— Что вы собираетесь с нами делать? Если вам нужен только вертолет, то отдайте нам рацию, чтобы мы связались с нашим штабом, и они пришлют за нами кого-нибудь. — Данила не знал, как себя вести, так как ситуация была непредсказуема, к тому же он безумно нервничал из-за того, что втянул Эрику в эту дурацкую поездку. Да и Рабдина… там, в лагере… Но кто же знал?

— Вас никто не тронет, мы знаем ваш лагерь и ваш госпиталь, мы не звери, мы не будем трогать тех, кто не воюет против нас. — Вожак разглядывал Данилу, пытаясь углядеть в его глазах страх. Страха не было, и это ему понравилось. Раз эти люди не боятся их, значит, они не видят в них животных, как это часто встречалось среди белых. — Но вам все равно придется погостить у нас. Дело в том, что у правительства сейчас группа наших людей, посланных на переговоры. Они должны вернуться на днях, нам обещали, что не тронут их, но мы не верим ничьим словам. Мы слишком часто верили пустым обещаниям, которые потом использовали против нас. Поэтому на этот раз мы продержим вас у нас до тех пор, пока не вернутся наши люди. Вы будете гарантом их безопасности.

— Но как правительство узнает, что мы здесь? Как они узнают, что мы тут в качестве гаранта безопасности ваших людей? — Данила немного успокоился, так как он не думал, что переговорщиков захватят, скорее всего, они вернутся, как и было обещано, а следовательно, вероятность, что группу Данилуы отпустят совсем скоро, была достаточно реальна.

— А вы эту информацию по своей рации передадите. А мы подтвердим по своим каналам. Так что за это не волнуйтесь, — усмехнулся лидер. — Сегодня вас переправят в деревню Лагуан, где находится наш лагерь, там вы и будете ждать. Мы будем давать вам возможность время от времени связываться со своими, чтобы не думали, что мы вас тут замучили до смерти. — В его глазах опять появились горечь и озлобленность. — А то ведь нас всем представляют как бессердечных варваров, убивающих всех вокруг без причины… Никто не хочет понять, что мы просто боремся за чистоту нашей земли, за обладание ею, за то, чтобы наши дети дышали чистым воздухом, а не пылью с медных рудников, батрача на иностранцев за гроши. Да что там, разве вам это понять… — Он махнул рукой, резко повернулся и пошел к выходу. — Подготовьте все для переброски наших… эээ… гостей в Лагуан. Мы все тоже снимемся отсюда, оставим только пару ребят для связи, — бросил он не оборачиваясь.

После того как все собрались, Данилу заставили под надзором связаться с его штабом и передать, что они будут находиться в одном из лагерей сепаратистов, ожидая возвращения посланцев с переговоров. Место, где они находятся, называть было запрещено, только договорились о следующем выходе на связь. Эрика вела себя спокойно, хотя было видно, что ей жарко и что она устала, но она старалась это никому не показывать. Тони время от времени выражал свое мнение на все происходящее немногословными, но красноречивыми матерными фразами. Данила нервничал больше всех, так как чувствовал себя ответственным за своих людей и еще не до конца понимал, насколько можно верить обещаниям повстанцев отпустить их после того, как их люди вернутся с переговоров. А что, если переговоры закончатся не так, как они ожидали, что, если им не пойдут на уступки, что тогда? Что тогда станется с миролюбивым настроем повстанцев по отношению к их «гостям»? И что станет с Рабдиной, если с ним, Данилой, что-нибудь случится? Он не мог дать ответы на эти вопросы, поэтому оставалось только надеяться на лучший исход.

Глава 5

Ночью этого же дня они были уже в Лагуане. Путь туда была очень тяжелым, так как недавние тропические ливни размыли дороги, и открытый грузовик, в который они плотно набились, пришлось оставить где-то посередине дороги, а дальше идти пешком. Когда они наконец добрались до места назначения, то были выжаты, как лимон, грязные, потные, голодные. Но, как оказалось, никто не собирался их кормить в этот вечер, так как все почти сразу же уснули, закрыв их в бараке и оставив охрану перед входом. Усталость была сильнее голода, и они тоже уснули почти мгновенно, как только почувствовали под собой ворох банановых листьев. Всю ночь их кто-то кусал, и все трое беспрестанно ворочались и чертыхались.

