Император Всероссийский Александр III Александрович

Убийство императора Александра II 1 марта 1881 г.

Таким образом, в русском обществе ощущался кризис, который можно было объяснять по-разному. Для одних его причина – незавершенность реформ, отсутствие важнейшей из них – политической. Другие видели причину в поспешности преобразований, которые проводились без учета российских реалий. Казалось, что и выхода было два: либо завершить цикл Великих реформ, преобразовав государственный строй и ограничив власть монарха, либо постараться приноровить все новое к традиционным устоям жизни России. Первый путь ассоциировался с бывшим «диктатором сердца» М. Т. Лорис-Меликовым, второй – с обер-прокурором Святейшего Синода К. П. Победоносцевым.

Похороны императора Александра II.

Лорис-Меликов, не оставлявший мысли о реформе Государственного совета, о превращении его в представительное учреждение, опасался «тлетворного влияния» Победоносцева. Победоносцев же остерегался «фокусника» Лориса. Он не видел достаточной воли у молодого императора, чтобы устоять под давлением министра внутренних дел. Ему царя было «жаль, как бедного, больного, ошеломленного ребенка». Победоносцев убеждался, что никто не решался вступить в борьбу с казавшимися ему опасными конституционными замыслами. «Власть изветрилась, измочалилась; все стали не мужчины, “а сердцем хладные скопцы”».

Коронационные торжества в Москве в 1883 г.

6 марта 1881 г. он отправил письмо Александру III. Победоносцев молил: «Или теперь спасать Россию и себя, или никогда. Если будут Вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступить так называемому общественному мнению, – о, ради Бога, не верьте, Ваше Величество, не слушайте. Это будет гибель, гибель России и Ваша: это ясно для меня, как день». Сам колеблющийся и вечно сомневающийся Победоносцев призывал к решительности: «Новую политику надобно заявить немедленно и решительно. Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надобно отбросить ради правды народной и блага народного».

Манифест о восшествии Александра III на престол.

В тот же день, 6 марта, царь прочел текст доклада и Лорис-Меликова. Министр внутренних дел просил Александра III созвать Совет министров для обсуждения проекта государственной реформы. Император согласился. Спустя сутки была назначена дата совещания – 8 марта.

Наступало время траурных церемоний. 7 марта тело покойного императора должны были перенести в Петропавловскую крепость. Все было наводнено полицией и войсками. Согласно впечатлениям государственного секретаря Е. А. Перетца, церемония была проведена крайне небрежно. «Стройности в шествии не было, многие из чиновников разговаривали и шли не попарно, как бы следовало, а кучками, даже курили. Несшие ордена обращались с ними иногда бесцеремонно, держа, например, подушку под мышкой». Так кончалась целая эпоха. Оставалось лишь поставить точку, которой могло стать принятие «конституции» М. Т. Лорис-Меликова.

Как и было обещано, 8 марта в два часа пятнадцать минут началось заседание Совета министров. Уже без четверти два министры собрались в Малахитовом зале Зимнего дворца. Явился император. Он попросил всех пройти в соседнюю комнату. Там он пожал руку каждому. Александр III не без смущения начал: «Господа, я собрал вас сегодня, несмотря на переживаемое нами крайне тягостное время, для обсуждения одного вопроса, в высшей степени важного». Да, проект Лорис-Меликова уже получил одобрение покойного императора. Сомнения вызывали лишь частности. Однако вопрос еще не был предрешен, так что присутствующие могли откровенно высказаться о проекте. Начало обсуждению положил сам Лорис-Меликов, который должен был зачитать свою записку, составленную еще до 1 марта, а следовательно, во многом устаревшую. Он выглядел во многом нелепо, когда декларировал успехи, достигнутые прежней примирительной политикой правительства.

Как и полагалось, основным оппонентом Лорис-Меликова выступил К. П. Победоносцев. Он был белым как полотно. Для него в этот момент и царем, и Россией решался гамлетовский вопрос: быть или не быть. Что же делать, если ответ будет дан отрицательный. Принять этот проект – значит провозгласить конец России, убеждал он присутствующих. «При соображении проекта, предлагаемого на утверждение Ваше, сжимается сердце. В этом проекте слышится фальшь, скажу более: он дышит фальшью…» Конечно же, по мнению Победоносцева, инициаторы этого проекта лукавили, они хотели конституции. Может быть, они рассчитывают лишь сделать первый шаг к ней. «А что такое конституция? Ответ на этот вопрос дает нам Западная Европа. Конституции, там существующие, суть орудие всякой неправды, орудие всяких интриг». Кого будут представлять народные избранники, кроме себя? Никого. С этим утверждением вполне согласился император. Он вновь вспомнил, как в Дании министры жаловались ему на депутатов, которые не могли считаться выразителями народного мнения.

