Рабдина никогда не пытала Данилу, почему он возит ее везде с собой и заботится о ней. Она безоговорочно приняла на веру историю о смерти ее родителей на войне, рассказанную Данилой, но часто спрашивала, какими были ее родители, особенно мама, вынуждая Данилу придумывать на ходу чудесные истории о материнской любви. Не мог же он сказать ей, что практически не успел узнать ее родителей за короткие две недели. И он с ужасом думал, что в один прекрасный день ему придется рассказать ей правду, почему погибли ее отец с матерью, и быть готовым к тому, что она будет вправе винить его в их смерти. Но он не торопился с этим, решив дать ей время повзрослеть и созреть для объективной оценки. Заменив ей в какой-то степени отца, он был не в силах заменить ей мать, а няни не могли этого сделать как минимум в силу того, что Данила с Рабдиной постоянно меняли место жительства, а вместе с этим менялись и их помощницы. Поэтому сейчас, видя, как Рабдина привязывается к Эрике, Данила боялся, что девочка увидит в ней возможную замену маме, а на это не было никаких оснований. Он боялся, что, чересчур сильно полюбив Эрику, Рабдина тяжело перенесет потом их неизбежное расставание. Но поделать с этим он ничего не мог, так как Эрика поощряла приходы Рабдины, давая ребенку все больше поводов довериться ей, и никакими силами невозможно было ограничить их общение. Не застав Рабдину дома, Данила мог с полной уверенностью направиться к Эрике, зная, что там-то он ее точно найдет.
— Бунги, тебе надо бы построже быть с Рабдиной, не может же она все время беспокоить доктора Эрику, может, та устала и хочет расслабиться, а наша непоседа не дает ей даже передохнуть.
— Да разве ее удержишь, мистер Дэн, — недовольно ворчала Бунги, — я только отвернусь, как ее уже и след простыл! И все время там проводит, если видит, что доктор у себя.
— Ну, значит, опять мне идти и вытаскивать ее оттуда. — Данила не слишком натурально вздыхал и отправлялся к соседке, мысленно радуясь возможности вновь ее увидеть. Бунги смотрела ему вслед, не слишком веря его вздохам и недовольству. Она была не слепая и видела, какими глазами мастер (так все здесь называли тех, на кого работали) смотрел на доктора Эрику. Рабдина-то понятно, почему не выходит оттуда, доктор с ней словно с подружкой разговаривает, на равных, какому ребенку такое не понравится, а вот мастер, тот о другом думает. «Помяните мое слово, скоро он сам из ее дома вылезать не будет», — говорила она своим приятельницам, которые тоже работали в лагере. Как это обычно и бывает, прислуга знала тайны своих хозяев еще задолго до того, как сами хозяева узнавали об этом.
Зачастую Эрика задерживалась в госпитале и приходила поздно, и тогда Рабдина, не дождавшись ее, с несчастным видом шла спать. В такие дни Данила все равно находил какой-нибудь предлог зайти к своей соседке и частенько, даже после долгого трудового дня, с удивлением заставал ее за чтением медицинских книг.
— Может быть, тебе стоит больше отдыхать, Эрика? Нам загнувшиеся от перенапряжения врачи не нужны! — шутливо говорил он, скрывая за этим свою тревогу за нее.
— Да опять попался сложный случай, вот сижу, читаю, все ли сделала правильно и что делать дальше. — Эрика не стеснялась признаваться в том, что не всегда была уверена в своих знаниях. За время работы в Бугенвиле она загорела, стала более уверенной в общении, но это никак не отразилось на ее колдовской красоте, как того ожидал изначально Данила, Эрика по-прежнему оставалась интригующей и по-своему хрупкой женщиной, притягивая Данилу, словно магнит.
— Да уж, я хоть и не врач, но в этой системе уже давно, и все равно каждый раз чувствую, что неизведанное не имеет пределов. — Данила уважал ее стремление все сделать правильно, несмотря на то что в данных условиях хаоса и переизбытка больных это было невероятно сложно. И все же он до сих пор не мог понять, что делала здесь эта девушка, вышедшая явно из обеспеченной семьи и не строящая на этом периоде своей жизни базу для последующей карьеры, как это делали многие другие, приехавшие сюда. Что толкнуло ее бросить все свое благополучие у себя дома и умчаться на край света.
