Французский язык с Ги де Мопассаном. Заведение Телье

Предисловие

Метод чтения Ильи Франка

 

Каждый текст разбит на небольшие отрывки. Сначала идет адаптированный отрывок — текст с вкрапленным в него дословным русским переводом и небольшим лексическим комментарием. Затем следует тот же текст, но уже неадаптированный, без подсказок.

Те, кто только начал осваивать какой-либо язык, сначала может читать текст с подсказками, затем — тот же текст без подсказок. Если при этом он забыл значение какого-либо слова, но в целом все понятно, то необязательно искать это слово в отрывке с подсказками. Оно еще встретится — и не раз. Смысл неадаптированного текста как раз в том, что какое-то время — пусть короткое — читающий на чужом языке «плывет без доски». После того, как он прочитает неадаптированный текст, нужно читать следующий адаптированный. И так далее. Возвращаться назад — с целью повторения — не нужно. Следует просто продолжать читать дальше.

Конечно, сначала на вас хлынет поток неизвестных слов и форм. Этого не нужно бояться: никто никого по ним не экзаменует. По мере чтения (пусть это произойдет хоть в середине или даже в конце книги) все «утрясется», и вы будете, пожалуй, удивляться: «Ну зачем опять дается перевод, зачем опять приводится исходная форма слова, все ведь и так понятно!» Когда наступает такой момент, «когда и так понятно», стоит уже читать наоборот: сначала неадаптированную часть, а потом заглядывать в адаптированную. (Этот же способ чтения можно рекомендовать и тем, кто осваивает язык не с нуля.)

Язык по своей природе — средство, а не цель, поэтому он лучше всего усваивается не тогда, когда его специально учат, а когда им естественно пользуются — либо в живом общении, либо погрузившись в занимательное чтение. Тогда он учится сам собой, подспудно.

Наша память тесно связана с тем, что мы чувствуем в какой-либо конкретный момент, зависит от нашего внутреннего состояния, от того, насколько мы «разбужены» сейчас (а не от того, например, сколько раз мы повторим какую-нибудь фразу или сколько выполним упражнений).

Для запоминания нужна не сонная, механическая зубрежка или вырабатывание каких-то навыков, а новизна впечатлений. Чем несколько раз повторить слово, лучше повстречать его в разных сочетаниях и в разных смысловых контекстах. Основная масса общеупотребительной лексики при том чтении, которое вам предлагается, запоминается без зубрежки, естественно — за счет повторяемости слов. Поэтому, прочитав текст, не нужно стараться заучить слова из него. «Пока не усвою, не пойду дальше» — этот принцип здесь не подходит. Чем интенсивнее человек будет читать, чем быстрее бежать вперед — тем лучше. В данном случае, как ни странно, чем поверхностнее, чем расслабленнее, тем лучше. И тогда объем материала делает свое дело, количество переходит в качество. Таким образом, все, что требуется от читателя, — это просто почитывать, думая не об иностранном языке, который по каким-либо причинам приходится учить, а о содержании книги.

Если вы действительно будете читать интенсивно, то метод сработает. Главная беда всех изучающих долгие годы один какой-либо язык в том, что они занимаются им понемножку, а не погружаются с головой. Язык — не математика, его надо не учить, к нему надо привыкать. Здесь дело не в логике и не в памяти, а в навыке. Он скорее похож в этом смысле на спорт, которым нужно заниматься в определенном режиме, так как в противном случае не будет результата. Если сразу и много читать, то свободное чтение на новом языке — вопрос трех-четырех месяцев (начиная «с нуля»). А если учить помаленьку, то это только себя мучить и буксовать на месте. Язык в этом смысле похож на ледяную горку — на нее надо быстро взбежать. Пока не взбежите — будете скатываться. Если достигается такой момент, что человек свободно читает, то он уже не потеряет этот навык и не забудет лексику, даже если возобновит чтение на этом языке лишь через несколько лет. А если не доучил — тогда все выветрится.