Наутро их разбудила одна из местных женщин, видимо жена одного из сепаратистов. Она принесла им немного запеченного сладкого картофеля и различных листьев, которые употреблялись в качестве съедобной зелени. На лбу у нее была татуировка в виде двух полосок, это означало, что она являлась старшей дочерью в семье. Волосы ее были коротко острижены и повязаны цветастым платком по типу банданы.

— Это ваша еда, вода стоит там, в углу, в баллоне, это дождевая вода, ее можно пить. — Она поставила перед ними еду, завернутую в банановые листья, и молча вышла.

Тони, Данила и Эрика набросились на картофель, но его оказалось совсем мало на троих голодных взрослых, и пришлось запихивать в себя и тушеные листья, хотя вкус у них был достаточно отвратительный.

— А ведь они этим питаются всю жизнь, — заметила наконец Эрика, запивая «завтрак» теплой мутноватой водой.

— Да уж, они делятся с нами тем, что есть, но, боюсь, нашим желудкам понадобится время, чтобы привыкнуть к такой пище, — сказал Данила, ощущая, как, словно в ответ на его слова, желудок предупредительно заурчал. — Как вы вообще, ребята? — обратился он к Тони и Эрике, но смотрел при этом только на Эрику. Вид у нее был неважнецкий. Под глазами синяки, волосы спутались и были полны разных колючек и сухой травы. Несмотря на это, она держалась молодцом, как будто оказывалась в таких ситуациях не раз и ей было не привыкать к подобным условиям.

— Могло бы быть и лучше, — процедил Тони, выковыривая тростинкой из зубов грубоватые жилки съеденных листьев. — Надеюсь, эти их дипломаты чертовы скоро вернутся.

Эрика разглядывала свои ступни, которые она натерла во время вчерашнего перехода.

— Я, пожалуй, лучше без обуви пока похожу, — сказала она, промывая их водой. — А то мои раны совсем нагноятся.

— Ну конечно, чтобы тебя какая-нибудь тварь укусила? — запротестовал Данила. — Лучше приложи к ним кусок бананового листа и надень сверху носки и ботинки. Так будет безопаснее.

— Черт, меня комары искусали, живого места нет! — ругался Тони, расчесывая бесчисленные укусы.

— Не только тебя, — пробормотал Данила, у которого тоже зудело все тело. — Эрика, давай я тебе помогу распутать волосы, они полны колючек.

— Думаю, что мне придется их отстричь, когда вернемся, за пару дней здесь они запутаются окончательно, вряд ли можно будет их привести в нормальный вид. — Эрика с грустью провела по волосам рукой, ощупывая, что в них набралось.

— Да еще и вшей наверняка подхватим здесь, и блох, и чесотку. — У Тони голова была полна мрачных прогнозов. Хоть он и достаточно давно жил на этом острове, но никогда не попадал в условия, в которых жили местные жители. Таким, как он, иностранцам обеспечивались самые лучшие условия жизни, которые только можно было позволить в Бугенвиле. Даже после начала войны он жил неплохо, так как спрос на его полеты не падал, и это давало ему вполне приличный заработок. Продукты привозили его друзья, так что он не слишком страдал от отсутствия комфорта. Здесь же все было, по его мнению, настолько ужасным, что радоваться было абсолютно нечему, особенно учитывая тот факт, что пробудут они здесь еще неизвестно сколько. — Твои «пара дней», Эрика, звучат чертовски неправдоподобно!

— Если мы будем только об этом и думать, то можно сразу записываться в очередь в психушку, — сказала Эрика. Она чувствовала себя препротивнейше, ее тошнило от этой еды, отчаянно хотелось искупаться, ноги ныли и болели в тех местах, где она их натерла, но ей казалось, что они все в одной лодке, поэтому не имеют права расслабляться, чтобы не упасть духом окончательно.

— А может, нам попытаться бежать отсюда, пока ноги целы? — вдруг предложил Тони на полном серьезе.