У них в команде было пять-шесть врачей, одни постоянно менялись, другие оставались. Часть из них, такие как Фил и Марк, были преданные своему делу специалисты, которые время от времени делали перерыв в своей практике на родине для того, чтобы поработать в совершенно другом направлении, поделиться опытом, увидеть мир и не выпадать из обоймы международного реестра врачей. Другие, как, например Стивен и Рози, грубоватая, прямодушная молодая женщина, находились здесь потому, что таким образом набирали определенные бонусы для своей карьеры, дававшие потом возможность на дальнейшее обучение или на продолжение исследований у себя дома, открывая новые горизонты. Некоторые приезжали из стран третьего мира за заработком, так как даже их волонтерский оклад здесь был выше заработной платы у них дома. В побуждениях Эрики он не находил ни того, ни другого, ни третьего. Она еще не так встала на ноги как специалист у себя на родине, чтобы уже делиться опытом с другими, и она явно не нуждалась в финансовом плане, чтобы ехать сюда за деньгами. Это также не был юношеский романтизм, нет, это было нечто другое, нечто, что не давало Даниле покоя, потому что он чувствовал, что, не поняв эту причину, он не сможет понять до конца ее саму.
Но Эрика не шла на откровенные разговоры. Она была всегда вежлива, серьезна, держала дистанцию и намеренно уходила от любых разговоров о личной жизни. Даже общий язык общения не приблизил его к ней. Она явно никого не собиралась впускать в свой внутренний мир. Данила пускался в окружные пути и разговаривал с ней на отвлеченные темы: о путешествиях, достопримечательностях, литературе. И она обнаруживала немалые познания, признавая то, что побывала во многих странах, правда, это были все больше курортные места, причем далеко не самые дешевые. В литературе у них оказался схожий вкус, и он стал приносить ей почитать книги из своей большой библиотеки.
Несмотря на поражающую его твердость духа, она постоянно вызывала в нем желание оберегать и заботиться о ней. Данила всегда считал, что он просто относится к Эрике как к другу, который нуждается в его опеке, пока однажды, склонившись над ее затылком, пока она подписывала какие-то бумаги, он не поймал себя на том, что непреодолимо хочет поцеловать нежный изгиб ее изящной шеи.
Глава 3
Эрика сидела на полу своей комнаты, положив на колени книгу с листком бумаги, и писала письмо родителям. Сейчас, после нескольких месяцев труднейшей адаптации, она уже могла более или менее спокойно описывать свою жизнь и работу здесь, в Араве, в маленьком лагере, где жила горстка фанатов своего дела, ставших ей родными, бок о бок, день за днем спасавших жизни людям, о существовании которых в большинстве уголков мира даже и не подозревали. Сейчас она уже могла писать об этом, не придумывая, что бы такое вставить, чтобы придать письму оптимистичный настрой. Она посылала письма довольно регулярно и всегда была рада весточкам из дома, хотя каждый раз чувствовала себя виноватой, читая, как родители до сих пор переживают за нее, ей было жаль, что она доставляет им столько тревог, но она не могла и не хотела ничего менять.
Первые ее письма были похожи на художественные репортажи. Ей приходилось длиннющими фразами описывать местные красоты и прекрасных людей, окружающих ее, избегая упоминаний о переполненном тяжелыми больными госпитале, о слезах в подушку от собственного бессилия перед сложными случаями, об опухших глазах после ночного штудирования медицинской литературы и о неверии в себя. Обо всем этом она не могла написать домой, так как это добило бы родителей, и так не находивших себе места от переживаний за дочь. Единственное, что она могла для них сделать в этот момент, так это писать о том, что у нее все неплохо, остров изумительно красив, что шеф — ее соотечественник и что она наконец становится врачом в настоящем смысле этого слова.
Поначалу этот оптимизм давался ей нелегко. Поначалу вообще было все чудовищно тяжело. И дело было не только в условиях жизни. Бытовые и климатические условия мало волновали ее, так как их с лихвой затмили трудности по работе. Она постоянно чувствовала нехватку практических навыков, отсутствие нужного оборудования, различие в подходах к лечению. Ах, как она жалела в такие минуты, что не уделяла достаточно времени практике в свое время и что не брала дежурства в клинике, как советовал ей Макс. Тогда ей казалось, что подобная работа ей ни к чему, что знание ультразвуковой диагностики вполне может заменить отсутствие остальных навыков. Здесь, в Бугенвиле, она получила возможность убедиться в своей неправоте. Ей пришлось пересмотреть все свои учебники, пособия, журналы о тропических болезнях и хирургии, все, о чем она раньше имела только теоретическое представление, теперь все это возникало перед ней в реальной жизни, требуя немедленного разрешения ситуации. По большей части ей приходилось постигать все на практике, учась у коллег или додумывая по ходу дела. И, на удивление ей самой, со временем навыки приходили к ней, а информация укладывалась в голове в более или менее упорядоченном виде.