А что делать с грамматикой? Собственно для понимания текста, снабженного такими подсказками, знание грамматики уже не нужно — и так все будет понятно. А затем происходит привыкание к определенным формам — и грамматика усваивается тоже подспудно. Это похоже на то, как осваивают же язык люди, которые никогда не учили его грамматики, а просто попали в соответствующую языковую среду. Я говорю это не к тому, чтобы вы держались подальше от грамматики (грамматика — очень интересная и полезная вещь), а к тому, что приступать к чтению подобной книги можно и без особых грамматических познаний, достаточно самых элементарных. Данное чтение можно рекомендовать уже на самом начальном этапе.

Такие книги помогут вам преодолеть важный барьер: вы наберете лексику и привыкнете к логике языка, сэкономив много времени и сил.

 

Илья Франк, [e-mail]

 

Предисловие составителя

 

Книга собрана в формате <исходный текст> — <адаптация> — <исходный текст> вместо традиционного <адаптация> — <исходный текст>. Возможно, на большом экране это выглядит несколько странно, но зато очень удобно на устройствах с экраном от 6" и меньше; это подталкивает читателя сперва попробовать разобраться с текстом самостоятельно, а уже потом смотреть в перевод, что гораздо продуктивнее. После этого можно снова просмотреть исходный текст — он будет читаться гораздо легче, раскроются отрывки, смысл которых в первый раз только смутно угадывался или был совсем непонятен.

Кроме этого, было решено отказаться от приведения транскрипции, так как это довольно большой труд, в полезности которого есть некоторые сомнения.

Исправления и замечания принимаются здесь: https://bitbucket.org/sonnayasomnambula/maupassant_la_maison_tellier_ilya_franc/issues

Приятного чтения!

 

I

On allait là, chaque soir, vers onze heures, comme au café, simplement.

Ils s'y retrouvaient à six ou huit, toujours les mêmes, non pas des noceurs, mais des hommes honorables, des commerçants, des jeunes gens de la ville; et l'on prenait sa chartreuse en lutinant quelque peu les filles, ou bien on causait sérieusement avec Madame, que tout le monde respectait.

On allait là, chaque soir (туда ходили каждый вечер), vers onze heures (часам к одиннадцати), comme au café, simplement (как в кафе, запросто).

Ils s'y retrouvaient (собиралось: «они собирались» там; se retrouver — встречаться) à six ou huit (человек шесть-восемь: «вшестером или ввосьмером»), toujours les mêmes (всегда одни и те же), non pas des noceurs (вовсе не кутилы), mais des hommes honorables (но люди уважаемые), des commerçants (коммерсанты), des jeunes gens de la ville (городская молодежь: «молодые люди города»); et l'on prenait sa chartreuse (выпивали /по рюмочке/ <своего> шартреза) en lutinant quelque peu les filles (слегка заигрывая с девицами; quelque peu — несколько; немного), ou bien on causait sérieusement avec Madame (или же вели серьезную беседу: «серьёзно разговаривали» с Хозяйкой), que tout le monde respectait (которую все уважали; tout le monde — все; букв. «весь мир»).

On allait là, chaque soir, vers onze heures, comme au café, simplement.

Ils s'y retrouvaient à six ou huit, toujours les mêmes, non pas des noceurs, mais des hommes honorables, des commerçants, des jeunes gens de la ville; et l'on prenait sa chartreuse en lutinant quelque peu les filles, ou bien on causait sérieusement avec Madame, que tout le monde respectait.

Puis on rentrait se coucher avant minuit. Les jeunes gens quelquefois restaient.

La maison était familiale, toute petite, peinte en jaune, à l'encoignure d'une rue derrière l'église Saint-Etienne; et, par les fenêtres, on apercevait le bassin plein de navires qu'on déchargeait, le grand marais salant appelé «la Retenue» et, derrière, la côte de la Vierge avec sa vieille chapelle toute grise.

Puis on rentrait se coucher (затем расходились по домам; rentrer — возвращаться; entrer — входить; se coucher — ложиться спать) avant minuit (ближе к полуночи: «перед полночью»). Les jeunes gens quelquefois restaient (молодые люди иногда оставались /ночевать/).

