у подходов к Южной и Западной трибунам. Попробуем? Давай! Лишь бы, перелезая, не застрять меж острых наконечников (черт с ними, с изодранными штанами), тогда точно поймают. Ох, как выручал свисавший с дворового дерева толстенный канат, который удалось достать на какой-то толкучке. В школу идешь или из школы – ухватишься и вверх. Кто быстрее? Лазали по-всякому – с помощью ног, а то и без оных, на одних руках. Не Тарзан с Читой, но все-таки…

Попрошу у читателей разрешения еще раз отвлечься на тему упомянутых чуть выше квитков. Достать их было действительно невероятно сложно, особенно на матч открытия сезона между чемпионом и обладателем Кубка, приходившийся, по сложившейся традиции, на 2 мая. Их остатки, что не разошлись по своим, запускали в продажу 30 апреля. И, если уместно подобное сравнение, атака на кассы напоминала штурм неприступной крепости с участием не одной тысячи жаждущих. Лишь немногим счастливцам из километровой очереди (опять так и подмывает сравнить с «мучной») удавалось водрузить флаг победы над заветным окошечком. Моя бедная мама – светлая ей память – была в их числе после почти полусуточного (с ночи) стояния: чего не сделаешь ради любимого сыночка. Спасибо, мама, благодаря тебе в те послевоенные годы я столько раз на второй день майских праздников лицезрел славную команду ЦДКА. А звук гонга, извещавшего о пяти минутах до конца матча, до сих пор стоит в ушах.

Однако с некоторых пор, а точнее, когда за стеной нашей комнатенки поселился замечательный сосед, проблема исчезла. Высокий статный дядя Моня – так звали новосела – нарисовался в коммуналке внезапно, сразу затмив своим колоритом балеруна Василия Ивановича из театра Станиславского и Немировича-Данченко и музыканта Петю, хотя тот играл на своем тромбоне на всех парадах на Красной площади. Кто и что этот Моня, никто не интересовался – лишняя информация в ту пору была ни к чему. Вроде фронтовик. Тетя Мура, красивая дородная женщина, мамина подружка, представила его своим мужем, и все молча согласились: муж так муж.

Так вот, дядя Моня был привязан к футболу, как собака к своим хозяевам. Мы, мальчишки, учуяли это сразу, после подаренных нам двух новехоньких кожаных мячей с аккуратной шнуровкой и упрятанным ниппелем. «Играйте, только по окнам не лупите, если разобьете, то уши надеру и обрезание мигом сделаю», – сурово насупил брови мой новый сосед, растворяясь в подворотне. Насчет ушей было понятно, а вот с обрезанием не очень. Кто-то шепотом заметил, что это какая-то еврейская традиция, и тут же снарядили Юрку Фасса за разъяснением в синагогу, благо она была рядом.

Вокруг весельчака и остряка Мони увивалась большая компания, она ходила едва ли не на каждый матч, а уж на основные, как «Динамо» с ЦДКА или со «Спартаком», обязательно. Встречались, как правило, на площадке у выхода к Северной трибуне, туда же подгребал и я, и в этой невероятной толчее начиналась ловля спекулянтов. Впрочем, они быстро находились сами, предвкушая солидный навар от барских щедрот. Билет с рук на «Север» (главную трибуну) шел за двести пятьдесят-триста рублей вместо пятнадцати. Дороговато, но компания иных мест, как только по соседству с, как бы сейчас сказали, ВИП-ложей, не признавала, считая все остальное ниже своего достоинства. Мне же покупался скромный билет на «Восток» – по полтиннику целковых при пятерочном номинале, но зато поближе к двум окошкам, в которых вручную переворачивался счет. И я гордо отправлялся туда с деньгами на мороженое, газировку, обратную дорогу и строго проинструктированный не ввязываться в драки и не пытаться после матча быстрее нырнуть в метро, проползая под крупом лошади.

Конечно, у компании хватило бы денег и меня усадить на «Севере», но дядя Моня предусмотрительно старался отселить от себя подальше всех лишних, и только потом я догадался, почему. Шерше ля фам. Ищите женщину. Тетя Мура долго мирилась с частыми отлучками мужа на футбол, затягивавшимися до глубокой ночи, пока в один прекрасный день ее осенило, что здесь что-то не так. И началась «охота на ведьм». Как сейчас стоит перед глазами эта картина. Разгар матча. Бушующие трибуны. И вдруг со своего «Востока» вижу, как из входного проема под Северной трибуной пулей вылетает тетя Мура и разъяренной волчицей мечется вдоль рядов. Глаза испускают шаровые молнии, и они насквозь пронзают каждого, кто жмется к правительственному отсеку. За ней медленно семенит моя дорогая мама (невероятно, как они проникли, билеты даже у спекулянтов иссякли). Дядя Моня видит их обеих и, не успев ретироваться, вдруг, словно на амбразуру, бросается на какую-то особу с золотистыми кудряшками, загораживая ее своим телом. Но поздно… Глазастая тетя Мура уже все усекла. Крик, гам. Хорошо, если в этот момент забивается гол. Тогда Мурины эмоции растворяются в общем шуме. Потом «разборки» затягиваются до утра. Уснуть невозможно, зато весело, и я, честно говоря, с нетерпением жду следующей игры…