Спустя несколько месяцев она перестала так панически бояться больных и вместе с этим почувствовала себя намного увереннее, причем во всех отношениях. Фил был прав, когда сказал ей в самом начале о незаменимых помощниках. Среди них самыми близкими ей стали акушерка Бьеб и медсестра Мирьям. Они были противоположностью друг другу по темпераментам, но обе настоящие профессионалки в своем деле и очень преданы работе в госпитале. Бьеб была приземистой круглолицей женщиной лет сорока, давно практикующей в области акушерства, знающей почти всех людей в округе благодаря своей профессии, прямолинейной и веселой. Если она видела, что Эрика что-то делает не так или сомневается, она не ждала удобной минутки, а говорила об этом прямо на месте, но обставляла это такими шутками, что Эрика даже не обижалась. Наоборот, она была безмерно благодарна ей за помощь и советы. Мирьям была молоденькой девушкой, прошедшей курсы медсестер в Австралии по какому-то гранту от австралийского посольства, поэтому знания ее были на очень хорошем уровне, и, кроме того, она обладала приятным характером и изумительно красивой и необычной внешностью. Поговаривали, что мать родила ее от какого-то белого человека, но в силу принадлежности ее к влиятельному клану факт этот не афишировался, хотя по лицу Мирьям можно было заметить, что она не обладала типичной меланезийской внешностью. И дело было даже не в цвете кожи, а в заостренных чертах, в необычной форме глаз, тонких губах. Она была очень застенчива, но всегда под рукой в нужный момент, не раз выручая Эрику в моменты запарки. И Бьеб и Мирьям помогали Эрике не только в работе, но и объясняли многое о местных традициях, проливая свет на характер и обычаи бугенвильцев, что было очень важно для их понимания. Благодаря таким людям Эрике было все легче и легче адаптироваться к новой жизни и работе.
Привыкнув к общению на английском языке и даже выучив некоторые самые необходимые слова на местном наречии, она стала более активно участвовать в коллективных обсуждениях, находила слова, чтобы пошутить, чтобы приободрить, поддержать, если надо. У нее сложились хорошие отношения с коллегами, и она открывала для себя все больше и больше нового в людях. Причем это новое отношение было далеко от того скептического высокомерия, которые было свойственно прежней Эрике. Она научилась заново любить жизнь. Но не так, как она любила ее раньше, потребительски и эгоистично, а по-новому, увидев в ней совсем другой смысл. Когда мать ребенка, которого она вылечила от брюшного тифа, приносила ей со слезами на глазах корзинку с кокосами и сладким картофелем, благодаря за спасенную жизнь своего малыша, когда новорожденный младенец издавал свой первый крик у нее на руках и его мать плакала от счастья, она чувствовала, что с панциря на ее сердце одна за другой сходят чешуйка за чешуйкой, давая доступ для энергии тепла человеческой души. И чем больше ее сердце получало это тепло, тем больше она чувствовала, как меняется ее восприятие окружающего, как жизнь начинает казаться ей совсем другой, полной ярких красок и живых людей. И постепенно пустота, которая образовалось в ней после смерти Макса, начинала заполняться чувствами: радостью и переживаниями, симпатиями и любовью, нежностью и желанием заботиться о других, всеми теми живыми чувствами, которые были так далеки от нее долгое время.
Огромную роль в этом сыграла и ее новая маленькая подруга — Рабдина, привязавшаяся к ней той непосредственной детской привязанностью, которая присуща только чистым душой детям, не признающим никаких барьеров в общении и доверяющим только своим внутренним ощущениям. Эрику забавляла эта смешная девчонка, задающая множество вопросов и по-детски прямодушная в своем любопытстве. Рабдина проводила у нее много вечеров, утоляя свой подсознательный голод по общению с женщинами. Няня ее была больше озабочена хозяйством, и хоть и была очень добра с ней, но не вела с ней никаких задушевных разговоров, доктор Рози была слишком сурова и вообще никогда не играла с Рабдиной ни в какие игры, и поэтому, когда появилась Эрика, такая красивая, с длинными пушистыми волосами, как у куклы Барби, не жалеющая для нее своих безделушек и общающаяся с ней на равных, как со взрослой, для Рабдины стало естественным проводить как можно больше времени рядом с ней, получая то, чего Данила, будучи мужчиной, при всей своей любви не мог ей дать. Рабдина была очаровательным ребенком, и с Эрикой произошло то же, что и с Данилой несколько лет назад: она по настоящему привязалась к ней, полюбив, как родную.
— Эрика, а почему твои глаза иногда такие грустные-грустные? — спросила ее как-то Рабдина.
— Разве, Рабди? Тебе, наверное, показалось!
— Нет, не показалось! Вот и Данила тоже говорит — почему, интересно, наша тетя Эрика такая грустная?
— Он так говорит? И часто вы меня обсуждаете за моей спиной, а, плутовка, признавайся?
— Нет, не часто, — слукавила Рабдина. — И потом, он уже так давно не говорил. Теперь он говорит, что ты очень красивая.
— А раньше была не красивая?