La maison était familiale (дом был семейный), toute petite (совсем маленький), peinte en jaune (выкрашенный желтым), à l'encoignure d'une rue (на углу улицы) derrière l'église Saint-Etienne (позади церкви Сен-Этьен); et, par les fenêtres (в окна), on apercevait le bassin (можно было видеть док; apercevoire — замечать) plein de navires qu'on déchargeait (полный разгружавшихся кораблей: «кораблей, которые разгружали»), le grand marais salant (обширное солончаковое болото) appelé «la Retenue» (называемое «Запрудой») et, derrière, la côte de la Vierge (а позади берег Девы Марии) avec sa vieille chapelle toute grise (с его старинной потемневшей часовней; gris — серый).

Puis on rentrait se coucher avant minuit. Les jeunes gens quelquefois restaient.

La maison était familiale, toute petite, peinte en jaune, à l'encoignure d'une rue derrière l'église Saint-Etienne; et, par les fenêtres, on apercevait le bassin plein de navires qu'on déchargeait, le grand marais salant appelé «la Retenue» et, derrière, la côte de la Vierge avec sa vieille chapelle toute grise.

Madame, issue d'une bonne famille de paysans du département de l'Eure, avait accepté cette profession absolument comme elle serait devenue modiste ou lingère. Le préjugé du déshonneur attaché à la prostitution, si violent et si vivace dans les villes, n'existe pas dans la campagne normande. Le paysan dit: «C'est un bon métier»; — et il envoie son enfant tenir un harem de filles comme il l'enverrait diriger un pensionnat de demoiselles.

Cette maison, du reste, était venue par héritage d'un vieil oncle qui la possédait. Monsieur et Madame, autrefois aubergistes près d'Yvetot, avaient immédiatement liquidé, jugeant l'affaire de Fécamp plus avantageuse pour eux; et ils étaient arrivés un beau matin prendre la direction de l'entreprise qui périclitait en l'absence des patrons.

Madame (Хозяйка), issue d'une bonne famille de paysans (происходившая из почтенной крестьянской семьи; issue — отпрыск) du département de l'Eure (департамента Эр), avait accepté cette profession (взялась за эту профессию; accepter — давать согласие; принимать) absolument comme elle serait devenue (точно так же, как могла бы стать; je serais — il serait — être) modiste ou lingère (модисткой или белошвейкой). Le préjugé du déshonneur (предрассудка о бесчестье) attaché à la prostitution (связанном с проституцией; attacher — соединять; прикреплять), si violent et si vivace dans les villes (столь сильного и живучего в городах; violent — свирепый), n'existe pas dans la campagne normande (не существует в нормандской деревне). Le paysan dit (крестьянин говорит): «C'est un bon métier» (это хорошее ремесло); — et il envoie son enfant (и посылает свою дочь) tenir un harem de filles (заведовать гаремом проституток: «держать гарем девочек») comme il l'enverrait diriger (как он отправил бы её руководить; envoyer) un pensionnat de demoiselles (девичьим пансионом).

Cette maison, du reste (это заведение, впрочем), était venue par héritage (перешло /к ней/ по наследству; venir — приходить) d'un vieil oncle (от старого дяди) qui la possédait (который им владел /прежде/). Monsieur et Madame (Хозяйка и её муж), autrefois aubergistes près d'Yvetot (до той поры содержавшие трактир: «прежде трактирщики» близ Ивето), avaient immédiatement liquidé (тотчас же ликвидировали /его/; avoir), jugeant l'affaire de Fécamp (рассудив, /что/ предприятие в Фекане; juger — судить) plus avantageuse pour eux (/будет/ более прибыльным для них; avantage — выгода); et ils étaient arrivés un beau matin (и они приехали в одно прекрасное утро) prendre la direction de l'entreprise (взять /в свои руки/ управление делом; entreprise — предприятие) qui périclitait en l'absence des patrons (которое уже начинало приходить в упадок в отсутствие владельцев; péricliter — хиреть; patron — хозяин; руководитель).

Madame, issue d'une bonne famille de paysans du département de l'Eure, avait accepté cette profession absolument comme elle serait devenue modiste ou lingère. Le préjugé du déshonneur attaché à la prostitution, si violent et si vivace dans les villes, n'existe pas dans la campagne normande. Le paysan dit: «C'est un bon métier»; — et il envoie son enfant tenir un harem de filles comme il l'enverrait diriger un pensionnat de demoiselles.

