Вот маки – цветущие бабочки сна,Вот сны – золотые соцветия сада,Что щедрую прелесть дарили сполна.Но сад обнищал, покосилась ограда.Вот сухость гремушки на месте цветкаИ вызревший сон может быть смертоносен.Вот выпуклость яблока чует рука,И дрожь пробегает по саду где осень.И дрожь пробегает по телу. Старик,Я вижу как мы, то есть прежние дети,Смеёмся с тобой вне аллей и столетий,Встревожив, как бабочку, солнечный блик.Как позабыть
Как позабыть о лучшем сне земном,Который с явью до сих пор не слился?На Чёрной речке в детстве он приснился —Не в здешнем веке, а совсем в ином.Там девочка, любимая до слёз,Такая та, что обмираю весь я,Со дна души восходит в поднебесье,По кромке плёса в мир речных стрекоз.Там ярче звёзды и рассвет быстрей,Черёмухи воздели к небу ветки,И сердце, будто вольный соловей,Не признаёт грудной скелетик клетки.Одну из трёх сестёр по именам,Тебя оно, волнуясь, узывалоТо рыть ходы сквозь дебри сеновала,То, рыб шугая, бегать по волнам.Когда б на свете красоту ценили,Глядели б неотрывно на тебя.Как ты молчишь, с букетом жёлтых лилийИ выгоревший локон теребя.Как ты поёшь – и искренне, и тонко.Как ты лежишь, не ведая стыда,На сахарном песке, где лижет кромкуИ сладко-сладко шепчется вода.Какой бы ты была в объятьях ночи,Стань женщиной, купайся в волнах чувств?Не карие глаза, блистали б очи!Не губ бутон, раскрылся б розан уст…Но ночь зажглась, когда слепые рукиПостичь пытались, что же надо нам,И сосны пели о реке разлуки,И чёрный ветер крался по волнам.Тебя из сна сюда переселю —Мечтал не раз. Но глубже чуя бездну:Скорей к тебе из этого исчезну —Шептал поздней, а нынче лишь люблю.Копаясь в недрах старого альбома,Не узнаю себя. И мнится мне,Что это ты с другим была в том сне,А мне лишь только издали знакома.
Константин Кокорин «Счастье». Акварель, бумага, 20 х 30, 2014.
Мы осенние листья
Мы осенние листья, нас ветер сдувает в кюветы.Милый друг, всё мне снишься ещё, но не ведаю где ты.Вечер. Строки плывут нараспев. Узнаваемы лица,И твоё, полудетское, в зале притихшем блазнится.Видно, скоро за горло уже и меня схватит ветер,Зашатаюсь, сжимая катрен свой, как петлю удав,Незабвенный твой лик сохранив и земле не предав.Будет даже не страшно проснуться забытым на свете.Мы осенние листья – и это так мало и много:Вот, ты снова поёшь и смеёшься, и длится дорога,Горизонт сквозь листву молодую едва прозреваем,Как предчувствие самого края. И что-то за краем…
«О, трутень шлакового улья…»
О, трутень шлакового улья,Напичканного сонью браков,Кто знает, осознать смогу ль яБезумье снов твоих и знаков.Изгнанник про́клятой эпохи,Скиталец от дурдома к дому,Дела твои не так уж плохи,Ведь ты всё ближе мне другому —Тому, чью смерть нельзя обрамить,Приладить к месту торопливо,В ком упоительная памятьДождём значений кропотлива.«Не ради красного словца…»
Не ради красного словцаИ не о жизни, но о слове,Что бросил ветер в мощном лове,Смущённо шепчут деревца.Не вдохновенье, выдох вон:По инстинктивности, по зову —Не к слову «жить», а жить «по слову»Подстрочник рощ переведён.Слова, деревья ль – от корней.И я, волнуем вместе с вами,Шепчу шершавыми губами,Что жизнь – как ветвь и суть – не в ней.«Горьким дымом тянется дорога…»
Горьким дымом тянется дорога,Чувств мерцанье ворошат ветра.Позади осталось слишком многоТёплых звёзд сердечного костра.Странно ветка за спиною треснет.Прежний мир потерян навсегда!Загрустить бы журавлиной песней,Но и это – как в реке вода:Маху даст иль крюку – те же трюки,А вернуться воля не дана.По бокам две верные разлуки —Справа отмель, слева крутизна.Так вперёд. Дороги нет священней,Если сердце чуткое иметь.Бьются в такт две жилки сокращений —Справа глупость жизни, слева смерть.«Со свежего листа… Душисто веет снегом…»
Со свежего листа… Душисто веет снегом,Декабрьский день цветёт нежнее миндаля.Соприкоснулась вновь со слишком близким небомТакая ж как оно, прохожая, земля.Но зябко снег пушит, теряя санный волок,Уж прорубь в облаках синеет через край.И знаешь, если мрак и оголтелый холодЯ не переживу, – ты не переживай.Не простирай тоски и горестней, и вышеПосеребрённых звёзд и выдохнутых роз.Считай: в цветущий сад я ненароком вышел —Намало и шутя. Надолго и всерьёз.«Из поля зренья выпали поля…»
Из поля зренья выпали поля,И перелески – из округи.Метафорой становится земля,Безмолвием – шептанья вьюги.Засвечены миры, как времена,И в небе я, во мне оно ли,Но по полёту птица не видна,И тяжесть – по снежинок роли.Один лишь звук – отпевный, низовой —Сухую ветку потревожит.И белые крыла над головойЗабвенный день, как ангел, сложит.«Снег. И веет холодом от окон….»