— И раньше красивая! Но когда ты грустная, у тебя глаза становятся такие… такие… жалостливые, что сразу плакать хочется, вот! Не грусти, ладно?
— Обещаю, Рабди, не буду. Только если ты будешь хорошо себя вести и слушать Данилу и няню, согласна?
— Согласна! — Рабдина обхватила своими ручками ее шею, крепко-крепко сжав ее от избытка эмоций. — Я тебя так люблю, Эрика, так люблю, так же, как Данилу!
— О! Это большая честь для меня, Рабди, я ее не заслужила, наверное. И я хочу, чтобы ты знала, что я также сильно люблю тебя, вот!
— Точно так же? — хитро прищурилась Рабдина.
— Ага, точь-в-точь!
— Раз ты любишь меня так же, значит, ты тоже любишь меня, как Данилу?
Эрика попала в ловушку детской логики.
— Ну не знаю, наверное, да. Вы оба очень хорошие.
— Я так ему и передам. — Рабдина соскочила с ее колен и кинулась домой сообщать Даниле новость.
Порой Эрика смотрела на себя в зеркало, и ей казалось, что она видит кого-то другого, даже цвет ее глаз был уже не ярко-зеленый, а больше похож на цвет морской волны. Может, это происходило оттого, что вокруг было столько моря и солнца, а может быть, оттого, что она сама наполнилась внутренним светом.
Обилие моря и солнца насыщало пейзаж острова ярчайшими красками. Остров был изумительно красив. Арава располагалась на берегу океана с прозрачнейшей водой, в котором им, однако, не рекомендовалось купаться из-за соображений безопасности. На острове было смешение различных ландшафтов, можно было увидеть горы, покрытые зелеными тропическими дождевыми лесами, практически непроходимыми для неопытного приезжего, были там также и равнины, покрытые высокой густой травой, и песчаные пляжи с кокосовыми пальмами. Говорили, что подводный мир здесь чуть ли не самый разнообразный в мире, и, если бы не война, здесь можно было бы устроить отличное место для любителей подводного плавания.
Местный народ был очень своеобразным, многие имели хорошее образование, доставшееся в наследство от австралийских колонизаторов. Они не были похожи на большинство новогвинейцев, так как происходили от другой ветви, близкой к жителям Соломоновых островов. Бугенвильцы постоянно указывали на то, что до столицы ПНГ от них целая тысяча километров, а до ближайшего Соломонова острова всего пять. Кроме того, даже цвет кожи у бугенвильцев был как у их близких соседей — выраженно-черный, а не как у основного населения ПНГ — красно-коричневый. Поэтому они не считали себя частью этой страны с самого ее образования. Но толчком к восстанию послужило не это, а то, что медные рудники, открытые и управляемые австралийцами, по мнению обитателей острова, не приносили им никакого дохода (так как весь доход уходил в чужие руки), а только разрушал экологию этой чудесной земли. Они захотели независимости, а правительство не захотело терять доход от рудных копей. По этой причине и шла война на протяжении уже восьми лет, оставляя за собой разрушенные города и тысячи оборвавшихся жизней.
Эрике было жаль этих людей, так как они нравились ей своей открытостью, приветливостью и готовностью помочь, колоритностью, самобытностью и любовью к своей земле и народу. Вдохновение, с которым они рассказывали о своих традициях и достижениях, было очень заразительно. Не раз в знак благодарности они приглашали работников миссии на их местные праздники, которые устраивались хоть и не с таким размахом, как было принято в мирные времена, но все же иногда случались. Это были красочные и ни на что не похожие зрелища, где участники раскрашивали свои лица и тела яркими красками, украшали себя ракушками и перьями, зубами убитых крокодилов и кабанов, шкурами свиней. Женщины надевали на себя юбки из сухой раскрашенной травы, оставляя грудь обнаженной, лишь прикрыв бесчисленными бусами, а мужчины надевали на бедра повязки из шкур свиней. Такого она никогда не видела, даже в музеях, и была впечатлена, как эти люди сохранили свою культуру. При том, что в повседневной жизни они были вполне современными людьми, во время праздников они возвращались к своим корням и очень гордились этим. Она отсылала родителям фотографии, что создавало у тех впечатление, что она живет среди абсолютных дикарей, это смешило ее, потому что сама она считала, что бугенвильцы такие же достойные уважения люди, как и другие народы.
Данила Карелин изначально вызвал у нее лишь уважение, которое укреплялось по мере того, как она наблюдала его в работе, умело справляющегося с миллионом проблем, возникающих в их проекте и в госпитале. Ничего другого, личного, она про него не могла сказать, хотя было трудно не отметить, что сочетание светлых волос и карих глаз вместе с обаятельной улыбкой привлекали женские взгляды. Она старалась не позволять себе сближаться с ним лишь по причине землячества, ее вообще не привлекали в данный момент близкие отношения с кем-либо. Хватит ошибок в жизни, хватит неверных шагов. Она приехала не за романтикой, а работать, тяжело и самоотверженно работать.