Cette maison, du reste, était venue par héritage d'un vieil oncle qui la possédait. Monsieur et Madame, autrefois aubergistes près d'Yvetot, avaient immédiatement liquidé, jugeant l'affaire de Fécamp plus avantageuse pour eux; et ils étaient arrivés un beau matin prendre la direction de l'entreprise qui périclitait en l'absence des patrons.

C'étaient de braves gens qui se firent aimer tout de suite par leur personnel et des voisins.

Monsieur mourut d'un coup de sang deux ans plus tard. Sa nouvelle profession l'entretenant dans la mollesse et l'immobilité, il était devenu très gros, et sa santé l'avait étouffé.

Madame, depuis son veuvage, était vainement désirée par tous les habitués de l'établissement; mais on la disait absolument sage, et les pensionnaires elles-mêmes n'étaient parvenues à rien découvrir.

C'étaient de braves gens (люди они были хорошие; brave — честный; славный) qui se firent aimer tout de suite (и их сразу полюбили: «которые заставили любить себя тотчас же»; tout de suite — немедленно) par leur personnel et des voisins (и персонал /заведения/ и соседи).

Monsieur mourut d'un coup de sang (хозяин скончался от апоплексического удара; sang — кровь) deux ans plus tard (два года спустя). Sa nouvelle profession (его новая профессия) l'entretenant dans la mollesse et l'immobilité (держала его в бездействии и неподвижности), il était devenu très gros (он стал слишком толстым), et sa santé l'avait étouffé (и /это/ удушило его; santé — здоровье; состояние здоровья).

Madame, depuis son veuvage (Хозяйка, после того, как овдовела; veuvage — вдовство), était vainement désirée (сделалась предметом тщетных домогательств: «была тщетно желаема») par tous les habitués de l'établissement (/со стороны/ всех завсегдатаев заведения); mais on la disait absolument sage (однако говорили, /что/ она безусловно добродетельна; sage — скромный), et les pensionnaires elles-mêmes (и даже самим девицам) n'étaient parvenues à rien découvrir (не удавалось обнаружить ничего /плохого/; parvenir — достигать; découvrir — раскрывать; couvrir — покрывать).

C'étaient de braves gens qui se firent aimer tout de suite par leur personnel et des voisins.

Monsieur mourut d'un coup de sang deux ans plus tard. Sa nouvelle profession l'entretenant dans la mollesse et l'immobilité, il était devenu très gros, et sa santé l'avait étouffé.

Madame, depuis son veuvage, était vainement désirée par tous les habitués de l'établissement; mais on la disait absolument sage, et les pensionnaires elles-mêmes n'étaient parvenues à rien découvrir.

Elle était grande, charnue, avenante. Son teint, pâli dans l'obscurité de ce logis toujours clos, luisait comme sous un vernis gras. Une mince garniture de cheveux follets, faux et frisés, entourait son front, et lui donnait un aspect juvénile qui jurait avec la maturité de ses formes. Invariablement gaie et la figure ouverte, elle plaisantait volontiers, avec une nuance de retenue que ses occupations nouvelles n'avaient pas encore pu lui faire perdre. Les gros mots la choquaient toujours un peu; et quand un garçon mal élevé appelait de son nom propre l'établissement qu'elle dirigeait, elle se fâchait, révoltée. Enfin elle avait l'âme délicate, et, bien que traitant ses femmes en amies, elle répétait volontiers qu'elles «n'étaient point du même panier».

Elle était grande (она была высокого роста), charnue (полная), avenante (приятная). Son teint (её лицо; teint — цвет лица), pâli dans l'obscurité de ce logis (побледневшее в полумраке этого дома; obscurité — темнота) toujours clos (всегда запертого), luisait comme sous un vernis gras (лоснилось словно /покрытое/ масляным лаком; vernis gras — масляный лак; gras — жирный; сальный). Une mince garniture de cheveux follets (узкая бахромка пушистых волос), faux et frisés (фальшивых и завитых), entourait son front (обрамляла её лоб), et lui donnait un aspect juvénile (и придавала ей моложавый вид) qui jurait avec la maturité de ses formes (который не вязался с пышностью её форм; jurer — диссонировать, не вязаться с чем-л; mature — зрелый). Invariablement gaie (неизменно веселая) et la figure ouverte (и с открытым /выражением/ лица), elle plaisantait volontiers (она охотно шутила), avec une nuance de retenue (/но/ с оттенком сдержанности) que ses occupations nouvelles (которую её новые занятия) n'avaient pas encore pu lui faire perdre (ещё не заставили её утратить; perdre — терять). Les gros mots la choquaient toujours un peu (грубые слова всегда немного шокировали её); et quand un garçon mal élevé (и когда /какой-нибудь/ плохо воспитанный малый) appelait de son nom propre (называл его настоящим именем) l'établissement qu'elle dirigeait (заведение, которым она управляла), elle se fâchait, révoltée (она возмущалась и сердилась: «сердилась, возмущаясь»). Enfin elle avait l'âme délicate (словом, душа у нее была деликатная), et, bien que traitant ses femmes en amies (и хотя она обращалась со своими девицами, как с подругами; traiter — обходиться), elle répétait volontiers (она охотно повторяла) qu'elles «n'étaient point du même panier». (что они /с ней/ не одного поля ягоды: «совсем не из одной корзины»).

Elle était grande, charnue, avenante. Son teint, pâli dans l'obscurité de ce logis toujours clos, luisait comme sous un vernis gras. Une mince garniture de cheveux follets, faux et frisés, entourait son front, et lui donnait un aspect juvénile qui jurait avec la maturité de ses formes. Invariablement gaie et la figure ouverte, elle plaisantait volontiers, avec une nuance de retenue que ses occupations nouvelles n'avaient pas encore pu lui faire perdre. Les gros mots la choquaient toujours un peu; et quand un garçon mal élevé appelait de son nom propre l'établissement qu'elle dirigeait, elle se fâchait, révoltée. Enfin elle avait l'âme délicate, et, bien que traitant ses femmes en amies, elle répétait volontiers qu'elles «n'étaient point du même panier».

Parfois, durant la semaine, elle partait en voiture de louage avec une fraction de sa troupe; et l'on allait folâtrer sur l'herbe au bord de la petite rivière qui coule dans les fonds de Valmont. C'étaient alors des parties de pensionnaires échappées, des courses folles, des jeux enfantins, toute une joie de recluses grisées par le grand air. On mangeait de la charcuterie sur le gazon en buvant du cidre, et l'on rentrait à la nuit tombante avec une fatigue délicieuse, un attendrissement doux; et dans la voiture on embrassait Madame comme une mère très bonne pleine de mansuétude et de complaisance.

Parfois, durant la semaine (иногда на неделе; durer — длиться), elle partait en voiture de louage (она выезжала /за город/ в наемном экипаже) avec une fraction de sa troupe (с частью своей труппы); et l'on allait folâtrer sur l'herbe (и /они/ резвились на траве) au bord de la petite rivière (на берегу маленькой речки) qui coule dans les fonds de Valmont (которая течёт в долине Вальмон). C'étaient alors des parties de pensionnaires échappées (тогда это были прогулки вырвавшихся на волю пансионерок; échapper — сбегать), des courses folles (они бегали, как сумасшедшие: «сумасшедшие бега»), des jeux enfantins (ребяческие игры; enfant — ребёнок), toute une joie de recluses grisées par le grand air (вся радость затворниц, опьянённых вольным: «большим» воздухом; gris — серый; перен. выпивший). On mangeait de la charcuterie (/они/ ели колбасу) sur le gazon (/расположившись/ на травке) en buvant du cidre (запивая /её/ сидром), et l'on rentrait à la nuit tombante (и возвращались /домой/ с наступлением ночи; tomber — падать) avec une fatigue délicieuse (с /чувством/ восхитительной усталости), un attendrissement doux (сладостного умиления; doux — нежный); et dans la voiture (и в экипаже) on embrassait Madame (/девушки/ обнимали и целовали Хозяйку) comme une mère très bonne (как очень добрую мать) pleine de mansuétude et de complaisance (полную благодушия и снисходительности).