Победоносцев, получив Высочайшую поддержку, продолжал. Он недоумевал, зачем России нужна очередная «говорильня». Как раз из-за пустословия не были разрешены важнейшие проблемы, стоявшие в предыдущее царствование. «К чему привела великая святая мысль освобождения крестьян? К тому, что дана им свобода, но не устроено над ними надлежащей власти, без которой не может обойтись масса темных людей. Мало того, открыты повсюду кабаки; бедный народ, предоставленный самому себе и оставшийся без всякого о нем попечения, стал пить и лениться к работе, а потому стал несчастной жертвой целовальников, кулаков, жидов и всяких ростовщиков». Создали «говорильню» – земские учреждения и городское самоуправление. Эти новые органы, естественно, не вели должной работы, а лишь «разглагольствовали» о самых важных государственных вопросах. «Говорильня» воцарилась и в суде, который стал оправдывать самые тяжкие преступления. Свободу получила печать, «самая ужасная говорильня». В итоге действовавшая власть оказалась дискредитированной. «И когда, государь, предлагают нам учредить по иноземному образцу новую верховную говорильню…» Всего через неделю после злодеяния, когда еще не погребено тело погибшего императора! «Все мы, от первого до последнего, должны каяться в том, что так легко смотрели на совершавшееся вокруг нас; все мы виновны в том, что, несмотря на повторяющиеся покушения на жизнь общего нашего благодетеля, мы, в бездеятельности и апатии нашей, не сумели охранить праведника. На нас всех лежит клеймо несмываемого позора, павшего на русскую землю. Все мы должны каяться!» «Сущая правда, все мы виновны. Я первый обвиняю себя», – согласился царь. Не нужна говорильня, нужно дело, подытожил свою мысль К. П. Победоносцев.

Военный министр Д. А. Милютин так оценил сказанное: эта речь – прямое осуждение не только предыдущего царствования, но и всей европейской цивилизации. Очевидно, выступление произвело сильное впечатление на присутствующих.

Тогда, 8 марта, решение принято не было. Без четверти пять участники совещания разъезжались по домам. Александр III задержал лишь Лорис-Меликова, с которым хотел специально переговорить. Как следовало оценивать это заседание? Великий князь Константин Николаевич был настроен оптимистично. М. Т. Лорис-Меликов – наоборот. Слишком уж избалован министр внутренних дел успехами, констатировал Е. А. Перетц.

Коронация Александра III. Художник Г. Беккер.

В Петропавловском соборе пока еще оставался непогребенным Александр II. Назначенные дежурными у тела покойного императора порой вовсе не являлись. Особенно часто это происходило по ночам. «А при жизни его эти не являющиеся теперь считали бы для себя величайшим счастьем побыть вблизи его хотя бы десятую часть времени, назначенного для дежурства; многие из них готовы были бы скакать для этого на край света». Примерно в те же дни жена К. П. Победоносцева была на месте убийства Александра II. Домой она вернулась в слезах. Там беспрестанно служились панихиды. Плачущий народ не покидал набережной Екатерининского канала.

В городе не прекращались аресты. Государю стоило волноваться за свою жизнь, ожидая своего возможного убийцу из-за каждого угла. 11 марта К. П. Победоносцев, опасаясь за жизнь Александра III, давал такие рекомендации императору. Собираясь ко сну, царь должен был закрывать за собой все двери, причем не только в спальне, но и во всех прилегающих комнатах, вплоть до входной. Особо доверенный человек должен был специально следить за замками, чтобы внутренние задвижки у створчатых дверей были на месте. Каждый вечер надо было проверять, целы ли проводники замков. Ведь их можно подрезать. Наконец, каждый вечер надо заглядывать под стулья и под кровать: все ли там в порядке? Победоносцев настоятельно советовал, чтобы кто-нибудь из адъютантов императора ночевал вблизи от царя. Гатчина, где император жил с конца марта, стала напоминать тюрьму. Парк был оцеплен несколькими рядами часовых. Всюду были конные разъезды, секретные агенты. Никто не пропускался во дворец без особого билета с фотографией на обороте. Сам же император жил в уединении. Принимал посетителей лишь в среду и пятницу.

И в Петербурге вокруг дворцов прорывались рвы. Запрещалось ходить в непосредственной близости от царских резиденций. В окружении Александра III задавались вопросом, можно ли дальше жить в столице. Ответ часто давался отрицательный. Московские же славянофилы настойчиво призывали императора: «Пора домой», то есть в первопрестольную. По словам П. А. Валуева, «нигде настоящего правительства не видно и ни в чем направляющая и объединяющая правительственная идея не обнаруживается. Быстро катится шар по наклонной плоскости и натрескивается».

Общество же было наэлектризовано и остро реагировало на все происходившее. 29 марта был уже вынесен приговор народовольцам. Все шестеро обвиняемых были приговорены к повешению. В публике с возмущением говорили о выходке молодого философа В. С. Соловьёва, призвавшего в своей лекции помиловать цареубийц. Студенты в своем большинстве ему аплодировали. Однако были и те, кто желал расправиться со столь смелым философом. В любом случае Александр III не собирался следовать его совету.