Данила, несомненно, обладал неординарным характером и имел особый статус в лагере не только благодаря формальной позиции шефа, но и благодаря своим способностям руководителя. Ей не раз представлялся случай убедиться в этом, но особенно ярко это проявилось во время того периода, когда правительство начало оказывать на них давление из-за того, что их миссия якобы поддерживает сепаратистов и этим самым замедляют подавление восстания. Обстановка вокруг их миссии тогда накалилась до предела, был риск, что их вот-вот выдворят из страны, закрыв и госпиталь, и всю программу.
Они выходили на работу, оставляя в домах упакованные чемоданы, чтобы не тратить время на сборы в случае экстренной депортации. Члены команды продолжали прием раненых и других пациентов из окружающих деревень, но обеспечивать им охраняемый доступ к госпиталю становилось все сложнее, так как возрастал риск того, что по дороге в госпиталь машины с ранеными могли оказаться арестованными или же попросту обстрелянными правительственными войсками. При этом местное население стало обвинять их, что они работают на правительство, служа приманкой для оппозиции.
Ожидалось, что проблему разрешат на более высоком уровне, но решение никак не приходило, а работать становилось все труднее и труднее. И тогда Данила принял решение, которое потом чуть не стоило ему рабочего места. Он добился соглашения с повстанцами о том, что группы раненых и нуждающихся в медицинской помощи жителей деревень будут каждый раз сопровождаться кем-то из их коллектива, таким образом, если будет нападение на них, то это будет означать нападение на членов международной миссии. В свою очередь, он добился от них обещания не трогать такие же группы раненых от правительственных войск, которые тоже иногда прибывали к ним в госпиталь после особенно крупных стычек. При этом он показывал, что их миссия и впредь будет оставаться нейтральной, но не позволит нарушать права раненых на получение медицинской помощи, какую бы сторону они ни представляли.
Атаки на группы прекратились практически сразу, а вскоре ситуация на острове в общем стала смягчаться и стороны начали склоняться к переговорам, в связи с чем необходимость в эскорте отпала, но вся команда оценила волевое решение Данилы, и его статус лидера укрепился еще больше.
Эрика уважала Данилу и ценила его дружбу. Присутствие Рабдины так или иначе сближало их и способствовало частому совместному времяпровождению. Эти двое — Данила и его дочка — скрашивали ее одинокие вечера и вообще всю жизнь в лагере. Они подолгу беседовали с Данилой, и ей нравилось слушать истории о его жизни в Африке, о его работе в горячих точках, ей нравилось, что в его рассказах не было ни тени хвастовства, и ей казалось, что она вместе с ним заново переживала разные события его жизни. Сама она иногда тоже рассказывала о себе, но только в общих чертах, никогда не касаясь своего замужества и вообще личной жизни. Но Данила все же не отставал, все настойчивее и настойчивее вникая в подробности ее жизни. К тому же благодаря ее рассказам Данила вливался в жизнь России, которая фактически прошла мимо него, пока он бороздил мир. Эрика давала ему возможность взглянуть на события глазами очевидца, изнутри, и страна, которую он покинул и знал большей частью по книгам и газетам, казалась ему все более привлекательной.
При этом Данила не забывал по крупицам выпытывать у Эрики ее мысли и воспоминания. Эрике не нравилась его настойчивость, так как она замкнулась в себе, но казаться грубой ей не хотелось, и приходилось хоть как-то поддерживать подобные разговоры.
— Что ты думаешь о любви? — спросил он как-то ее, застав врасплох. — Мне кажется, у красивых женщин должно быть особенное мнение о любви, или я не прав?
— Н-не знаю, — неуверенно ответила Эрика, отведя глаза в сторону, — я думаю, что любовь — это постоянное самопожертвование… Сложно сказать…
— Странный подход, — удивленно воскликнул Данила, — а мне кажется, что если любовь взаимна, то совсем не обязательно постоянно приносить какие-то жертвы. В чем тогда было бы счастье? Взаимность дает друг другу возможность не приносить жертвы, а просто идти на уступки, на компромисс, если хочешь, время от времени.
— Может быть, — уклонилась она от прямого ответа, — сложно сказать…
— Сложно сказать, сложно сказать, — шутливо передразнил он ее, — что ты заладила одно и то же, как будто ты сама никогда не испытывала этого чувства! И не пытайся меня уверить, что женщина с такими полными чувств глазами за всю свою жизнь ни разу не была влюблена! — При этом Данила внимательно изучал ее реакцию, пытаясь уловить хоть намек на ключ к тайне, которую она оберегала с таким рвением.