Parfois, durant la semaine, elle partait en voiture de louage avec une fraction de sa troupe; et l'on allait folâtrer sur l'herbe au bord de la petite rivière qui coule dans les fonds de Valmont. C'étaient alors des parties de pensionnaires échappées, des courses folles, des jeux enfantins, toute une joie de recluses grisées par le grand air. On mangeait de la charcuterie sur le gazon en buvant du cidre, et l'on rentrait à la nuit tombante avec une fatigue délicieuse, un attendrissement doux; et dans la voiture on embrassait Madame comme une mère très bonne pleine de mansuétude et de complaisance.

La maison avait deux entrées. A l'encoignure, une sorte de café borgne s'ouvrait, le soir, aux gens du peuple et aux matelots. Deux des personnes chargées du commerce spécial du lieu étaient particulièrement destinées aux besoins de cette partie de la clientèle. Elles servaient, avec l'aide du garçon, nommé Frédéric, un petit blond imberbe et fort comme un boeuf, les chopines de vin et les canettes sur les tables de marbre branlantes, et, les bras jetés au cou des buveurs, assises en travers de leurs jambes, elles poussaient à la consommation.

Les trois autres dames (elles n'étaient que cinq) formaient une sorte d'aristocratie, et demeuraient réservées à la compagnie du premier, à moins pourtant qu'on n'eût besoin d'elles en bas et que le premier fût vide.

La maison avait deux entrées (дом имел два входа). A l'encoignure (на /самом его/ углу), une sorte de café borgne s'ouvrait, le soir (нечто вроде кабака открывалось по вечерам; borgne — кривой, одноглазый; перен. подозрительный; с дурной славой), aux gens du peuple et aux matelots (для простонародья и матросов; peuple — народ). Deux des personnes (две из девиц) chargées du commerce spécial du lieu (которым была поручена специальная коммерция в этом месте: «обременённые специальной коммерцией места»; charger — нагружать; обременять) étaient particulièrement destinées (были предназначены исключительно) aux besoins de cette partie de la clientèle (для нужд этой части клиентуры). Elles servaient (они подавали; servir — обслуживать), avec l'aide du garçon, nommé Frédéric (с помощью слуги по имени Фредерик), un petit blond imberbe (невысокого безбородого блондина; barbe — борода) et fort comme un boeuf (и сильного как бык), les chopines de vin (бутылки вина; chopine — пол-литра; полпинты) et les canettes (и пивные кружки) sur les tables de marbre branlantes (на шаткие мраморные столики; branler — трястись, шататься), et, les bras jetés (и, положив руки: «руки, брошенные») au cou des buveurs (на шею гостям; buveur — посетитель; пьющий; boire — пить), assises en travers de leurs jambes (усевшись к ним на колени: «поперёк их коленей»), elles poussaient à la consommation (они способствовали потреблению; pousser — толкать).

Les trois autres dames (три остальные дамы) (elles n'étaient que cinq) (их было всего пять; ne ... que — только) formaient une sorte d'aristocratie (составляли своего рода аристократию), et demeuraient réservées (и отдыхали, приберегаемые) à la compagnie du premier (общества второго этажа; французы нумеруют этажи, начиная со второго; первый этаж — rez-de-chaussé), à moins pourtant (по меньшей мере, однако) qu'on n'eût besoin d'elles en bas (когда в них не нуждались внизу; avoir besoin) et que le premier fût vide (и когда второй этаж пустовал: «был пустой»).

La maison avait deux entrées. A l'encoignure, une sorte de café borgne s'ouvrait, le soir, aux gens du peuple et aux matelots. Deux des personnes chargées du commerce spécial du lieu étaient particulièrement destinées aux besoins de cette partie de la clientèle. Elles servaient, avec l'aide du garçon, nommé Frédéric, un petit blond imberbe et fort comme un boeuf, les chopines de vin et les canettes sur les tables de marbre branlantes, et, les bras jetés au cou des buveurs, assises en travers de leurs jambes, elles poussaient à la consommation.

Les trois autres dames (elles n'étaient que cinq) formaient une sorte d'aristocratie, et demeuraient réservées à la compagnie du premier, à moins pourtant qu'on n'eût besoin d'elles en bas et que le premier fût vide.

Le salon de Jupiter, où se réunissaient les bourgeois de l'endroit, était tapissé de papier bleu et agrémenté d'un grand dessin représentant Léda étendue sous un cygne. On parvenait dans ce lieu au moyen d'un escalier tournant terminé par une porte étroite, humble d'apparence, donnant sur la rue, et au dessus de laquelle brillait toute la nuit, derrière un treillage, une petite lanterne comme celles qu'on allume encore en certaines villes aux pieds des madones encastrées dans les murs.

Le bâtiment, humide et vieux, sentait légèrement le moisi. Par moments, un souffle d'eau de Cologne passait dans les couloirs, ou bien une porte entrouverte en bas faisait éclater dans toute la demeure, comme une explosion de tonnerre, les cris populaciers des hommes attablés au rez-de-chaussée, et mettait sur la figure des messieurs du premier une moue inquiète et dégoûtée.

Le salon de Jupiter (салон Юпитера), où se réunissaient les bourgeois de l'endroit (где собирались местные буржуа; endroit — место), était tapissé de papier bleu (был оклеен голубыми обоями) et agrémenté d'un grand dessin (и украшен большой картиной; dessin — рисунок) représentant Léda étendue sous un cygne (изображавшей Леду, распростертую под лебедем). On parvenait dans ce lieu (в это помещение попадали) au moyen d'un escalier tournant (посредством винтовой лестницы; tourner — вращать) terminé par une porte étroite (оканчивавшейся узенькой дверью), humble d'apparence (скромной с виду), donnant sur la rue (выходящей на улицу), et au dessus de laquelle brillait toute la nuit (и под которой горел всю ночь), derrière un treillage (за решеткой), une petite lanterne (небольшой фонарь) comme celles qu'on allume encore en certaines villes (вроде тех, что еще зажигают в иных городах; certain — некоторый) aux pieds des madones (у подножия /статуэток/ мадонны) encastrées dans les murs (вставленных в стенные ниши; encastrer — встраивать; вставлять /в углубление, в паз/; утапливать).

Le bâtiment, humide et vieux (здание, сырое и старое), sentait légèrement le moisi (попахивало плесенью; léger — лёгкий). Par moments (временами), un souffle d'eau de Cologne (запах одеколона: «кёльнской воды») passait dans les couloirs (пролетал по коридорам), ou bien une porte entrouverte en bas (или распахнутая дверь внизу; entrouvert — ouvert — ouvrir) faisait éclater dans toute la demeure (заставляла разноситься по всему дому; éclater — разразиться; раскатиться; громко прозвучать), comme une explosion de tonnerre (как раскаты: «взрыв» грома), les cris populaciers des hommes (грубые крики людей) attablés au rez-de-chaussée (пьянствовавших на первом этаже; attabler — посадить за стол), et mettait sur la figure des messieurs du premier (и вызывала на лицах господ из второго этажа) une moue inquiète et dégoûtée (гримасу беспокойства и гадливости: «беспокойную и гадливую гримасу»).

Le salon de Jupiter, où se réunissaient les bourgeois de l'endroit, était tapissé de papier bleu et agrémenté d'un grand dessin représentant Léda étendue sous un cygne. On parvenait dans ce lieu au moyen d'un escalier tournant terminé par une porte étroite, humble d'apparence, donnant sur la rue, et au dessus de laquelle brillait toute la nuit, derrière un treillage, une petite lanterne comme celles qu'on allume encore en certaines villes aux pieds des madones encastrées dans les murs.

Le bâtiment, humide et vieux, sentait légèrement le moisi. Par moments, un souffle d'eau de Cologne passait dans les couloirs, ou bien une porte entrouverte en bas faisait éclater dans toute la demeure, comme une explosion de tonnerre, les cris populaciers des hommes attablés au rez-de-chaussée, et mettait sur la figure des messieurs du premier une moue inquiète et dégoûtée.

Madame, familière avec les clients ses amis, ne quittait point le salon, et s'intéressait aux rumeurs de la ville qui lui parvenaient par eux. Sa conversation grave faisait diversion aux propos sans suite des trois femmes; elle était comme un repos dans le badinage polisson des particuliers ventrus qui se livraient chaque soir à cette débauche honnête et médiocre de boire un verre de liqueur en compagnie de filles publiques.

Les trois dames du premier s'appelaient Fernande, Raphaële et Rosa la Rosse.