— Да ты с ума сошел? — Данила не верил своим ушам. — Мы же в горах, куда ты пойдешь? Даже если ты имеешь представление, куда двигаться, первые же повстанцы, на которых мы наткнемся, пристрелят нас немедленно, учитывая цвет нашей кожи. Мы же для них все на одно лицо, думаешь, будут разбираться?

— Не говоря уж о том, сколько там змей и прочей живности, брр, — добавила Эрика, брезгливо передергивая плечами.

— Вы как хотите, а я, если еще пару дней ничего не решится, уматываю отсюда, по мне, так это лучше, чем ждать, пока тебя пристрелят во сне за чьи-то ошибки. — Тони пнул какой-то тюк, находившийся в комнате, злясь от собственного бессилия.

Послышались голоса, и дверь в их барак приоткрылась, давая пройти высокому плечистому человеку, обвешанному патронами и с огромным ножом на боку, тем самым, которые использовали местные жители для покоса травы, отточки стрел, раздела свиней — для всего, где нужен был острый предмет. Кроме всего этого он еще служил и оружием.

Высокий рост не был характерен для местных жителей, и вошедший выглядел довольно внушительно на фоне остальных. Борода его имела вид довольно опрятный, да и одежда выглядела куда лучше, чем у других повстанцев. Глаза, круглые, выразительные, разглядывали гостей очень внимательно, словно читая их мысли.

— Приветствую наших гостей. Меня зовут Огуа, я возглавляю группу людей в этом лагере. Вам уже объяснили, зачем вы здесь, так? — говорил он отрывисто, на прекрасном английском, что выдавало в нем образованного человека. Да и выражение лица его говорило том, что Огуа не простой повстанец, тупо следующий чьей-то указке. — Вы не пленники, вы наши гости. Можете выходить из барака, ходить по территории лагеря, но за вами все время наблюдают, так что не делайте глупостей. Еду и воду мы вам будем давать из того, что будет в наших запасах, если что срочно необходимо — спрашивайте Килари, которая заходила к вам утром, она живет в соседней хижине.

— Спасибо. Я — Дэн, это доктор Эрика и наш пилот Тони. — Данила встал, чтобы пожать Огуа руку. Он много слышал про этого отважного и решительного человека, который был одним из самых верных помощников Франсиса Оны, главного лидера восстания за независимость, решившего вернуть землю своему народу. Он, правда, выбрал слишком жестокие и разрушительные методы для достижения этой цели, но можно ли обвинять в агрессии тех, кто не имеет ничего для противостояния, кроме оружия и силы? В душе Данила в чем-то понимал этих людей, хоть никогда и не одобрял войны в целом. Эрика тоже с любопытством разглядывала Огуа, думая о том, как много надо иметь мужества, чтобы, будучи практически отрезанными от всякой цивилизации, выживать в этих условиях и вести за собой целый народ.

— Когда мы в следующий раз сможем связаться с нашим штабом? — спросил Данила.

— Сначала мы сегодня свяжемся с нашими людьми, узнаем обстановку, а потом, в зависимости от того, что мы узнаем, будем решать, что можно передавать вашим.

Как выяснилось позже, дела пока шли нормально, переговоры близились к завершению, и кое-какие соглашения все же были достигнуты, хоть и не в том объеме, на который надеялись сепаратисты.

Целый день пленники провели, бродя по лагерю и рассматривая, чем занимаются люди. Повстанцы жили в этом лагере, видимо, уже давно, тут же были и семьи некоторых из них. Люди селились по десять — двадцать человек в хижинах, женщины собирали коренья и готовили еду, мужчины уходили в горы, исчезая там на несколько дней, и возвращались уставшие и озлобленные. В последние дни перестрелки временно прекратились, так как все с тревожным нетерпением ожидали результатов переговоров. Лица у повстанцев были хмурые, напряженные, на гостей они поглядывали с любопытством, но без агрессии. Все знали, зачем здесь эти люди и откуда они, к тому же госпиталь «Милосердия» был достаточно известен в Бугенвиле.