На Ленинские горы изредка, но выбирались. Уж больно неудобно и муторно было ехать туда – как в Черкизово на «Сталинец» (теперь на его месте красавец стадион «Локомотив»). Зато однажды мигом позабыли про все неудобства, когда у подножия всем известного трамплина набрели на футбольную площадку и увидели кумиров, ради которых только недавно так рисковали, штурмуя ограду Петровского парка. Бобров, Николаев, Гринин, Демин… А вот и сам Григорий Федотов о чем-то беседует с тренером Борисом Аркадьевым. Одно дело смотреть за их игрой с трибуны, как 2 мая, а совсем другое впервые, разинув рот от восхищения, наблюдать так близко за тренировкой знаменитой «команды лейтенантов», одно жалко – не додумались попросить автографы, да и не принято тогда это было. В моем журналистском блокноте они появились позже. Мог ли я, шестиклассник 312-й школы, предположить, что спустя много лет судьба и работа сведут меня со многими из них?

В принципе же Ленинские горы больше считались приютом для «зимников». На санях и лыжах собственного изготовления (фабричные были в таком же дефиците, как коньки) скатывались до самого берега. Одно неловкое движение – и окажешься в воде, проломив хрупкий речной лед. Здесь начинали Александр Филатов, Евгения Сидорова, обладательница олимпийской бронзы чеканки Игр в Кортина д’Ампеццо 1956 года, Виктор Тальянов, Талий Монастырев. Где-то среди них, лихо объезжая склоны, отважничал парнишка по имени Костя из соседней деревеньки Гладышево. От специалистов не раз доводилось слышать, что он мог бы быть отличным слаломистом или гонщиком, но спорту предпочел иной путь – служение Богу, и стал… митрополитом Питиримом, одним из главных духовных сановников Русской православной церкви. Любопытно, пройдут годы, и Питирим, приглашенный Свеном Юханссоном-Тумбой, великим шведом-хоккеистом, вместе с Александром Рагулиным, Пеле, Майком Тайсоном откроет и благословит первый в Москве гольф-клуб. Для Питирима это означало еще и возвращение в родные пенаты: ведь построили гольф-поле как раз на месте его родного Гладышева, от которого на горке осталась лишь симпатичная церквушка.

Упомянул Тайсона и вспомнил, что, в отличие от Пеле, который сразу вписался в компанию, Майк поначалу держался особняком, попивал томатный сок, реже пивко, был молчалив, спокоен, никакой агрессии и оживлялся, лишь завидев очередную симпатичную особу. Но потом оттаял, даже улыбался, сымитировал несколько раз бой с «тенью» и пару своих коронных ударов, избрав «лапой» широченную ладонь Рагулина. Александр потом долго потирал ее – видимо, легкое прикосновение оказалось не столь уж легким…

И, тем не менее, чувствовалось, что гольф, все эти замысловатые клюшки – не его. Заметно же повеселел Майк, когда лизнул тарелку с лакомым для себя блюдом – боксом – в детской школе, куда затащил его Владимир Кудряшов, талантливый специалист и неутомимый организатор. Коллеги Владимира Михайловича незадолго перед этим отыскали где-то на задворках Варшавки способнейшего четырнадцатилетнего паренька, и, естественно, как было не воспользоваться присутствием Тайсона и не показать ему мальчишку (огорчительно, но куда-то запропастился блокнот с его фамилией). Большой чемпион был в восторге и под занавес своего двухчасового урока пригласил его в свой тренировочный лагерь под Нью-Йорком, взяв все расходы на себя. Но что-то забуксовало в тогдашней нашей бюрократической машине, не доехал, возможно, потенциально реальный соперник Тайсона до Америки…

Так уж случилось, что, кроме Майка, мне повезло пообщаться еще с Мохаммедом Али, и это тоже московская история. Он пожаловал к нам в канун Олимпиады-80 и на ринге в ЦСКА провел показательный поединок против трех наших знаменитостей – Евгения Горсткова, Петра Заева и Игоря Высоцкого, по раунду на каждого. Милиции вокруг Мохаммеда скопилось столько, сколько, наверное, Леонида Ильича Брежнева не охраняло. Все-таки удалось изловчиться, поближе подобраться к боксеру и выцарапать из него несколько слов. Через двадцать с лишним лет в олимпийском Сиднее я надумал повторить попытку, однако еще и рта не раскрыл, как мигом почувствовал на запястьях обеих рук защелкнутые наручники. Пара дюжих полицейских разомкнула кольцо, лишь разглядев висящую на шее официальную аккредитацию. От греха подальше поспешил поскорее ретироваться, да и вряд ли что-то можно было выжать из Али после всего случившегося с ним за это время.

