Виталий Гинзбург, Игорь Тамм

1958 г. – Вместе с П. А. Черенковым и И. М. Франком получает Нобелевскую премию.

1967 г. – За выдающиеся достижения в теории элементарных частиц и других областях физики ему присуждается Большая золотая медаль имени М. В. Ломоносова.

12 апреля 1971 г. – И. Е. Тамм умер. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Академик Виталий Гинзбург

Азартные игры со Вселенной

Позвонили из редакции. Разговор был кратким.

– Исполняется 90 лет со дня рождения академика Гинзбурга, не могли бы вы написать текст – страниц 30, не больше. Сможете?

– И да, и нет, – отвечаю.

– Это как понимать? – спрашивает редактор.

– Банальный очерк о Виталии Лазаревиче для профессионального журналиста написать несложно – жизнь у него изобилует множеством событий, есть среди них и весьма эффектные: причастность к Атомному проекту СССР, создание водородной бомбы, знаменитый семинар в ФИАНе, где он проработал всю жизнь, участие в судьбе академика А. Д. Сахарова и многое другое. Так что 30 страниц – это реально для такого очерка… А вот по-настоящему рассказать о личности академика Гинзбурга не под силу всему Союзу писателей – сюжетов хватит на всех, от романтических до детективных. Он ведь своеобразный горный хребет в физике. Если смотреть издалека, то кажется не таким уж сложным для альпиниста, то стоит попасть внутрь, сразу же видишь неприступные отвесные скалы и беспредельные пропасти…

Редактор на этих словах остановил меня:

– Забираться в горы не надо, побродим по равнинам…

Не ведал мой собеседник, что «равнин» в жизни академика Гинзбурга не было…

В этом месте на полях рукописи я увидел жирную галочку. Ее поставил Гинзбург, который познакомился с первым вариантом рукописи.

– Всю жизнь я борюсь со всевозможными званиями и регалиями, считаю это пустым делом, хотя за них очень и очень многие сражаются день и ночь. Попрошу вас попроще, без «академика» и «лауреата» – и так понятно, о ком вы пишете…

Я пообещал «исправиться». На всякий случай поинтересовался:

– А как вам самому нравится?

– Пишите, к примеру, просто «В. Л.»…

Итак, я приступил к работе над очерком. Впрочем, спас меня сам В. Л. Он это всегда делал, касалось ли это нас, журналистов, или коллег – в затруднительные мгновения он приходил на помощь.

Со мной это случилось, когда я узнал о присуждении В. Л. Нобелевской премии. В то время я вел выпуски «Научных сред» в «Литературной газете», и, естественно, очередной выпуск не мог обойтись без материала о Гинзбурге. Для работы оставалась всего одна ночь – газета не умеет ждать! – и я сел за компьютер. Материал рождался легко, даже чуть весело, а когда я закончил его, то понял, что удалось главное: передать неординарный характер Гинзбурга. Кстати, он это мне подтвердил сам, когда прочитал его в газете.

Время, конечно же, внесло свои коррективы. Поэтому я внес небольшие изменения в текст, уточняя те или иные детали. Но суть от этого не изменилась…

Итак, название: «Азартные игры со Вселенной».

Сначала я написал «во Вселенной». Но потом подумал, что «со Вселенной» точнее и масштабней. Но главное – необычнее, а следовательно, такое определение ближе к Истине.

Академик В. Л. Гинзбург.

Представляю, как ехидно улыбнется Виталий Лазаревич, когда увидит этот заголовок. И непременно в одной из своих статей уязвит автора, мол, не способен придумать что-либо попроще, понятней и не столь возвышенно. Лучше бы написать о лени, которая, как известно, дает возможность подумать, а размышления – это и есть физика, наука, у которой нет и не может быть границ. А потому размышлять о галактиках, о процессах, что идут в их глубинах, или об элементарных частицах – одно и то же, главное – размышлять.

Теперь приму любой упрек В. Л., он станет своеобразной наградой, потому что исходит от человека, чье имя в эти дни гремит по планете – такова уж судьба Нобелевского лауреата.