3 апреля, в девятом часу утра, «по Литейному и Загородному тянутся две телеги. Впереди и сзади войска. Бьют барабаны. Следом – несметная толпа. На телегах привязанные спинами к лошадям сидят “цареубийцы”. Так написано мелом на досках, повешенных на груди каждого». Это были четыре мужчины, одна женщина (казнь Геси Гельфман была отложена ввиду ее беременности). «Семеновский плац. Виселица. Море голов. Веселое посвистывание снующих у Царскосельского вокзала паровозов». Осужденным завязывают руки за спиной, надевают черные мешки на голову. Дважды грузный Михайлов срывался с петли и с грохотом падал на помост. Пригодилась свободная веревка, предназначенная для Гельфман. Долго пришлось возиться с Рысаковым, который до последнего ждал помилования…

В начале апреля Лорис-Меликов чувствовал всю зыбкость своего положения. Он верил в свою силу, но ощущал все увеличивающуюся политическую мощь Победоносцева. «Беда в том, – говорил он, – что при чрезвычайной трудности нашего положения мы совещаемся в одно и то же время и с papa, и с maman (он разумел, очевидно, государя, себя и Победоносцева) и поневоле слушаемся то того, то другого».

М. Т. Лорис-Меликов не сидел сложа руки. 12 апреля он подал императору всеподданнейший доклад, в котором излагалась целая программа реформ. Министр внутренних дел предлагал меры по повышению эффективности полиции, реорганизации местной администрации, расширению полномочий органов местного самоуправления, обеспечению режима гласности для периодической печати, преобразованию податной и паспортной систем. Во имя решения этих задач следовало обеспечить единство правительственных учреждений и привлечь представителей общественности к разработке государственных решений.

У Победоносцева была другая программа. Следовало прекратить сходки в университете, которые организовали худшие студенты и худшие профессора. Надо было упразднить «говорильню», где это было возможно. А главное: «хорошие люди есть всюду; одно требуется: чтоб они почувствовали, что их поддерживает крепкая власть и твердая мысль: тогда все они ободрятся, а дурные элементы ослабеют».

К 21 апреля Лорис и его «партия» готовили наступление. Их раздражали частые визиты Победоносцева к царю, постоянные записки, которыми обер-прокурор «забрасывал» государя. Чтобы это поскорее прекратить, следовало изменить порядок утверждения Высочайших решений. На рассмотрение императора можно было выносить лишь те проекты, которые получили одобрение большинства министров. Фактически речь шла о создании объединенного правительства. Изначально император отнесся к этой мысли вполне сочувственно и предложил создать для обсуждения этого вопроса особую комиссию. Первым на ее заседании выступил Победоносцев. Он говорил в привычном для себя «плаксивом тоне», жаловался на тотальную страсть к наживе, отсутствие элементарной дисциплины среди населения, повальное пьянство. Почти все присутствующие дружно оппонировали Победоносцеву, настаивая на необходимости единства управления. Среди выступавших был и Д. А. Милютин. Он доказывал, что важно довести реформы до конца. «В каком же это направлении? – спросил император. – Уж не имеете ли Вы в виду увенчание здания конституцией? Я никогда не слыхал, чтобы отец мой, приступая к реформам, задавался такой мыслью».

Победоносцев не возражал против мнения большинства коллег, а император принял решение, что проекты, выносимые на рассмотрение императора, должны были первоначально изучаться на частном совещании министров (внутренних дел, финансов, военного, юстиции, народного просвещения, государственных имуществ, обер-прокурора Святейшего Синода, а в некоторых случаях и других руководителей ведомств).

Заседание закончилось через два с половиной часа. За это время настроение многих министров существенно изменилось. Д. А. Милютин был счастлив. И даже прослезился. Люди из круга Лорис-Меликова чувствовали себя триумфаторами. Они были уверены, что Победоносцев окончательно раздавлен. Поведение обер-прокурора Святейшего Синода только лишь это подчеркивало. Возвращаясь из Гатчины, Победоносцев подошел к Лорису, пожал ему руку, заявил, что жалеет о недоразумении, произошедшем 8 марта. Тогда он не боролся лично с ним, а просто высказывал свою точку зрения. Как сам писал обер-прокурор Святейшего Синода царю: «Обратное наше путешествие в вагоне было образцом непринужденного друг с другом обхождения, тогда как ехавши в Гатчину мы сидели по углам с угрюмым видом».

Вид на Гатчинский дворец под Санкт-Петербургом.

Вернувшись домой, Лорис-Меликов отсылал знакомым дамам записки о своей безусловной победе. Вскоре после заседания Лорис-Меликов и его близкие знакомые собрались вместе и с бокалом шампанского отпраздновали очевидный им успех. В тот вечер ими поднимался тост и за будущую конституцию. Вроде бы никто из посторонних этого не должен был слышать, кроме обслуживавших их лакеев, которые, правда, поспешили сообщить об этом заинтересованным лицам.

В обществе была уверенность: время Победоносцева подходило к концу. Вскоре должно быть сформировано правительство Лорис-Меликова. Великий князь Константин Николаевич сожалел, что ему в силу разногласий с новым императором приходилось уходить, когда в правительстве воцарилось столь единодушное и симпатичное ему настроение. Эту «всеобщую» радость Победоносцев оценивал так: «21-го числа Лорис-Меликов и Абаза ехали с волнением и страхом, которому я не видел основания, а вернулись из Гатчины с великим торжеством, которому я тоже не вижу основания».

Все ликовавшие не вполне осознавали, в чем была подоплека событий. Они не представляли, что это Победоносцев решал, кого пригласить на совещание, а кого нет. По сведениям бывшего министра финансов С. А. Грейга, именно тогда, 21 апреля, император «прозрел»: он понял, что Лорис-Меликов и его сторонники прежде всего борются за власть, интригуют против Победоносцева. Вроде бы император и прежде с некоторым подозрением относился к министру внутренних дел, который часто приезжал в Гатчину не с серьезными докладами, а ради «достижения популярности». Теперь же недоверчивость переросла в глубокую неприязнь. Грейг был прав. Как раз 21 апреля Александр III писал Победоносцеву: «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление. Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, этого не будет, я не допущу. Вряд ли, впрочем, я когда-нибудь убежусь в пользе подобной меры, слишком я уверен в ее вреде. Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма. Более и более убеждаюсь, что добра от этих министров ждать я не могу. Дай Бог, чтобы я ошибался. Не искренни их слова, не правдой дышат».

Впрочем, о триумфе «партии» Лориса говорили столь уверенно, что и сам Победоносцев в него был готов поверить. Он жаловался императору на великого князя Владимира Александровича, который находился под влиянием министра внутренних дел и никогда не показывал Победоносцеву «искреннего отношения». 23 апреля обер-прокурор писал царю, что наступило время определенно заявить о своих намерениях, особенно тогда, когда в обществе все чаще поговаривали о представительном правлении. Он приводил примеры манифестов Николая I, 14 декабря 1825 г. и 13 июля 1826 г., то есть вскоре после подавления восстания декабристов и казни пятерых из них. 25 апреля Победоносцев продолжал настаивать на том же самом: надо поскорее издать манифест, о котором он неустанно думал уже два дня. 26 апреля обер-прокурор, наконец, выслал царю проект манифеста. В этом документе и должна заключаться вся программа царствования. Победоносцев надеялся, что проект будет подписан 29 апреля.

О внутренних делах России говорили и за рубежом. В начале мая 1881 г. граф П. А. Шувалов сообщал, что, проезжая несколько дней назад через Берлин, он встречался с объединителем Германии, канцлером Отто фон Бисмарком, который был крайне недоволен Лорис-Меликовым. Он просил передать Александру III, что не стоит заигрывать с общественным мнением. Это погубит Россию. «Нужно надеть на руку железную перчатку и просто-напросто зажать рот всем крикунам, мечтающим о конституции». Шувалов отказался выполнять это поручение, будучи скорее согласным с Лорисом, нежели с «железным канцлером». Бисмарка это возмутило. В действительности же опасения канцлера Германии были напрасными.

Вечером 27 апреля Е. А. Перетц получил записку от К. П. Победоносцева. Тот выражал сожаление, что не может быть на заседании Государственного совета, так как срочно вызван в Гатчину к императору. Перетцу было крайне интересно, что же Победоносцев мог обсуждать с царем. Желая удовлетворить свое разыгравшееся любопытство, 28 апреля Перетц зашел к Победоносцеву перед обедом. Обер-прокурор был, как всегда, внимателен и любезен, но что-то все же изменилось в нем. Появились «некоторая важность и чувство собственного значения».

Вечером 28 апреля на квартире Лорис-Меликова на Фонтанке собралось совещание министров, которое как раз было созвано неделю назад решением императора. В конце заседания министр юстиции сообщил собравшимся о готовящемся манифесте. Особенно возмущался министр финансов А. А. Абаза. Он громко кричал, что император должен взять манифест обратно, что царь нарушил «контракт», который заключил с «партией реформ». Лорис-Меликов остановил Абазу. Тот же не успокаивался и спрашивал, кто же писал манифест. Победоносцев был вынужден ответить, что он. Минута была драматическая. Победоносцев поспешил удалиться. С тех пор некоторые от него отворачивались, не подавали руки. А кто-то в шутку именовал «Бедоносцевым».

Впрочем, и он сам, и император Манифестом были довольны. На следующий день его узнала и вся Россия:

«Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленного Родителя Нашего мученическою кончиной, а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления. Повинуясь воле Провидения и Закону наследия Государственного, Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса, пред Лицом Всевышнего Бога, веруя, что, предопределив Нам дело Власти в столь тяжкое и многотрудное время, Он не оставит нас Своею Всесильною помощью. Веруем также, что горячие молитвы благочестивого народа, во всем свете известного любовию и преданностью своим Государям, привлекут благословение Божие на Нас и на предлежащий Нам труд Правления…

К. П. Победоносцев. Художник В. А. Серов.

…Посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений. Да ободрятся же пораженные смущением и ужасом сердца верных Наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской Власти. Под сению Ее и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великие смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ее. Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, – к утверждению веры и нравственности, – к доброму воспитанию детей, – к истреблению неправды и хищения, – к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Родителем».

Партия М. Т. Лорис-Меликова потерпела сокрушительное поражение. 29 апреля он послал императору прошение об отставке. На следующий же день Александр III ответил: «Любезный граф Михаил Тариелович, получил Ваше письмо сегодня рано утром. Признаюсь, я ожидал его, и оно меня не удивило. К сожалению, в последнее время мы разошлись совершенно с Вами во взглядах, и, конечно, это долго продолжаться не могло. Меня одно очень удивляет и поразило, что Ваше прошение совпало со днем объявления моего Манифеста России, и это обстоятельство наводит меня на весьма грустные и странные мысли. Так как Ваше здоровье действительно сильно расстроилось за последнее время, то понимаю вполне, что оставаться Вам трудно на этом тяжком посту. Итак, любезный граф Михаил Тариелович, мне остается только одно: поблагодарить Вас от души за то короткое время, которое мы провели вместе, и за все Ваши труды и заботы. Искренне благодарный Вам Александр».

Нужно быстрее издать указ, в котором бы говорилось об отставке этих видных министров прошлого царствования, торопил императора Победоносцев. «Не извольте обманываться. С 29 апреля эти люди – враги Ваши». По оценке обер-прокурора Святейшего Синода, они должны были делать все во вред царю. И Абаза, оставаясь даже две недели министром финансов, мог привести к падению курса российских ценных бумаг. Да и Д. А. Милютин был озлоблен до крайности. Победоносцев не сомневался, что вся Россия радовалась Манифесту, Москва ликовала, готовила благодарность Его Величеству. Лишь чиновничество раздражено и в унынии, констатировал обер-прокурор Святейшего Синода.

М. Т. Лорис-Меликов. Художник И. К. Айвазовский.

По мысли императора, публикация Манифеста должна была совпасть с его приездом в столицу. «Я долго об этом думал, – писал Александр III брату Владимиру Александровичу 27 апреля 1881 г., – но многие отсоветовали, и министры все обещали мне своими действиями заменить Манифест, но так как я не могу добиться никаких решительных действий от них, а между прочим шатание умов продолжается все более и более и многие ждут чего-нибудь необыкновенного, то я решил обратиться к К. П. Победоносцеву составить мне проект Манифеста, в котором бы высказано было ясно направление делам, [которое] желаю я дать, и что никогда не допущу ограждения самодержавной власти, которую нахожу нужной и полезной России». «Теперь мы можем вздохнуть свободно, – констатировал М. Н. Катков. – Конец малодушию, конец всякой смуте мнений! Перед этим непререкаемым, перед этим столь твердым, столь решительным словом монарха должна, наконец, поникнуть многоглавая гидра обмана. Как манны небесной народное чувство ждало этого царственного слова».

Н. П. Игнатьев.

Вместо Лорис-Меликова министром внутренних дел был назначен видный дипломат и государственный деятель граф Н. П. Игнатьев. Вскоре после своего назначения он подготовил Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, опубликованное в августе 1881 г. Этот документ заметно расширял полномочия местных властей в деле защиты правопорядка и проведения карательной политики. Теперь губернаторы могли без суда ссылать подозреваемых в революционной деятельности, закрывать газеты и учебные заведения. Главное же заключалось в том, что отныне политические преступления могли судиться особым порядком: без участия присяжных и публики, в военно-окружных судах, склонных решительно бороться с проявлениями «крамолы». В результате действия этого законодательного акта значительная часть страны оказалась на чрезвычайном положении. Хотя оно и было временным, но его действие неоднократно продлевалось (вплоть до свержения монархии в 1917 году).

Впрочем, Игнатьев, в сущности, продолжал курс Лорис-Меликова. Новому министру внутренних дел, как и его предшественнику, было ясно, что одни репрессивные меры не могут снять противоречия и разрешить конфликты последних лет. Нужны были коренные преобразования. И чиновничество, теперь уже в лице Игнатьева, вновь вернулось к идее политической реформы. Министр внутренних дел давно находился под влиянием славянофильских идей и мечтал о возрождении подлинного самодержавия, чутко прислушивающегося к нуждам подданных. В этой связи он предложил учредить многолюдный законосовещательный Земский собор, который бы упрочил связь между царем и народом. По его мнению, это могло бы произойти во время коронации, в Москве, в Успенском соборе Кремля, где бы Александр III с амвона прочел манифест о созыве собора.

Эта инициатива вызвала крайнее (правда, вполне прогнозируемое) неприятие со стороны ближайших сотрудников императора, и прежде всего Победоносцева, который мобилизовал всю свою энергию и таланты, чтобы не допустить этой, по его мнению, опасной затеи. Пробыв всего год на своем посту, Игнатьев был смещен, на его место был назначен граф Д. А. Толстой. «Имя графа Толстого само по себе уже есть манифест, программа», – писал Катков. С этим легко было согласиться. В обществе ненавидели Толстого как бывшего министра народного просвещения и обер-прокурора Святейшего Синода. Он прочно ассоциировался с реформой гимназии, где теперь все было подчинено изучению мертвых языков – латыни и греческого. По мысли Толстого, это многотрудное занятие должно было уберечь гимназистов от революционных идей. Лорис-Меликов считал увольнение Толстого с должности министра народного просвещения в 1880 г. одним из самых значимых достижений своего «правления». Узнав об этой отставке, даже малознакомые люди на улицах Петербурга приветствовали друг друга словами «Толстой смещен». Теперь же Толстой вознесся куда выше своего прежнего положения. Это предвещало новый политический курс.

Частная жизнь

Художник А. Н. Бенуа так вспоминал о своей встрече с императором Александром III в 1889 г.: «Меня поразила его “громоздкость” – как-никак величие. До тех пор мне очень не нравилось что-то “мужицкое”, что было в наружности государя, знакомой мне по его официальным портретам… И прямо безобразной казалась мне на этих портретах одежда (мундир) государя – особенно в сравнении с элегантным видом его отца и деда… Но вот в натуре обо всем этом забывалось, до того само лицо государя поражало своей значительностью. Особенно поразил меня взгляд его светлых (серых? голубых?) глаз. Проходя под тем местом, где я находился, он на секунду поднял голову, и я точно сейчас испытываю то, что я тогда почувствовал от встречи наших взоров. Этот холодный стальной взгляд, в котором было что-то грозное и тревожное, производил впечатление удара. Царский взгляд! Взгляд человека, стоящего выше всех, но который несет чудовищное бремя и который ежесекундно должен опасаться за свою жизнь и за жизнь своих близких! В последующие годы мне доводилось несколько раз быть вблизи императора, отвечать на задаваемые им вопросы, слышать его речь и шутки, и тогда я не испытывал ни малейшей робости. В более обыденной обстановке… Александр III мог быть и мил, и прост, и даже… “уютен”. Но в тот вечер в Мариинском театре впечатление от него было иное… странное и грозное».

При этом никто не подозревал наличия у императора большого ума и великих способностей. Даже симпатизировавшие ему лица отмечали весьма скромные дарования Александра III. Безмерно восхищавшийся царем государственный деятель (а в 1892–1903 гг. министр финансов) С. Ю. Витте вспоминал: «Александр III был совершенно обыденного ума, пожалуй, можно сказать, ниже среднего, ниже средних способностей и ниже среднего образования». По мнению Витте, это нисколько не умаляло достоинств царя, у которого был великий «ум сердца». В чем-то схожую характеристику дал императору весьма информированный придворный, приближенный великого князя Константина Николаевича генерал А. А. Киреев: «Вообще у него нет не только того “лоска”, которым отличался его отец, нет и его знаний, может быть, и ума… и тем не менее, когда с ним разговариваешь, чувствуешь, что имеешь дело с силой, чувствуешь, что есть нечто серьезное, что нелегко поддается. Этого чувства я никогда не ощущал, разговаривая с покойным Александром II».

Многие отмечали непреклонность воли императора. По словам Витте, император был последний истинный самодержец. В этом утверждении заключалось известное преувеличение. Александр III часто сомневался, не был уверен в своих решениях. Он предпочитал полагаться на мнения ближайших сотрудников, которым привык доверять. Действительно, император мог быть весьма резок, говоря о том или ином человеке. Но высказать то же самое в лицо критикуемому чиновнику или общественному деятелю он порой не решался. Тот, кто знал эту характерную черту государя и желал сменить его гнев на милость, без особых опасений добивался личной аудиенции у царя, в ходе которой император обычно был в высшей степени обходителен и деликатен.

Государь был несуетлив, не любил ничего показного, не ценил театральных поз и высоких фраз. Он не выносил, когда его пытались поцеловать в руку. И в этом случае порывисто отдергивал ее. Александр III в отличие от отца обращался ко всем своим подданным на вы. Для Александра II и его братьев обращение на ты было своего рода милостью представителя царствующего дома. Александр II говорил «вы» только малознакомым лицам, к которым не испытывал симпатии. Сын же его отказался от этого обычая, демонстрируя таким образом свое уважение ко всем, к кому обращался. Единственное исключение он делал для графа И. И. Воронцова-Дашкова, с которым его связывали давние товарищеские отношения. И по отношению к прислуге император был подчеркнуто вежлив. Чинов свиты всегда называл по имени и отчеству, а не по фамилии, как это было заведено при дворе его отца. На встречах или же перед завтраком государь с женой обходили всех присутствующих и подавали всем руку. Этот обычай ушел с воцарением Николая II.