День прошел сонно и уныло, делать было абсолютно нечего, Данила попытался предложить свою помощь в колке дров, но ему сказали, что у всех здесь есть свои обязанности и что им сказано гостей не трогать. У Эрики ступни не переставали болеть, она заметно хромала на обе ноги, но все же решилась пройтись по лагерю и зайти в хижину к Килари, уж очень интересно ей было с ней поговорить. Килари была женой одного из лидеров восстания и активно участвовала в сопротивлении властям ПНГ. Когда Эрика зашла к ней, она как раз кормила своих детей. Впрочем, процедура эта сводилась к тому, что она выложила на циновку банановые листья с едой, а дети подбегали и запускали туда ладошки. В здешних условиях горячая еда подавалась пару раз в день, а то и один, а потому уговаривать детей покушать не приходилось. Все остальное время они питались тем, что росло на деревьях.

— Привет, Килари, можно мне войти?

— Заходи. — На лице у Килари не отразилось ни одной эмоции, она лишь мельком взглянула на опухшие ноги своей гостьи.

Эрика осторожно присела на полу хижины. Ей было интересно, как живет эта женщина и ей подобные, вставшие грудью на защиту своей родины, своей земли, своих семей.

— Тяжело тебе, наверное, жить вот так, в лагере, когда вокруг война?

— Не тяжелее, чем жить под гнетом иностранцев, высасывающих кровь из нашей земли. — Лицо по прежнему ничего не выражало.

— Ты думаешь, вы сможете добиться полной независимости? — тихо спросила Эрика. Сама она в это слабо верила.

— У нас нет другого выхода. Тебе действительно это интересно? — вдруг спросила Килари, оторвавшись от самого маленького ребенка, которому еще приходилось помогать доносить еду до рта.

— Действительно. Я бы не была здесь, на этом острове, не лечила бы ваших людей, если бы не испытывала к ним симпатию.

— Симпатию… — задумчиво повторила Килари. — Для тебя это просто симпатия, а для меня — это мой народ. Ты знаешь, что исторически у нас здесь всегда был матриархат? Мы принадлежим клану наших матерей, мы передаем землю нашим дочерям, мужчины наравне с женщинами участвуют во всем — фермерстве, ведении хозяйства, а женщины наравне с мужчинами воюют. У нас культивируется истинное уважение к женщине с детства, не то что в вашей западной культуре. Когда у нас рождается девочка, мы говорим — она укрепит наш клан, когда рождается мальчик, мы говорим — он укрепит клан своей жены. И вот приходят иностранцы, прикрепляют нас сначала к Папуа — Новой Гвинее против нашей воли, хотя мы совершенно не относимся к ним и никогда не относились, даже цвет кожи у нас другой. Потом они высасывают из нашей земли полезные ископаемые, потом разрушают весь наш уклад и культуру, а потом удивляются, почему мы так злы на них? Это моя земля, мои дети, мой клан! Зачем нам нужно это чужое вмешательство под благовидным предлогом? Мы поставим все на свои места, пусть даже ради этого погибнут многие из наших людей. Кто-нибудь спросил нас, как мы хотим развиваться? Нет. Мы для белых — обезьяны, способные лишь на рабский труд. Скажешь, не так?

Эрика молчала. Килари была права — большинство белых именно так и думали.

— А я хочу вернуть мою землю и управлять ею без советчиков.

— Но ведь вам будет трудно без помощи других? И вы не можете изолироваться от цивилизации? — Эрика была потрясена болью Килари, наполняющей ее слова. Она слышала подобное много раз и всегда проникалась сочувствием и уважением к патриотизму бугенвильцев.

— Мы жили без денег и западной администрации много столетий, так почему мы не можем прожить без них теперь? Если только нам не будут мешать, мы прекрасно выживем. — Килари, как все остальные жители острова, была абсолютно уверена в их самодостаточности. — Но мы не хотим войны и смертей. И если наши противники согласятся на мирные переговоры, мы тут же перестанем стрелять, потому что мы не кровожадные варвары, мы лишь хотим получить нашу землю обратно.

Эрика вздохнула. Все это было сложно, как и в любой войне. Слишком много было поставлено на карту, слишком много противоречивой информации вокруг.

— Удачи тебе и твоему народу, Килари!