— Да, пожалуй. — Эрика посмотрела ему прямо в глаза, и взгляд ее был полон смятения и боли. Она явно не находила, что ответить, но боль в ее глазах была такой ощутимой, что Данила поторопился перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь ее. Однако после этого разговора он стал более осторожно касаться подобных тем, терпеливо ожидая, пока она сама захочет поговорить об этом. Но Эрика, похоже, не торопилась открывать свою душу, несмотря на то что она явно менялась день ото дня, становясь менее замкнутой, и все чаще можно было слышать ее заливистый смех, на который все невольно оборачивали головы, испытывая непреодолимое желание улыбнуться вместе с ней.
Глава 4
— Эрика, мне сегодня надо слетать в деревню Буин. — Данила застал Эрику в ее домике еще до выхода на работу. — По последним донесениям, там вчера бомбили и пострадало много мирных жителей. Они никогда не доберутся сюда сами, поэтому нам придется отвезти им продукты питания и медикаменты. Со мной должен был поехать Фил, но у них там в госпитале сложная операция, они начали еще ночью и до сих пор возятся, так что почти вся бригада там. А мне нужен медик на всякий случай. Мало ли что, вдруг понадобится помощь прямо на месте.
— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой, я правильно поняла тебя, Данила? — Эрика докурила сигарету, затушив ее в крупной белой морской раковине, служившей ей пепельницей. Она сидела в своем любимом плетеном кресле на балконе и боролась с остатками сна. Стояло прекрасное ясное утро, первое за время долгих проливных дождей. Мокрый сезон был в разгаре, и тропические ливни брали свое, вырвавшись из плена после затянувшегося сухого сезона. И теперь все вокруг преображалось на глазах, покрывалось зеленью и цвело пышным цветом, меняя желто-коричневый окрас холмов и лугов на ярко-зеленый цвет. Эрика проснулась по будильнику и все никак не могла согнать следы сна, до сих пор мысленно пребывая в том состоянии, когда сон и реальность не разграничились и картины ночных видений все еще стоят перед глазами. Ей снился дом, снились родители, Макс, и это не было полным горечи и кошмаров, как обычно бывало в ее сновидениях, а, наоборот, оставило какое-то светлое чувство. Она проснулась с улыбкой на губах, и уже один этот факт обещал сделать день прекрасным. Данила застал ее врасплох, но она уже привыкла к неожиданным переменам планов.
— Именно, если ты не возражаешь, конечно. — Данила облокотился на перила балкона, разглядывая все еще сонную Эрику и думая, правильно ли он делает, предлагая ей эту довольно рискованную поездку. По его данным, бомбежка была случайной, регулярных военных действий там не было, но все же риск оставался, так как это было совсем рядом с лагерем повстанцев. Но ему действительно был нужен врач для этой поездки, и, по странному совпадению, все оказались заняты. Свободной оставалась только Эрика, которую не стали вызывать на ночную операцию, так как она и так уже провела две ночи подряд на дежурстве, поэтому решили дать ей отдохнуть. В итоге же получалось, что теперь ей придется сопровождать Данилу. «Хорошенькую услугу оказал ей Фил», — подумал Данила с некоторым раздражением, не отдавая себе отчета, что, если бы на ее месте оказался любой другой, он бы так не нервничал.
— Когда вылетаем? — Эрика, казалось, была ничуть не озабочена предстоящей поездкой.
— Через час. Зайдешь в штаб перед вылетом, проверишь набор для оказания первой помощи, остальное я сам подготовлю. Да, и надень пуленепробиваемый жилет на всякий случай.
— Что, есть вероятность пальбы? — Лицо Эрики оставалось непроницаемым.
— В здешних условиях вероятность есть всегда, ты же знаешь, — спокойно проговорил Данила, хотя подобные меры предосторожности они предпринимали далеко не каждый день.
— Договорились. — Эрика встала со своего кресла и потянулась. — У-ух, сейчас бы искупаться в море! — мечтательно сказала она, прекрасно зная, что это пока невозможно, до тех пор пока не ситуация не прояснится и им не разрешат покидать территорию лагеря. Но к тому времени их самих здесь, пожалуй, уже не будет. Так что придется отложить мечты до отпуска.
— Мечтать не вредно, — поддразнил ее Данила, — а пока можешь довольствоваться прекрасным душем из чистейшей дождевой воды. В лучших салонах красоты ты не получишь такое купание, да еще и бесплатно!
— Ну да, — усмехнулась Эрика, вспоминая,
— Спит, вчера допоздна морочила голову няне своими книжками, не могли уложить в кровать, теперь вот отсыпается.
— Еще бы. Она тратит столько энергии за день, я вообще удивляюсь, когда она ее успевает пополнять!