Иностранные биографы Александра III удивлялись, что император, в чьих жилах текла преимущественно немецкая кровь, испытывал неприязнь ко всему немецкому, подчеркивал свою «русскость», национальный характер своего царствования. В ближайшем его окружении говорили только по-русски. Император беседовал по-французски лишь с женой. Правда, делал это плохо, с сильным русским акцентом. Императрица же не стеснялась говорить по-русски с теми, кто не владел иностранными языками в должной мере. Видимо, по настоянию супруга со своими детьми она общалась только по-русски. На нем Мария Фёдоровна говорила с сильным акцентом, но при этом правильно и свободно.

Показательно, что Александр III больше всех прочих царей в XIX в. любил Москву. В этом он сильно отличался и от отца, и от деда. Император часто мечтательно говорил о своем желании пожить в Москве, провести там хотя бы Страстную неделю, встретить Пасху. Но в данном случае этот не слишком реалистичный план не находил сочувствия со стороны супруги.

Из всех загородных резиденций царская семья предпочитала Гатчину. До Александра III здесь подолгу жил только Павел I. Лишь иногда тут бывал Николай I. Александр I не был ни разу, Александр II изредка приезжал сюда поохотиться. Гатчина была тихим и скучным столичным пригородом с заброшенной царской резиденцией. Петербургская аристократия не спешила покупать здесь дачи даже после того, как здесь обосновался император. Помимо этого, Александр III, облюбовав Гатчину, поступил вопреки суевериям: несчастная судьба Павла I его не смутила.

Тихая жизнь за городом чередовалась с вынужденными торжественными выходами и балами. У самодержавия был свой парадный фасад, неизменно производивший сильное впечатление на любого стороннего наблюдателя. Миссис Лотроп, жена чрезвычайного посланника США в России, свое письмо от 6 февраля 1886 г. посвятила придворному балу в Зимнем дворце. На нем присутствовало 2400 гостей. Из них около 2000 сели ужинать. «Пройдя анфиладу роскошных залов, мы вошли в бальный зал, в одном из углов которого было место, предназначенное для дипломатического корпуса. Это длинный зал, украшенный прекрасными растениями и освещенный электричеством. Лампы накаливания были только что введены в употребление и подключены к огромным люстрам, призмы которых сверкали подобно бриллиантам. Свет был очень ровным и подобающим обстановке, присутствующие не выглядели мертвенно-бледными. Напротив нас за проходом располагались первые дамы русской империи. Они, конечно, были прекрасно одеты и все в великолепных драгоценностях, что делало эту группу чрезвычайно блестящей. Офицеры, сановники и дипломаты – все, кроме нас, были в форме. Мундиры весьма красивые, не гнущиеся от золотого шитья, и все, как помню, украшенные орденами, иные были покрыты ими – широкими лентами и орденскими знаками». Все поджидали императора. Открылись огромные двери, и в зал вошли высшие сановники страны, а затем и сам император с императрицей в окружении наследника престола, великокняжеской семьи, пажей. Зазвучал полонез из «Жизни за царя». Процессия сделала тур по залу. Затем начались танцы. Император вальсировал с женой британского посла, а затем прогуливался по залу, обмениваясь репликами с гостями. Это был «высокий мужчина, величественный и властный. Не похоже, чтобы он был опечален, испуган или подавлен заботами и величием своего положения».

Александр III играл определенную роль, завещанную ему отцом, в действительности испытывая раздражение от приемов, балов и помпезных залов. Император неизменно для жизни выбирал низкие, маленькие комнаты на верхних этажах здания, часто предпочитая антресоли. Их он облюбовал и в Аничковом, и в Зимнем, и в Гатчинском дворце. В больших залах устраивались лишь приемы. Однако они случались нечасто. Александр III предпочитал уединение, что, правда, можно оценивать по-разному. По словам А. Н. Бенуа, «Александра III заела склонность к семейному уюту, к буржуазному образу жизни». В отличие от отца у императора не было коллекции мундиров. Дома он ходил в тужурке. Одежду обычно донашивал до дыр. Александр III любил физическую работу: с удовольствием пилил дрова, разгребал снег, занимался греблей в Гатчинском пруду.

Император был весьма умерен в еде. Любил простую пищу: например, поросенка под хреном, соленые огурцы. Вопреки распространившимся слухам не слишком злоупотреблял выпивкой. Вино пил сравнительно редко. Из всех вин отдавал предпочтение мадере. За столом чаще всего пил квас. Иногда смешивал его с шампанским. Много пил ледяную воду, постоянно жалуясь на мучившую его жажду.