Одного его коллегу, удостоенного премии по физике за 2003 год, знаю плохо. Однажды познакомили нас с академиком Алексеем Алексеевичем Абрикосовым в Институте физики высоких давлений, но поговорить подробно не удалось – вскоре он уехал работать в США. И больше не приезжает в Россию. Мне казалось, что ситуация может измениться после присуждения Нобелевской премии и приглашения Президента России для встречи, но бывший наш соотечественник своих принципов не изменил. К сожалению, конечно.

В русском «Ньюсуике» я прочел интервью А. А. Абрикосова. В частности, он сказал:

«Когда я уезжал в возрасте 62 лет, я думал, что недоживу до возрождения российской науки, но следующее поколение наверняка доживет. Это не подтвердилось – стало еще хуже. Теперь ясно, что все придется начинать сначала. Но после чиновничьей «реформы» бегство за границу только усилится. Однако что наука? У правительства и кроме нее есть о чем задуматься. Россию ждет в недалеком будущем демографическая катастрофа, в результате которой она просто перестанет существовать».

Академик Абрикосов, конечно же, уже никогда не приедет в Россию. В свои 78 лет он не изменит свои взгляды. Единственное, на что приходится надеяться, что прогнозы ученого не всегда сбываются и ему доводиться ошибаться, в чем он иногда признается.

Считаю, что делаю правильно, когда привожу «неприятные» и очень резкие слова академика Абрикосова, – надо знать, как этот Нобелевский лауреат оценивает Россию.

Интересно, а как он относится к званиям «академик» и «лауреат»?

Здесь В. Л. Гинзбург проработал всю жизнь.

С Виталием Лазаревичем Гинзбургом наши контакты складывались иначе. Как только был избран он академиком, я взял у него большое интервью. Касалось оно исследований космических лучей. Ученый рассказывал о них увлекательно, образно, и с той поры установились у нас добрые отношения. Публиковал я его статьи и интервью в «Комсомольской правде», затем в «Правде», но наиболее тесные контакты завязались у нас после начала выхода «Научных сред» в «Литературной газете». Однажды я сказал В. Л.:

– Мы будем ваши статьи печатать в том виде, в каком вы нам их будете давать. Никаких сокращений и никакого редактирования! Считаю, что академик Гинзбург заслужил право писать все, что он хочет, и люди должны знать его точку зрения…

Свое обещание мы с Андреем Тарасовым держали твердо: только заголовки позволяли иногда менять – но для завлекательности… Правда, однажды случился конфуз. Прислал В. Л. рецензию на одну книгу. У меня к автору ее отношение сложное, негативное. И тому есть немало оснований. Я честно об этом сказал Гинзбургу. Он не настаивал на публикации, хотя я вновь подтвердил прежнюю договоренность – скажет, и мы напечатаем! Однако В. Л. рецензию забрал, чтобы напечатать в другом издании. Мне кажется, в этом весь его характер: он готов выслушать все аргументации, понять своих оппонентов, но поступает он всегда по-своему…

Первый читатель…

Жизнь В. Л. Гинзбурга полна событий разных – и драматических, и курьезных. Через нее прошли сотни удивительных судеб – великих и трагических. Он был в эпицентре столкновений эпох, и по мере своих возможностей пытался влиять на них – со всей своей страстью и даже ненавистью. Он никогда не скрывал своих взглядов, и это порождало не только вражду, но и зависть. Он с честью идет по тем коридорам науки, которые выбирает сам.

Я не люблю громких слов, однако не раз я слышал, как Гинзбурга называют «совестью академии». Наверное, потому, что он не бывает равнодушным, когда речь заходит о судьбе науки и жизни академии.

Виталий Лазаревич подарил мне две свои книги «О физике и астрофизике» и «О науке, о себе и о других». Уже по названиям можно судить, насколько эти книги рассказывают о том мире, в котором живет ученый и который окружает его. Признаюсь, я читал эти книги с карандашом в руках. Отмечал те места, которые мне требовались по работе, – это и судьба «Атомного проекта», и оценка А. Д. Сахарова, и отношение к М. В. Келдышу, и наступление лженауки, и организации научных исследований. Наконец, отмечены те пассажи, которые имеют прямое отношение к присуждению Нобелевской премии.

Я вновь перелистал книги В. Л. Гинзбурга. Фрагменты их с короткими комментариями, как мне кажется, позволяют представить масштаб личности ученого и то, что он сделал в науке. Конечно, это лишь капля из великого океана, но и она позволяет судить, насколько велик и могуч этот Океан.

Снимок «нелегальный» – фотографировать в Арзамасе-16 категорически запрещалось. Однако этот запрет нарушили В. Гинзбург, Л. Альтшулер и В. Цукерман.

О премиях вообще,

Нобелевской в частности

В. Л. любит порассуждать о нравственности ученого. Тем более что жизнь дает немало поводов для этого. В частности, те же самые премии, которых нынче множество и которые так хочется получать! Опять-таки примеров тому вполне достаточно. И было бы странным и непонятным, если бы академик Гинзбург не предложил «свою модель».

И он, естественно, высказался:

«Какова роль честолюбия и тщеславия? Эти качества считаются малопочтенными и невольно всякий пишущий стремится их отрицать. Я тоже не уверен в себе, что могу написать всю правду. Однако я склонен различать «хорошее честолюбие» от честолюбия вообще и тщеславия. «Хорошее честолюбие» у меня, безусловно, есть, под этим я понимаю стремление и желание сделать работу, хорошую работу и стремление, чтобы эта работа была признана, стала известна. Но я не хотел бы известности за чужой счет, необоснованной. Много раз, когда меня выдвигали на Госпремию и, конечно, не давали, я оставался совершенно равнодушен, не говоря уже о том, что палец о палец не ударял, чтобы ее получить. На Ленинскую премию не я о выдвижении подумал, а Абрикосов, Горьков и другие, которые и выдвинули (от их института), и включили меня, что было по сверхпроводимости вполне обоснованно. Ненавидевший меня Капица пытался через Арцимовича отшить меня от этой премии под предлогом, что «Дау обидится» (Дау не был включен, ибо уже получил Ленинскую премию, а дважды нельзя – редкий для нас случай разумного правила). А Дау был уже, увы, тяжелым инвалидом и думал о премии столько же, сколько о прошлогоднем снеге, да и не знал ни о чем… И, кстати, мы получили премию вопреки (!) решению Экспертной комиссии; здесь сыграла роль активность А. А. Абрикосова (я не делал совсем ничего), письмо И. Е. (Тамма. – В. Г.) и, видимо, благожелательное отношение А. П. Александрова и М. В. Келдыша. Не получить премию я вполне могу – переношу это совершенно спокойно. Другое дело, если за мою работу или в условиях, когда я явно заслуживаю, меня бы отшили, а другие получили – вот здесь я бы переживал. Но разве это тщеславие? Сомневаюсь. Кстати, иногда я думаю о Нобелевской премии. Я не надеюсь ее получить, слишком большая там толкотня, да я вовсе и не страдаю манией величия и не считаю, что мне должны дать, а только могли бы дать. Но я пишу потому сейчас, что если просто нет – так нет, а вот если получат другие (а так бывает) за то, что и мне должны бы дать, – тогда будет обидно. Примеры: если бы премию дали Абрикосову, решавшему уравнения Гинзбурга – Ландау, или Шкловскому за радиоастрономию и происхождение космических лучей, хотя я сделал во всяком случае не меньше».

Вручение Нобелевской премии. Стокгольм, 19 декабря 2003 г.

Эти размышления ученого относятся к 1979 году. Потребовалось четверть века, чтобы жизнь многое расставила на свои места. Академик П. Л. Капица стал Нобелевским лауреатом, чего страстно хотел, а потому к конкурентам относился настороженно. Впрочем, он, как и наш герой, считал, что эту премию можно было дать намного раньше…

Виталий Лазаревич прокомментировал присуждение ему Нобелевской премии кратко: «Это приятно!» И тут же в свойственной ему шутливой манере добавил: «Правда, я уже изрядно подзабыл о тех работах – слишком давно я занимаюсь сверхпроводимостью…»

Гинзбург и такой праздничный день остался верен себе: воспринимать происходящее с иронией…

Несколько слов о сверхпроводимости и сверхтекучести

Газеты пестрят «подробностями» о новых лауреатах Нобелевской премии по физике. Естественно, на разные лады рассказывается, что такое сверхпроводимость и почему говорят о сверхтекучести. Читатель погружается в бездну терминов, физических понятий, чисел и сравнений. Пройдя сквозь эти джунгли, каждый из нас старается показаться более мудрым, образованным. В какой-нибудь компании можно щегольнуть фразой о «лямдообразной кривой» или об «электронной жидкости в металле», и, без сомнения, это произведет впечатление на окружающих. Но на следующий день о прочитанном начисто забывается, остается только убеждение, что физик Гинзбург и его коллеги сделали и придумали «очень стоящее».

Поэтому прошу поверить, что это так и есть. Наиболее въедливых и очень уж любознательных отправляю к книге В. Л. Гинзбурга «О сверхпроводимости и о сверхтекучести. Автобиография». Там они смогут в полной мере насладиться как математическими выкладками, так и физическими осмыслениями происходящего в глубинах вещества. Ну а мы познакомимся с «околонаучными» размышлениями В. Л., которыми обязательно насыщены все его сугубо научные работы. Надо только выудить из этого загадочного омута парочку хороших карасей.

Итак, слово ученому.

«Работать, т. е. получать какие-то физические результаты я начал в 1938–1939 г. по окончании физфака Московского университета. При этом вплоть до войны, до середины 1941 г., занимался классической и квантовой электродинамикой, а также теорией частиц с высшими спинами. Войну мы в какой-то мере ждали и опасались ее, но не готовились к ней, жили надеждой, что пронесет. Не собираюсь обобщать, но именно такая атмосфера царила в теоретическом отделе ФИАНа (Физического института им. П. Н. Лебедева АН СССР). Когда же не пронесло, то начали в ожидании призыва в армию или каких-то иных перемен в жизни искать применения своим силам, могущим оказаться полезными для общества. Так я, в частности, занялся вопросами распространения радиоволн в ионосфере. Но эти и другие подобные занятия оставались, по крайней мере в моем случае, далекими от каких-либо конкретных оборонных применений. Поэтому я продолжал работать в разных направлениях под действием тех или иных импульсов или влияний…»

1948 г.

Возвращение в молодость.

На мгновение прервем рассказ ученого. То, что не удалось ему сделать во время Великой войны, его исследования не воплотятся в какие-то конструкции оружия или методы защиты от тех же мин или снарядов, станут жизненно нужными, подчас основополагающими для оружия в другой войне – холодной. Я имею в виду создание термоядерного оружия. Но об этом чуть позже…

«Самое важное такое влияние, если не говорить о продолжении исследований в области релятивистской теории частиц со спином, исходило от Л. Д. Ландау. В 1939 г., после годичного пребывания в тюрьме, Ландау начал работать над созданием теории сверхтекучести гелия II. Я присутствовал, вероятно, это было в 1940 г., на докладе Ландау, посвященном этой теории…»

Через некоторое время молодой физик показал, что в теории сверхпроводимости нужно учитывать квантовые эффекты. Так появилась теория Гинзбурга – Ландау:

«Речь идет о весьма деликатном вопросе… Вообще не хотелось доказывать, что я действительно полноценный соавтор, а не студент или аспирант, которому Ландау "дал тему", а по существу все сделал сам. Ведь если не исходить из такого предположения, то трудно объяснить, почему нашу работу часто цитировали (и цитируют) как работу Ландау и Гинзбурга, хотя в качестве авторв и заглавии статьи указаны Гинзбург и Ландау. Разумеется, я никогда и никому не делал "представлений" на этот счет, да и вообще это мелочь, но все же считаю подобное цитирование с перестановкой фамилий авторов некорректным. И, конечно, было бы некорректным и в том случае, если бы моя роль и в самом деле была бы второстепенной. Но я так не считаю, не считал так и Ландау, что было хорошо известно в его окружении и вообще в СССР. Что же касается иностранцев, то они действительно были плохо информированы о научной работе в СССР в то время, ведь 1950 год приходился на разгар холодной войны».

История исследований по сверхпроводимости весьма примечательна. К счастью, В. Л. рассказывает о ней довольно подробно:

«В мире шла страшная война, и я сам теперь плохо понимаю, почему в эвакуации, в Казани, в условиях холодного и полуголодного существования меня привлекали тайны физики низких температур. Но так было. Плохое владение математическим аппаратом, неумение сконцентрироваться на чем-то одном (занимался почти одновременно несколькими вопросами), трудности обмена научной информацией, особенно с экспериментаторами, в военные и послевоенные годы мешали быстрому продвижению вперед, и лишь в 1950 г. было сделано нечто законченное… Вместе с тем характер исследований в области физики низких температур, как и всей физики, радикально изменялся. Трудно сейчас даже представить себе, что жидкий гелий с 1908 по 1923 г. получали лишь в одной лаборатории. Трудно представить себе, что в течение трех десятилетий применения сверхпроводимости в физике, не говоря уже о технике, были более чем скромными. Лишь в 60-х годах удалось создать сильные сверхпроводящие магниты, получившие широкое распространение. В настоящее время применения сверхпроводимости многочисленны. Даже в маленькой книжечке, рассчитанной на школьников, упомянуты различные приложения сверхпроводимости, включая гигантские сверхпроводящие магниты в токамаках и томографах. Создание высокотемпературных сверхпроводников породило большие надежды на возможность новых применений сверхпроводимости…

Долгих 22 года (с 1964 по 1986 г.), впрочем, быстро промелькнувших, высокотемпературная сверхпроводимость была для меня мечтой, думать о ней было чем-то вроде азартной игры. Сейчас это огромная область исследований, ей посвящены десятки тысяч работ, ею в том или ином плане занимаются сотни, если не тысячи людей. Многое сделано, но очень многое не сделано».

В рабочем кабинете.

Об одиночестве и лженауке

За точку отсчета своей биографии Виталий Лазаревич берет не день рождения (со всеми это происходит!), а первую встречу с одиночеством, которая случилась в раннем детстве. И подчас трудно определить, рад ему наш герой или огорчается, что детство у него было «скучным», «не очень радостным». Вспоминается о нем с трудом, да и память хранит нечто несуразное: то телега с гробами, из которых торчат руки и ноги, то свежее мясо убитой собаки, которое считалось деликатесом в голодном 20-м году. Мать умерла тогда же от тифа – болезни всегда преследуют людей особенно жестоко, если те голодают.

Прошла революция, отгремела гражданская война, а потом, как и положено, наступили разруха и восстановление того, что сами и порушили.

Наш герой вспоминает:

«А вот что было у меня с избытком, так это одиночество. Оно усугубилось в связи с тем, что я не пошел в школу до 4-го класса, до 11 лет… Школа, как и почти все в стране, подвергалась тогда всяческим реорганизациям, и, вероятно, родители считали более целесообразным не посылать в школу, а учиться дома… Несомненно, была допущена ошибка, ибо, когда наконец я пошел в школу, она оказалась совсем не такой плохой. Это была бывшая гимназия, сохранились и многие старые учителя. Но не везет, так уж и не везет. Когда в 1931 г. я окончил 7 классов, кто-то где-то решил, что больше и не нужно, и полная средняя школа была ликвидирована… Через несколько лет одумались, и полная школа была возрождена. Но я так и проучился в школе только 4 года».