Эрика захромала к своей хижине, обдумывая услышанное. Год назад она и слыхом не слыхивала об этих людях, а теперь вот сопереживает им, как своим родным. Как непредсказуема, однако, судьба…

Вечером их опять накормили какими-то кореньями и травой, запеченными с кокосовым молоком в горячих камнях, после чего Тони сразу же лег спать, а Эрика и Данила вышли подышать воздухом. Несмотря на то что в горах обычно бывает прохладнее, чем в низине, свежесть здесь можно было поймать лишь в вечернее время. Ночью обычно шел дождь, а днем земля нагревалась и испаряла воду, наполняя воздух удушливой влажностью. После захода солнца картина менялась — воздух очищался и наполнялся ароматами цветов, трав, свежести. Они сидели недалеко от хижины, радуясь вечернему бризу, который казался настоящим наслаждением после дневной изнуряющей жары. Высокая трава служила мягким покрывалом, насекомые назойливо кружились вокруг в поисках света и пищи.

— Эрика, мне так жаль, что я втянул тебя во все это. — Данила смотрел, как Эрика безуспешно пытается вытащить из ноги занозу и убрать отмершие кусочки кожи на нарывах. — Я просто молю Бога, чтобы все закончилось благополучно, хотя даже в этом случае я не смогу простить себя за то, что по моей вине ты вынуждена страдать.

— Страдать? — не отрываясь от своего занятия, переспросила Эрика, усмехнувшись горестной улыбкой. — Ты, видимо, не знаешь, что это такое — страдать. А с чего ты решил, что это по твоей вине? Не говори глупостей. Как ты мог знать, что так получится? Если бы не я, так Фил или кто-то другой оказался бы на моем месте, тебе было бы легче от этого?

— Если честно, то легче, — признался Данила. — Они мужчины и более приспособлены к жизни и подобным «приключениям».

— Ну спасибо за комплимент. По-моему, я еще не начала ныть и устраивать истерики по поводу неудобств, хотя я и женщина, — возмущенно проворчала Эрика.

— Да при чем тут это? Кто же спорит, ты молодчина, я очень горжусь тобой. — Он с нежностью посмотрел на нее, на самом деле испытывая гордость за ее мужество. Немногие мужчины были бы способны перенести такое.

— А в чем же тогда дело? — Эрика смотрела ему прямо в глаза, сохраняя, однако, несколько отстраненное выражение лица.

— В чем дело… Да в том, что я ужасно переживаю за тебя! Я не знаю, как повернутся события и какой будет исход всего этого. А вдруг мы окажемся мишенью для срывания злости за неудавшиеся переговоры или еще за что-нибудь? Ведь эти люди воюют, они не слишком разбираются, кто прав, а кто виноват, понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что они могут нас убить? — спокойно спросила Эрика, оглядывая людей, снующих по лагерю. — И что ты будешь за это ответствен?

— Не знаю, Эрика, не знаю… Я не боюсь смерти или боли, но здесь есть ты… Ты женщина, мало ли что может случиться в военном лагере, я просто боюсь, что не окажусь рядом вовремя, чтобы защитить тебя… — Данила опустил голову. Он действительно этого боялся. Он видел, какие красноречивые взгляды бросали на нее некоторые из обитателей лагеря. — Ты ведь знаешь, как здесь относятся к женщинам.

— К женщинам они как раз относятся хорошо. У них матриархат, как ты знаешь. И потом, послушай… Как бы мне выразить свою мысль. — Голос Эрики вдруг сделался глухим и тихим. — Во-первых, что бы со мной ни случилось — это моя судьба, которую я, очевидно, заслужила. Ты не знаешь моей жизни, но можешь мне поверить, что я не была ангелом до приезда сюда. Во-вторых, я ни за что не пожелала бы тебе нести крест вины за чью-то судьбу. Ни при каких обстоятельствах. Ты не отвечаешь за меня, и от тебя, откровенно говоря, мало что зависит в данной ситуации. Извини, но это так. Каким бы великим дипломатом ты ни был, все зависит не от твоих талантов, а от совершенно иных факторов. Так что выброси эту ерунду из головы. Мы можем только плыть по течению. Я бы поняла тебя, если бы ты волновался за Рабдину, вот о ее судьбе уж точно надо побеспокоиться в случае, если нам здесь не повезет. Ради нее нам стоит постараться выкарабкаться отсюда.