Александр III был весьма экономен, следил за расходами двора. Как-то беседуя с К. П. Победоносцевым, император очень удивлялся, что гости «уничтожили» слишком много фруктов во время приема. Получалось, что один человек съел сразу несколько фруктов. Александру III это казалось неправдоподобным. Победоносцев поспешил успокоить государя. Он сам съел один апельсин, один взял с собой и еще прихватил грушу для приемной дочери. Так многие делали, привозя домой «царские гостинцы». Это объяснение вполне удовлетворило императора, который уже начал подозревать своих сотрудников в необоснованных растратах.

Александр III пытался сэкономить и на своей постоянно расширявшейся «фамилии». Расходы на нее должны были существенно расти, что никак не могло устроить государя. В том числе и в этой связи было принято решение изменить Учреждение об императорской фамилии, утвержденное еще Павлом I в 1797 г. Теперь правнуки императора становились не великими князьями, а князьями императорской крови. Соответственно, государственная казна существенно экономила на их содержании.

Александр III на охоте. Художник М. Зичи.

В отличие от большинства Романовых император не любил военные смотры, скучал на маневрах. По выражению придворного врача Н. А. Вельяминова, его мало занимали «игры в солдатики». Александр III не был мастером верховой езды, что некоторые ставили ему в вину. Более того, он даже страшился лошадей. Впрочем, царю с его могучим телосложением трудно было подобрать достойного коня. Зато его большой интерес вызывало вооружение и довольство солдат. В годы царствования Александра III солдатский мундир стал более дешевым и удобным. Теперь он более походил на традиционный русский костюм: поддевку с широкими панталонами и высокими сапогами. В армии на эполетах и погонах появился вензель имени императора, исполненный славянской вязью. На воинские знамена вернулся Лик Спасителя, а на древки – восьмиконечный крест. И все же важнее было то, что в годы правления Александра III прошло перевооружение армии. Она была оснащена новым стрелковым оружием, полевой и крепостной артиллерией. В 1891 г. был утвержден образец трехлинейной винтовки С. И. Мосина, которая стала внедряться в армию. При обучении же солдат теперь наибольшее внимание уделялось стрельбе, а не строевой выучке. Император очень любил море и интересовался проблемами военного флота. Неслучайно при нем была разработана масштабная программа судостроения на 1882–1900 гг. За время царствования Александра III было спущено на воду 114 боевых кораблей, в том числе 17 броненосцев, 10 крейсеров, 14 канонерских лодок.

Император не любил и балы. Терпел их только ради супруги. Светским вечерам он предпочитал охоту и рыбалку. Больше всего любил охотиться в польской Спале и Беловежской пуще, прежде всего на оленей, а также на медведей, волков, лисиц… При этом он не был настоящим охотником. Порой пропускал зверя, не стрелял в него, а лишь любовался пробегавшим оленем. Александр III был нетерпим к тем случаям, когда его товарищи по охоте били молодых зверей, а тем более маток.

Охотясь в Спале, недалеко от Варшавы, Александр III немало времени проводил в Польше, чувствуя там себя как дома. Он с уважением относился к местному населению, приглашал к себе соседей-поляков, охотился с ними. Частым его гостем был местный ксендз, который был метким стрелком и знатоком охоты. Примечательно, что в частных беседах с соседями Александр III признавал справедливость многих польских обид, но не считал возможным жертвовать тем, что считал национальными интересами самой России.

Царь любил и рыбалку, в особенности в финских шхерах. В своем дневнике он вел детальные подсчеты, сколько им было поймано щук, окуней, плотвы, язей, налимов и др. Именно за удочкой застал Александра III министр императорского двора: «Ваше Величество, в Европе может разразиться война». Ответ получил большую известность: «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может подождать». Но и в дни охоты и рыбалки к императору непременно приезжал фельдъегерь с бумагами, над которыми приходилось сидеть до поздней ночи.

Царь за работой

Александр III весьма ответственно относился к своим обязанностям. Управляющий делами Императорской главной квартиры О. Б. Рихтер говорил: «За много лет, что я управляю комиссией прошений на Высочайшее имя… я не помню случая, чтобы посланный мною государю с вечера портфель с бумагами не был возвращен мне на следующее утро с исполненными делами». Обычно весь день императора уходил на встречи и приемы. Александр III работал с бумагами преимущественно ночью. Ему приходилось знакомиться с отчетами министров, главноуправляющих, губернаторов, генерал-губернаторов, командующих войсками и др. Император подписывал около 40 тысяч бумаг в год.

Обычно Александр III уходил к себе в кабинет около 9 часов вечера. По настоянию императрицы он дал слово работать «лишь» до 3 часов ночи. В это время камердинер должен был докладывать царю, что следовало заканчивать работать. Если же царь не обращал на это внимания, камердинер докладывал вторично. В третий же раз он просто тушил свет, несмотря на все протесты государя. Вставать же императору приходилось рано: ведь доклады министров нередко начинались уже в 9 часов утра. При этом, выслушивая министров, император не любил принимать решений в ходе личных аудиенций. Обычно он оставлял у себя министерские бумаги и работал с ними ночью.

Рабочий кабинет императора Александра III в Гатчинском дворце.