Снег. И веет холодом от окон.Одиноко в мире одиноком,Но едины лира и душа.Можно быть провидцем и пророком,Тишиной и нежностью дыша.И пустынно. И совсем не пусто.Постоянство снега – только чувствоВсех тропинок на своих местах.Можно душу вывернуть до хруста,Погружаясь в этот светлый прах.Ничего в пространстве, кроме вьюги,Чтоб молиться об ушедшем друге,Может, самом близком на земле.Он молчал о маленькой услуге —О едином слове, о тепле.«Причалы крыш и улиц берега…»
Причалы крыш и улиц берега.Теченье духа медленно и глухо,И в эту глушь, в её медвежье ухо,Собора вдета рыжая серьга.Ловлю губами – рыбий голосокПровинции… Как слово провисает!Вот наша жизнь: и губит, и спасает,И дарит снег, что времени песок.Столицы тень, но в тишине тенейПрисутствует вещей перерастанье —Так в снеге глубина, а не блистанье;Так в лампе тусклость, что звезды видней.«А век иной. Не кинется на плечи…»
А век иной. Не кинется на плечи,Хоть многих в волки выведет криваяЕго пути. Гудят котлы и печи,Людских сердец совсем не согревая.Январские морозы крепче водки!Уже в крови, по чуткости – звериной,Вино растворено. И люди? волки?Под вой метели воют над равниной.Что чуется в колючей круговерти?Грызня потомков, слова одичанье…Убьёт не равный – не равны и в смерти,А лишь в прощенье. И ещё – в молчанье.«С утра шёл снег, и в четырёх стенах…»
С утра шёл снег, и в четырёх стенахЛепился сумрак, подвизался страх,Как окруженье жизни одинокой.Но вот внезапно, свой среди своих,Страх растворился, долгий снег утих —Явилось поле ясности широкой.Сияли ослепительно снега.Так ищешь друга, а найдёшь врага.Сливались близи, застилались дали.Как застил свет, как мыслями игралИллюзии божественный кристалл,Какой застой лучи его скрывали!О, спящий куст, что видишь ты окрест:Теченье дней иль перемену мест?Приучен ждать, копить умеешь силы.Ты можешь всё: корнями землю рытьИ красоту, и зрелый плод дарить,И верить – даже на краю могилы!Но подтверждает снег, что нет пути,И ты не в силах поле перейти.Магистраль
Железный мост. Железный поезд.Судьба в заклёпках и пролётах.Лети, ничуть не беспокоясьО на ходу сводимых счётах!Железный век. Стальные двериС глазком, цепочкой и задвижкой.Закрой – и станешь меньше верить,Себе – во сне и то не слишком.Железный стих. Машинописный.Чернил не достаёт февраль.Сквозные, а скрежещут числа!Иных не емлет Магистраль.«Не стой, дружок, на паперти…»
Не стой, дружок, на паперти,Душе не всё равно.Уж плоть, не хлеб на скатерти;Кровь в чаше, не вино.Песочком лёд ступенчатыйПосыпан у дверей,И мальчик покалеченныйГлядит, как иерейСправляет службу верную,О милости моля…И ждёт зарю вечернююПлачевная земля.«Пространством усмирённый снег…»
Пространством усмирённый снегДремотной ранью.Чтоб я, усталый раб, прибегК его молчанью.Кусты – подобья пирамидВ пустыне поля.Там ветка мумиею спит,С живыми споря.Как будто жизнь ушла во сны,Слегла в сугробы —И нет ни писем, ни весны,Ни слёз, ни злобы…
Владимир Набатов «Начало зимы». Масло, холст, 40 х 50, 2013.
Полина Никитина «Зимняя поляна». ДВП, масло, 37 х 60, 1998.
«Бумага как поле бела…»
Бумага как поле бела.Но в поле зависит от снегаТаимая мера тепла,Хранимое чувство побега.Бумажные зимы страшней.Они и весною не тают,Открытость словесных корнейОдним безразличьем питают.Уж лучше измена и боль!Живое до боли мгновенье,Чтоб слов напряжённая рольКорнями вросла в откровенье.«Казалось, уже ни за что и…»
Казалось, уже ни за что иНе стронуть громаду, а вот —Подмыты пласты и устои,И толщь ледяная плывёт.Ломая края, серединыОковную мощь сотряся,Подобьем судьбы или льдины? —Она распадается. Вся.Свидетель безумья такого,Поймёшь ли, что ты не во сне,И лучше томиться в оковах,Чем грезить и петь о весне.Но ворон как мельник смеётся!Чернеют круги на воде.И полною грудью поётся,Уж как никогда и нигде.«Глухие пятна трав за домом…»
Глухие пятна трав за домом,Грязца коричневая луж.Тепло, но в веянье медовомДрожит душистый венчик стуж.И одуванчик на пригоркеНе тает в солнечном огне:Подуй на колкие иголки —Пройдёт позёмка по стерне.Ах, наше северное лето, —Короткое, как жизнь сама!Вот пух мелькает, будто этоВсё кружит, всё сквозит зима.Акросонет
Нехотя волны, одна за одной,Аспидный камень у берега моют.День. За туманной стоит пеленойЕльник, объятый разлапистой тьмою.Пасмурный край. Под печальной соснойАбрис оградки… С молитвой немоюПлёлся тут странник с порожней сумою,Обомшевая всегдашней виной.Родина, воля твоя – в овсюгах,Кто тебя выдумал странной такою?Оскудевает туман над рекою —Возится вечность в крутых берегах.Облачно небо, как будто в снегах,Йодистый воздух пропитан тоскою.«Лирика становится цинична…»
Лирика становится цинична,Если всё в ней лишь предмет всего,Если звук души и нота птичья —Только знак бессилья твоего.Где цари, что цензорами слыли,Где пророки, что глаголом жгли?Не достать одних из-под земли,До смерти других позалюбили.И в душе, блуждающей в дыму,И в стране, где пошлое в почёте,Лирика бывает на излётеИ почти не слышной никому.Но бывает!.. Птица в светлой рощеТак звенит иль речка меж камней —Чем безвестней, тем родней и проще;Чем родней, тем тише и грустней.«Темнело. С воли дул холодный ветер…»
Темнело. С воли дул холодный ветер.И было так, как будто не приветилМеня мой друг. И ветер выл в груди:Любви и справедливости не ждиНи от кого, такого нет закона!И я уснул. И видел блеск затонаИ чей-то взгляд. И бриз береговойСмирялся, будто лист перед травой.Шептали камыши, где рощи дремлют:Не верь себе, пока не ляжешь в землю.«В захолустье, где вечность сурова…»
Памяти поэта Константина Васильева
В захолустье, где вечность сурова:Кто услышит? дыши, не дыши —Вдруг сорвётся, как яблоко, слово,Жизни тяжесть снимая с души.Ах, какая великая зрелость —В Спасов день умереть на земле!Где лишь словом крещёному – пелось,Сладко пелось в бесчувственной мгле.Убогие
Есть коляски и трости у нас,Но… дворовые! чуждой мы повести,Что чинуша строчит, не чинясьНаживаться на муках и горести.Не сожжёт этот Моголь – солжётИли вычеркнет: делать им нечего!Лист слетит на дорогу, тяжёл,Место казни нигде не отмечено.«На огонь мы открыто глядим…»
На огонь мы открыто глядим.Так ли будем на вечности дым?Тлеет долго в потёмках зола,Будто света порог перешла,И мерцает не свет, а тепло.Наконец, и до сердца дошло.Дальний берег похож на провал.Я ведь жизнью тебя называл.«Пора уж к веку золотому…»
Пора уж к веку золотомуПрипасть натруженной пчелойИ слов горчащую истомуСбирать для фразы ключевой.И сквозь черты чертополоха,Бурьяна буйство, мощь хвощейПриметить, что не всё так плохоВ природной прихоти вещей.Что, разгоняя кровь по жиламЮнцам и даже старожилам,Немеет мир пред глубиной,Лишённой твёрдого значенья,Но полной тихого свеченья,Неясной прелести земной.А в небе клин и лист кленовый —Приметы осени, где новыйКороткий век дарован мне.И я в тоске провинциальнойС какой-то нежностью печальнойГляжу на летний куст в огне:Он подражает купине.«Ещё не остыли трава и дорога…»
Ещё не остыли трава и дорога —Дневные любовницы света,И тянутся ветви, чтоб ветер потрогал,И шелеста нежность не спета.Ещё не устала от щебета птица,И, может, росой удивленьяМы, дети тумана, сумеем пленитьсяИ с миром достичь примиренья.«Наверное, осень – любимое время у Бога…»
Наверное, осень – любимое время у Бога,Когда красота её чётче на ветхости мираПроступит – и видишь: маршрутку уводит дорога,И лист золотой пролетел и улёгся так мило.Осенние краски родней после жаркого лета.Дождей затяжных, моросящих привычней морока…И слышишь: «Всё грустно молчит, умирая…»[2] – у Фета,Но «Всё мне: Любовь и Надежда и Вера…»[3] – у Блока.«Был день осенний хмур и тих…»
Был день осенний хмур и тих,Но вдоль фасадов городскихБлестели, будто ожерелья,Красноречивые деревья.И даже маленький кленокТремя листочками, как мог,Хоть всё равно спешащим мимо,Развеивал тоскливость мира.Бессрочно дождик моросил,И люд угрюмо грязь месил,Лишь мальчик в скверике – не я ли? —Глядел, как клёны догорали…«Жизнь, как платье, давалась на вырост и вот – коротка…»
Жизнь, как платье, давалась на вырост и вот – коротка.В ней нелепым кажусь, хоть нелепей она выставляла.Не хватает всего – голубого, без мути, глотка,Воскового луча, что проник в заточенье Дедала.Чем убыточней свет, тем цветней и отважней листва.Как я осень люблю за такую с ней нашу напрасность!Будет глубокомысленна и безупречно праваВслед за этим зимы ледяная бессильная ясность.Будут скованны речи речных говорящих камней.Обесточатся ив оголённые чёрные прутья.А пока – что за бред, что за чувства приходят ко мне!По горящим узорам аллей пролагаю им путь я.«Тяжело. Одиноко. Но падшие духом – не правы…»
Тяжело. Одиноко. Но падшие духом – не правы,Обвиняя судьбу, ибо вольно в «стране дураков»,В многокрылых ромашках, распростёрлись зелёные травыПод сияющей синью в белопенной красе облаков.Я не верю, что могут стать совсем безнадёжными людиИ в усмешке кривиться, мол, найдутся дела поважней.А в снегах тубероз, будто лучик, купается лютик,И звенит колокольчик, и жертвенно пышет кипрей.До чего же свои мне клевера, косогоры, просёлки,Лебединые всплески и поля пополам с лебедой.Волчьих ягод огни – будто в зарослях прячутся волки!И таятся озёра с живою и мёртвой водой.Если вспыхнет ордалия, если за жизнь поручитьсяБудет некому – вспомню, что душа, как травинка, жива.Чуткий вереск лесной, иван-чай, и шалфей, и метлицаМне помогут найти золотые, как нектар, слова.
Полина Никитина «Летний луг». ДВП, масло, 52 х 72, 2000.
Анатолий Голушко «В осеннем лесу». Масло, холст, 40 х 60, 2013.
В осеннем лесу
Блуждать, сырому предаваясь дню,И вдруг найтись в нерукотворном храме:Уверовать в сиянье меж стволамиСредь истин, обречённых на корню.Пусть сеть ветвей – что трещин мёртвый лес,Пусть облетает золото окладов…Легко вдыхать сей ладан древних ядовИ не винить за тяжесть свод небес.Как мало надо! Проблеска в ответ,Молитвы ветра над обмытым прахом,Чтоб ощутить с признанием и страхом,Что нет ветвей и увяданья нет.«Под небом севера безмерная нирвана…»
Под небом севера безмерная нирвана,Равнина серая, как ты обетованнаПросветам осени, сквозящим перелескам,Где редкой просини давно общаться не с кем,Где веткой бросили угоду теням веским.Как чистый вздох,Как просветлённый взгляд верныГлубинам памяти, печалям глубины!Но нет и в той, последней ясности, отдушин,И дождь, шипя, живёт твоим костром потухшим.Шелест
Дышим разлукой, бродим по роще,Шелест в прозрачной грусти полощем,Будто не листья – мы покидаемНебо с зарёю, Китеж с Китаем.Слышится шелест в призрачном мире:Пушкин – о чести, честь – о мундире;Гамлет – о мести, месть – о Лаэрте…Тонущий шелест жизни и смерти.«Устал и жить… а всё живёшь…»
Устал и жить… а всё живёшь,Как будто длишь какой-то праздник.И листьев золотая дрожьМедлительностью сердце дразнит.Объяты мысли и траваГлухой эпохой обветшанья,Где все красивые слова —Людской сумбур, приём шуршанья.Дрожит и лист, и человек —А что ты, одинокий, можешь?Молчишь. И поджидаешь снег,И сердце вымыслом тревожишь.«Холодная родина. Слабый парок…»
Холодная родина. Слабый парокДыханья на хмуром стекле.Двух струн напряжённых ведущий чирокИсторгнул прощанье земле.А я остаюсь – на погибель? на жизнь? —Написано здесь на родуСтихами встречать, как рядами дружин,Листвы золотую орду.Пусть небо моё дважды перекрестилКрест рамы в осаде ветров —Родное! – почти уместилось в горсти,Как самый большой из даров.«Летят, как листья по ветру, года…»
Летят, как листья по́ ветру, года,Чтоб на дорогах памяти улечься.И ты из ниоткуда в никудаБредёшь, не в силах забытьём увлечься,Остановить и ветер, и листву —Весь этот сброд, хаос противоречий,Где всякий мнит: я в памяти живу!Где мнишь и сам: хотя бы в русской речи…Но что сказать сквозь бронзовый налётГлухой травы – наследья родового?Когда не ссылка и не гибель ждёт,А равнодушье до потери слова.«И ветер стих, и день поблёк…»
И ветер стих, и день поблёк.Деревьев нищи изваянья.А лучший мир – он так далёк,Так призрачны его сиянья,Что передать не в силах слог —Косноязычья грозный атом.И на листву, как на ожог,Снег налипает мокрой ватой.А жизнь ругающий – Иов,Старик, что сам себе бормочет.Дай бог ему приветных словИ неба чистых оболочин.«Земное долголетье – от земли…»
Земное долголетье – от земли,От неба в нас – ко времени презренье.Поля пусты, деревья на мели —Знакомое душе тихотворенье.За осени кострами – чистотаИ холод, будто не закрыта вьюшкаНебесная. И виден край скитаВ заиндевелых замерших опушках.Взгляд покорён суровой простотойЗемли, где даже спящий куст врачуетСлепую душу, и слепая чуетБлаженства в небе отблеск золотой.«А холод осенний бывает – что клад…»
А холод осенний бывает – что кладДля бедного сердца, в котором горятПолоски надежды, обрывки игрыИ прочие блёстки земной мишуры.На пепле желаний, на шелесте чувствТы озимь сомнений посеял, ты пустИ ведаешь то, что дано старикам:Мечтая о жатве, готовься к снегам;Надеясь на радость, тоску пожалей —Ведь скоро не будет и пасмурных дней.«И да, и нет – сквозь тьму и свет…»
И да, и нет – сквозь тьму и свет,И замерзая, и сгорая,Душа летит… и ей претитВозможность ада или рая.И в неслиянности ни с чемОна завидует снежинке,Что гибнет на твоём плечеВ неизъяснимо-нежной дымке.«Клянёт ли бедность пешеход Евгений…»
Клянёт ли бедность пешеход Евгений,А дни идут ни шатко и ни валко;Осмысленней их жалких откровенийСтилистика – у ночи приживалка.Не надобно проявленности лучшей,Куда отрадней без стыда и горяСпокойно думать о душе заблудшей,Не прозревая низостей изгоя.Но вот манера, вот ведь незадача —Легко ль прожить, живя не по уму,Жалея сытых, ничего не знача…А дни идут, не жаль их никому.Полыньи
Полынное небо. И горечь сомнений.И сырость – призванье галош.Под небом угрюмым каких дуновений,Какой осиянности ждёшь?Когда и светлы-то (глядишь и не веришь)Лишь две полыньи над тобой.Плыви хоть за Трубеж, лети хоть за Велиж —Повсюду их свет голубой.Вот эта – нежнее, а эта – милееВ такой богознайной глуши,Где связано всё, даже бог в мавзолее —Одна из традиций души.Церквушка с погостом, истёрханный скверик.А небо темней и темней,И лучше не думать, бездумней – поверитьХотя б торжеству полыней.