— Хорошо, что она не застала тебя вчера, а то и тебе бы не дала уснуть. Когда ты вообще успеваешь отдыхать, если моя красавица не дает тебе ни секунды покоя?
— Да ладно, ты же знаешь, что я лучше отдыхаю с ней, чем одна. С ней веселее, она такая забавная и славная девчонка, никаких хлопот, одни приятности! — улыбнулась Эрика. Она и в самом деле так думала, с Рабдиной ее вечера летели быстрее и веселее. И с Данилой тоже, пожалуй. — Ну ладно, Данила, до встречи, — попрощалась она, — и вправду пора душ принять, а то не проснусь никак!
— До встречи. — Данила не переставал удивляться легкости, с которой Эрика бралась за любые задания, даже тогда, когда это было ей не совсем по силам. Она старалась набрать как можно больше опыта во всем, с чем сталкивалась, и в то же время иногда сквозь ее поступки сквозило болезненное стремление быть для всех хорошей. Порой он даже говорил ей об этом, пытаясь объяснить, что это нереально, что временами здоровый эгоизм очень даже уместен, невозможно быть хорошей для
— У всех у нас есть право на заботу о себе, Эрика, ты не можешь все время стараться только для других в ущерб себе, как иногда ты делаешь, ты же не святая, таким образом только лишний стресс заработаешь, — сказал ей как-то Данила.
— Знаешь, Данила, всему в жизни есть предел, — ответила она, скривив губы. — И, поверь мне, свой лимит на эгоизм я, пожалуй, уже исчерпала. С лихвой. Так что пора мне и в другом ключе пожить немного. Тебе не понять, о чем я говорю, потому что ты знаешь меня совсем немного и узнал меня не такой, какая я была раньше. Поэтому придется тебе поверить мне на слово, что я знаю, что делаю. Кроме того, мне совсем не в тягость, а даже наоборот, приятно доставлять людям радость.
На этом она тему закрыла, не дав Даниле возможности продолжить нравоучения в этом направлении. Сейчас он вспомнил об этом разговоре, думая, что Эрика будто нарочно ставит себя в тяжелые условия как можно чаще, словно искупая этим какие-то грехи. «Сколько еще загадок и недосказанного ты таишь в себе, — думал он, направляясь к штабу, — в один прекрасный день я подберу ключик к твоему сундучку с секретами. И кажется мне, что открыть его будет необходимо прежде всего тебе самой».
Полетели втроем — пилот Тони, Данила и Эрика, нагруженные ящиками с разнообразным содержимым. Тони был австралийцем, работающим в частной компании, которая выполняла заказы на полеты на вертолете. Немногие организации могли себе позволить иметь собственный вертолет и были вынуждены обращаться в компанию за такого рода услугами, поэтому такой бизнес был очень доходным. Это стоило недешево, но другого выхода не было. Тони часто летал с «милосердцами», как он их называл, и знал там практически всех работников, а также их маршруты. Зачастую он приходил к ним в лагерь просто так, навестить и скрасить свои вечера, и со многими у него сложились приятельские отношения, хотя по натуре своей он был намного прагматичнее и считал, что работники подобных гуманитарных организаций страдают излишним идеализмом.
— Кто оценит ваши старания и мучения за гроши, которые вы получаете за свой адский труд? — вопрошал он их с иронией. — Вы думаете, эти люди способны оценить порывы вашей души? Как бы не так! Я здесь живу уже очень давно и знаю их вдоль и поперек. С ними ухо надо держать востро, дашь палец — откусят всю руку! Это я вам точно говорю!
Но, несмотря на такие заявления, Тони был надежным партнером и дело свое знал хорошо. Он никогда не подводил, и Данила любил, когда за штурвалом был именно он, а не другие пилоты. Поэтому в этот раз ему тоже стало спокойнее на душе, когда он узнал, что с ними полетит Тони. «Хорошая у нас подбирается команда», — улыбнулся он про себя.
Собрались они быстро и благодаря прекрасной погоде через полчаса были уже на месте. Выходя из кабины вертолета, прикрыли лица от солнца и ветра. Они приземлились недалеко от деревни Буин, где встречающие должны были забрать привезенный груз. Однако вокруг было пусто, их никто не встречал, и это было очень странно.
— Как минимум к нам должен был бы выйти местный священник, отец Питер, именно он с нами связался и сообщил о том, что требуется помощь. Странно, что его нет… — Данила встревоженно оглядывался вокруг, раздумывая, что им делать дальше.
— Давай хотя бы оставим груз кому-нибудь из местных, и тогда уже можно будет лететь обратно. — Эрике тоже показалось необычным отсутствие людей. — Не лететь же нам с нашими ящиками обратно.