Но это уже иная эпоха, а нам пора вернуться на Маросейку послевоенного времени, своего рода альма-матер для нас. В первую очередь вспоминаю нашего участкового добряка-толстяка Барановского. Майор-фронтовик, ух и чехвостил он нас за битые окна, прочие шалости и провинности. Что-что, а дорогу в 46-е отделение (оно тогда находилось во дворе дома, где сейчас посольство Белоруссии) мы знали назубок… Но как без этого? Целый день, как я уже писал, футбол (зимой – хоккей с утяжеленной консервной банкой вместо шайбы и клюшками-самоделками), а еще – салочки, «слон», штандер, чеканочка, прыжки сквозь двойную веревку, другие игры, пополнявшие упомянутый в начале список. О таких забавах сегодня мало кто слышал. Между тем незаорганизованные, стихийные по своей сущности, какой же соревновательный дух они несли, сколько ценных качеств воспитывали! Подтягивали «физику», подправляли волю, если слаба была. Краснеть за свою немощь, неуклюжесть никому не хотелось. Стыдоба! Как било по мальчишечьему самолюбию это жестокое язвительно-саркастическое – «жиртрест». Юрку Фасса, моего дружка, так того просто заклевали, пока он не скинул лишние килограммы и не утер всем нос на турнике. А Андрюшке Гаврилову, долговязому, с длиннющими руками с Телеграфного переулка, как доставалось. Никак не получалось у него «держать угол». В результате он так накачал пресс, что его вместо стула можно было использовать. Позже за Андрюху «заступился» младший брат Валерий; начиная с детских, соревнования одно за другим выигрывал, пока не добрался до звания чемпиона Европы по прыжкам в высоту и олимпийского пьедестала…

Кстати, о носах, побитых и искривленных. За обиды квитались в «стыкаловках» – долой с родительских глаз, портфели в сторону, а далее нечто среднее между драчкой и боксом. Все по-честному, исключительно один на один, до первой крови, лежачего не трогать. Словом, не дай Бог нарушить кодекс, неизвестно кем и когда установленный. И никто не хныкал. Наоборот, уступившего подхлестывало стремление поскорее дать сдачи, взять реванш. Бывало, конечно, что в пылу и азарте соперники выходили за рамки обусловленных правил, принимаясь откровенно дубасить друг друга. Тогда старшие разнимали драчунов, присуждая ничью. Вечные соперники на ринге, теперь степенные господа-чемпионы Борис Лагутин и Виктор Агеев, по их словам, выросли как раз на таком школьно-заулочном боксе, прежде чем добрались до спортивных залов и высоких пьедесталов. И Юрий Громов, искуснейший мастер-ювелир, и отважный поэт-дипкурьер Борис Курочкин – тоже из того чемпионского племени. Как звучит одна емкая строчка из его стихотворения: «Желающий побед не опускает рук».

Кто уж точно не опускал их, так это Леонид Сенькин. Мы, маросейская ребятня, тоже можем считать его своим, потому как вытянутая в длиннющую струну «улица родная, Маросейская улица моя», продолженная Покровкой, перебравшись через Садовое кольцо, упиралась в Разгуляй. Туда тоже не раз заносило нас босоногое детство, и однажды, возвращаясь со старенького уютного стадиончика на Ново-Рязанской, всей честной компанией мы набрели на крохотный зальчик в Малом Гавриковом переулке. Спустя много лет, разговорив немногословного Леонида Ивановича, я узнал, что именно там он часами дубасил «грушу», оттачивая удар, про который один очень известный американский промоутер Алекс Вальдес с восхищением сказал: «Да у него в каждой перчатке по нокауту!»

Это случилось, кажется, после турнира в Англии, где наш 85-килограммовый земляк со всей мощью обрушил свою увесистую «колотушку» на надвигавшуюся на него двухметровую британскую гору массой в 130 килограммов. Сенькин своими кулачищами точил ее, словно вода камень, пока тот не шлепнулся на пол с таким грохотом, что страшно стало. Заокеанский спец, дождавшись выпорхнувшего из-под канатов Леню, похлопал его по плечу, пощупал бицепсы и азартно воскликнул: «Да ты, парень, с такой правой кого хочешь уложишь! Давай к нам на профессиональный ринг, миллионы будешь зарабатывать!»

Ассоциации, тем более разнесенные по времени, – материя хрупкая. На юбилее Леонида Ивановича вдруг всплыл в памяти Булат Окуджава. Полная любви и трагизма песня про Леньку Королева, без которого поэт не представлял себе ту Москву. А ведь и без Леньки Сенькина (созвучия ради позволил себе сию фамильярность, так что уж извините) ее тоже трудно представить. И ничего, что один, судя по всему, с Арбата, а другой уж точно вырос на Басманной. Во дворах обоих каждый вечер играла радиола, и пары танцевали, поднимая пыль. Только Сенькину было недосуг. Именно в те часы, когда звучала музыка и сверстники в вихре вальса кружили своих будущих невест, он спешил на очередную тренировку в тот самый зальчик. Пройдет несколько лет, и ребята до того зауважают его, что, как и Леньке Королеву, присвоят званье Короля. Короля ринга. Еще неизвестно, чья бы взяла, встреться Сенькин на ринге с Мохаммедом Али или – поближе к нашему времени – с тем же Тайсоном или Холифилдом…