О, смотри, Килари к нам направляется, — вдруг сменила она тему, — наверное, что-то хочет сообщить. Привет, Килари!

Килари, как всегда суровая и хмурая, подошла к ним и молча стала разглядывать ступни Эрики. Воспаленные и нагноившиеся, они выглядели не лучшим образом. Так же молча Килари ушла и через несколько минут вернулась с половинкой сухого кокоса, в которой была какая-то смесь в виде мази.

— Приложи это, все пройдет к завтрашнему дню, — протянула она мазь Эрике.

— Спасибо, а что это?

— Мы учимся у природы, как лечить наших людей. Природа дает нам все необходимое. Это нам тоже дала природа. Этой мазью мы всегда лечим болезни на коже. Увидишь, как быстро она действует. — Килари оставила кокосовую чашечку Эрике и ушла.

Эрика задумчиво зачерпнула мазь указательным пальцем, понюхала, раздумывая, из чего она могла бы быть составлена.

— Хм, запах, как у масла какао. Но есть что-то еще, терпкое и напоминающее по запаху свежую древесную кору. В любом случае выбор у меня небольшой, — вздохнула она, — либо позволить этому нарыву гнить дальше, либо довериться матушке-природе. — Она решительно намазала ноги мазью, перевязав сверху банановыми листьями. — Если завтра я превращусь в лягушку, противоядие ищите у Килари! — засмеялась она.

Данила не стал продолжать разговор о поджидающих их опасностях, но решил не спускать с Эрики глаз, особенно когда она ходила по лагерю. Всю ночь он думал о том, что она ему сказала насчет судьбы. Это проливало некоторый свет на ее жизнь и на ее мысли. Он все больше и больше чувствовал, как она притягивала его, очаровывала. Он никогда не встречал такие сочетания самых различных качеств в женщине. Жизнелюбие, с одной стороны, и готовность плыть по течению — с другой, желание помочь другим при полном равнодушии к самой себе, а главное — такая открытость во всем, что касалось сегодняшнего дня, и полная замкнутость, едва речь заходила о событиях прошлого. И при всем при этом ее необыкновенный взгляд всегда затрагивал в нем какие-то неизведанные струны, о существовании у себя которых он за тридцать шесть лет своей жизни и не подозревал. Это было для него настолько новым, что он и не знал, что с этим делать. Он хотел бы окружить Эрику всей своей нежностью и заботой, чтобы она перестала уплывать в своих мыслях в неведомые печали, но он не знал, позволит ли Эрика ему это сделать. Он боялся, что она не собирается никого впускать за закрытые двери своей жизни, но в то же время не собирался отступать и оставлять ее наедине с этой темной пучиной, полной теней из прошлого, где она могла в один прекрасный день утонуть навсегда. Она была слишком ему дорога, чтобы он мог вот так просто, из страха быть отвергнутым, отступить, как трус.

Он приподнялся на локте, разглядывая спящую Эрику, и наблюдал, как меняется ее мимика во сне, она то улыбалась, как ребенок, то вдруг вздрагивала, как будто от страха. «Что ты видишь в своих снах? — думал Данила. — Хотел бы я в них побывать и увидеть все твоими глазами». Ему нестерпимо хотелось поцеловать ее, но он не стал этого делать, боясь напугать ее.

Наутро нарывы на ноге Эрики затянулись, процесс заживления был налицо.

— Чудеса! — изумилась Эрика. — И спала я так крепко, как давно уже не спала. Даже не помню, что снилось.

— Что-то тревожное, ты вздрагивала во сне, — заметил Данила, вытряхивая из ботинок забравшихся туда муравьев.

— А ты наблюдал?

— Да, не спалось, — нехотя ответил Данила.

— Нехорошо. Теперь я буду чувствовать себя неуютно во сне, зная, что ты наблюдаешь за мной спящей.

— Не волнуйся, у меня же не всегда бессонница, так что спи спокойно.

— Зато я спал, как молодой бык! — вставил Тони. — Надеюсь, сегодня нас покормят чем-нибудь более съедобным?

— Ага, зажаренным цыпленком и клубничным пудингом, — издевательски бросил Данила.

— Дэн!!! — застонали в один голос Эрика и Тони. — Ты хочешь, чтобы мы захлебнулись собственной слюной!

— И еще принесут отличные прожаренные стейки, политые грибным соусом, и…

— Данила!!! — Вслед за этим в него полетели смятые банановые листья и ботинки Эрики.

Они начали бросать друг в друга чем попало, смеясь и катаясь по деревянному настилу.

— Ну сущие дети, — вздохнул Тони. — А от стейка я бы не отказался…

Стейк им, к великому разочарованию Тони, не принесли. Зато принесли печеные зеленые бананы, которые здесь употребляли наравне с картофелем, манго и вскрытые кокосы, в которых плескался свежайший кокосовый сок. Плюс варенный сладкий картофель опять-таки.

— Я скоро в травоядное животное превращусь! — взмолился Тони.

— Вегетарианство еще никому не повредило, — заметила Эрика, ее забавляла нетерпеливость Тони, хоть сама она тоже совершенно не ощущала ни малейших признаков сытости в своем урчащем желудке.

Плоды манго были очень спелыми и сладкими, и они жадно впились зубами в сочную мякоть.

— Все не так уж и плохо, — сказал Данила, — ну где вы еще получите столько бесплатных овощей и фруктов!

— Да я бы эту бесплатную траву… — Тони замолчал, покосившись на Эрику. — Ладно, не буду продолжать, а то ушки некоторых из нас не выдержат тирады простого пилота.

— Если ты меня имеешь в виду, Тони, то мои уши и не такое выдерживали, — засмеялась Эрика, — давайте-ка лучше пройдемся по лагерю, а то совсем мало двигаемся.

— Да откуда силы будут на движение, — продолжал ворчать Тони, но поплелся за ними к выходу.

Лагерь располагался на вершине высокого холма, и с него открывался очень живописный вид на окрестности.

— Смотрите, сколько бабочек вокруг, — захлопала в ладоши Эрика, — да какие крупные! Красота! Как жаль, что нет с собой фотоаппарата заснять всю эту прелесть.

— Тебе здесь только фотоаппарата не хватает, остальным ты, я смотрю, довольна? — Тони удивлялся нескончаемому оптимизму этой женщины, которая своим поведением словно стыдила Тони за его нытье и мрачный настрой.

Эрика засмеялась и подставила лицо солнечным лучам, наслаждаясь их теплом. Воздух был изумительный, если не считать дыма от приготовления пищи, который время от времени доносил ветер. Данила любовался ею исподволь, делая вид, что рисует что-то палкой на земле. В лучах солнца, с развевающимися от ветра каштаново-золотистыми волосами, она показалась ему сказочным хрупким эльфом, занесенным сюда, в лагерь повстанцев, морским бризом, который и подарил ей цвет ее глаз. И ему вдруг стало страшно, что в один прекрасный день этот же бриз решит забрать ее обратно, туда, в сказочную страну, откуда она родом. И если Данила не сделает ничего, чтобы удержать Эрику, он может после никогда не увидеть ее. От этой мысли сердце Данилы забилось в каком-то неправильном ритме, ему показалось, что оно на мгновение даже потеряло свой водитель ритма, показав ему, обладателю этого сердца, как это может быть неприятно. В этот момент Данила совершенно ясно понял, что не может допустить того, чтобы Эрика в один прекрасный день покинула его, и он должен сделать все возможное, чтобы удержать ее рядом.

Он не заметил, что Тони, в свою очередь, тоже разглядывает его.

— Что, нелегко тебе, дружище? — тихо спросил он Данилу, воспользовавшись моментом, когда Эрика отошла, преследуя огромную бабочку изумительной расцветки.

— Что ты имеешь в виду? — от неожиданности вздрогнул Данила.

— Да ее, ее имею в виду, я не слепой, вижу, как ты на нее смотришь.