— Да, но у нас есть правила безопасности, которым мы обязаны следовать, и эти правила не разрешают нам действовать при невыясненных обстоятельствах на чужой территории. — Данила уже вытащил рацию, чтобы связаться со штабом и посоветоваться о дальнейших действиях, когда они увидели группу людей, двигающихся к ним навстречу со стороны деревни. Данила заслонил глаза от солнца, разглядывая приближающихся. Они были похожи на местных, но в отличие от мирных жителей деревень были вооружены, что выдавало в них повстанцев.
— Похоже, к нам непрошеные гости, — процедил сквозь зубы Тони, оценивая, чем им это может грозить и как быстро они смогут убраться отсюда в случае реальной угрозы. «Гости» что-то кричали им на местном наречии, из чего он смог разобрать только что-то вроде «стоп», «не двигайтесь». Когда они подошли к ним поближе, было уже четко видно, что это представители вооруженных сепаратистов, но настроены они были не агрессивно.
— Зачем вы приехали? — Один из них, с густой бородой, одетый в форму с камуфляжным окрасом, подошел к ним вплотную. Он не направил на них оружия, но и не убрал палец с курка.
— Мы представители гуманитарной организации «Милосердие», привезли продукты и лекарства. — Данила оставался спокойным, ничем не выдавая волнения. — Нам сообщили, что здесь вчера бомбили, и попросили помощи.
— Да, ваши друзья из правительства решили взорвать всю деревню, никого не пожалели. — Повстанец сплюнул на землю красную слюну с бетелем, яростно сверкнув глазами.
— Это не наши друзья, мы соблюдаем нейтралитет, мы помогаем многим вашим, когда они приходят к нам в госпиталь, вот и сейчас привезли помощь для жителей этой деревни, а ведь это тоже
— А оружие у вас есть?
— Нет, мы не поставляем оружие, только продовольствие и медикаменты. Это все, что находится в нашем вертолете.
— О’кей, мы проверим. — Человек в камуфляжной форме скомандовал что-то своим людям, и двое из них отделились от группы и вошли в вертолет, начав проверять содержимое ящиков. Потом они вышли и стали переговариваться между собой, поглядывая то на Данилу, то на вертолет.
— Вам придется остаться с нами, — наконец сообщил им один из повстанцев, — мы заберем ваш вертолет. Нашим людям нужен вертолет. У нас мало транспорта, а тем более вертолетов, а нам надо воевать, чтобы вернуть остров обратно нашему народу. А вы пойдете с нами. Кто из вас пилот?
— Ну я, — с вызовом ответил Тони.
— Тебе придется показать моему человеку, как управлять этой штукой, и перегнать его в укрытие. Нечего ему стоять тут на открытой местности.
— Но среди деревьев мы его не сможем посадить. И потом, как вы себе это представляете — за пять минут научить кого-то управлять вертолетом? — взбесился Тони. Мало того что у него забирают вертолет, еще и учить кого-то надо!
— Значит, пристроите вертолет около деревьев, чтобы можно было прикрыть его ветками. И не твоего ума дело, за сколько времени мой человек научится управлять твоей машиной. Мало будет пяти минут, потратите час, два, целый день! Твои друзья подождут! — загоготал бородач. — И ты не в том положении, чтобы спорить с нами!
— Тони, сделай, что просят, — тихо сказал Данила. — Он прав, мы не в том положении.
Тони зло сплюнул и пошел к вертолету, где его уже ждал один из солдат. Данила с Эрикой направились к деревне. Что происходит? Что с ними собираются делать? Как долго им придется здесь оставаться? Эти вопросы мучили их, пока они молча следовали за вооруженными людьми.
— Не вытаскивай рацию, — тихо сказал Данила Эрике, — не показывай, что она у тебя есть. Она нам еще пригодится.
Но эти предосторожности были напрасны, так как, когда они дошли до ближайшего дома, где их ожидала еще бо\льшая группа повстанцев, их тут же обыскали, отобрав и рацию, и ножи, оставив только фляги с водой и салфетки. Их продержали в комнате около часа, пока не появился Тони.
— Ну как прошло обучение? — спросил Данила. — Сертификат выдал?
— Ага, десять сертификатов и лицензию в придачу. Не знаю, как они, я с этим парнем не решусь сесть в одну кабину. Хотя, надо признать, схватывает он достаточно быстро, прямо-таки на лету. Что тут у вас?
— Пока ничего. Молчат. Я ждал тебя, теперь пойду поговорю с ними.
Данила подошел к охранявшему их парню, сказав, что хочет переговорить с главным. Тот сделал шаг в сторону, пропустив его в комнату, где сидели все остальные.
— Кто у вас здесь главный? — спросил Данила, оглядывая лоснящихся от пота, уставших людей, в глазах которых была лишь надежда на сегодняшний день, дальше они не загадывали.
— Что ты хотел? — отозвался тот самый мужчина в форме, который разговаривал с ними около вертолета.
Поделиться книгой: